Последний мученик

1.1. Морок и голубь

Каково это — каждую ночь погружаться в обволакивающую пустоту? После закрытия глаз таинственным образом происходит перемещение в другую реальность — реальность, лишённую света и надежды. Она будто поглощает своей неизведанной пустотой, охватывая с ног до головы, словно вязкий туман, от которого невозможно укрыться. Так и манит, чтобы попавший в неё человек прислушался, став с ней одним целым.

— Я сплю? Или так выглядит смерть? — сам себе задал вопрос Матфей, голос его дрогнул в безмолвии тьмы.

С каждым разом становилось чуть холоднее, чем обычно. Вокруг лился туман, объятый чужим присутствием, а самое страшное заключалось в осознании собственной беспомощности. Вдали слышался хриплый и слегка мерзкий голос, уже в который раз издающий непонятные звуки — то ли далёкое шипение змеи, то ли чтение какого-то древнего смертельного заклинания, бесконечно повторяющегося, будто заевшая пластинка.

«Если хочешь что-то сказать, так почему бы не сказать так, чтобы стало понятно?» — подумал Матфей. И действительно, нет никакого смысла говорить загадками, если слушающему абсолютно не понятно ни единого слова. По крайней мере, ему именно так и казалось.

— Я разрешаю тебе говорить! — внезапно прогремел новый голос, который уже не был похож на первый. Он звучал как рычание льва, распространяющееся на всю долину, сотрясая саму ткань сна. Его интонация не просто говорила — она приказывала, словно прямо сейчас царь обращается к своим подданным, требуя беспрекословного подчинения.

Но, несмотря на одобрение, хриплый голос прекратил издавать какие-либо звуки и внезапно замолчал.

— Он… боится? — задался вопросом Матфей, однако ответа не последовало. Тишина давила, словно могильная плита.

— Я? Боюсь?! — внезапно послышалось хриплое возмущение, в нём клокотала ярость. По всей видимости, сказать, что он кого-то боится, являлось самым грубым оскорблением. — Я не имею такого чувства, как страх, в отличие от вас, смертных тварей.

— Но всё же ты боялся вновь заговорить после разрешения, — чётко подметил Матфей. — В любом случае, что всё это значит? Который раз я погружаюсь в этот сон и не могу ничего понять.

— Придёт время, и ты своими же глазами увидишь свершаемое.

Не успев произнести ни малейшего звука, сон прервался, а по спине каплями тёк пот, прилепляя футболку к телу. «Что за время должно наступить? Может, это просто выдумка? И зачем вообще нужен этот мгновенный, непонятный сон?» — стал размышлять Матфей, пытаясь унять дрожь в руках.

Можно подумать, что это действительно всего лишь неудачная фантазия мозга, часто кипящего после очередных терзаний самого себя. Однако каждую ночь происходит одно и то же, даже время пробуждения такое же — 03:00. Странно полагать, что это банальное совпадение, ибо так часто оно происходить никак не может. Тем более сегодня особенный сон: наконец-то произошёл какой-то прогресс, хоть и малопонятный, но ощутимый, как первый луч рассвета в кромешной тьме.

Перекрестившись и прочитав «Отче наш», Матфей перевернулся на другой бок в надежде вновь уснуть (уж больно интересно ему стало, что всё это значит). Но попытка не увенчалась успехом. Спустя около получаса, когда бок уже перестал чувствоваться, стало ясно, что сна в эту ночь ждать не стоит. Жена спит, и тревожить её опасно; в телефоне особо делать нечего — значит, нужно вставать и совершать молитвенное правило.

Матфей удалился в соседнюю комнату, открыл молитвослов и до самого утра молился вполголоса. Все ли слова понимал — известно лишь Богу. Когда читаешь ежедневно одно и то же правило, то волей-неволей произносишь слова молитвы автоматически, позволяя разуму прогуляться по событиям прошедшего дня или обдумать новые решения, найти ответы на мучающие вопросы.

Матфей с женой жили в небольшой квартирке, полученной от его отца. Особо никогда не пиршествовали, но и от голода не умирали. Рацион их питания часто составляли каши да макароны, потому поститься не составляло труда. На банковской карте были деньги, но их часто хватало впритык, без каких-либо излишеств. Вроде и найдётся лишняя копеечка, а вместе с ней то отопление подорожает, то жена болячку подхватит, то одежда порвётся. Про путешествия или развлечения и говорить не стоит. Дай Бог выберутся куда-то за город на отдых и обратно домой. Для современного человека отказ от турне является настоящим трауром, однако семья Преображенских (такая фамилия у Матфея) не отличалась желанием часто выходить из дома.

Наступил рассвет. С первыми лучами солнца за окном начали щебетать птицы, за которыми раньше усердно наблюдал кот по имени Рыжик, пока у Матфея не началась аллергия и Преображенские не отдали кота в приют.

Внутри квартиры был не сказать что порядок, но уж точно не бардак. Некоторые вещи лежали на полу, так как на всю квартиру был лишь один шкаф. На стенах висело пару картин, покрытых пылью, маленький телевизор, более расцениваемый как раритет и отголосок прошлой эпохи, ведь в современном мире его вытеснили более удобные технологии. Повсюду валялись листы с напечатанными нотами, возле окна стоял синтезатор, часто звучащий скучными вечерами. Пара тумбочек, диван и прочее по мелочи. В комнате висел красный уголок с множеством икон и духовной литературой. В квартире ежедневно царил запах вкусного ладана, который Матфей приносил с храма и возжигал ежедневно, наполняя пространство тихим благоговением.

— Снова тот же сон? — прозвучал тихий женский голосок за спиной у Матфея. Это была его жена — Лиза. Мудрая и строгая девушка, наполненная любовью к своему мужу. Во всех трудных ситуациях можно было рассчитывать на её поддержку и заботу.

— Да, — ответил Матфей, взглянув на Лизу через плечо. — Всё такое… странное что ли… Я стал понемногу уставать от этого…

— Что ты имеешь в виду? — обеспокоенно спросила Лиза, в её глазах читалась тревога.

— Ну вот представь, что каждый день неизвестный человек тарабанит тебе в дверь со всей силы, а глядя в глазок ты никого не замечаешь. Что бы ты сделала?

— Позвонила в полицию или… установила бы камеры в коридоре.

— А если полиция не отвечает, а камеры не продаются, что тогда? — повышенным тоном произнёс Матфей, в его голосе звучала безысходность.

— Преображенский, ты меня последнее время пугаешь. Эти сны сводят тебя с ума. То ли ты дурак обыкновенный, то ли требуешь зарядить в тебя чем-то тяжёлым! — сложив руки на груди и нахмурив брови, Лиза дала понять, что необходимо заканчивать страдать.

— Тяжёлым?.. — переспросил Матфей, сбавив громкость общения, в его взгляде мелькнуло отчаяние.

— Да, тяжёлым! Желательно горячим утюгом. А пока этот поступок остаётся лишь в мыслях, тебе следовало бы начать собираться на службу! — приказным тоном сказала Лиза, указывая пальцем на поглаженные со вчерашнего дня вещи.

Конечно же, никаким утюгом Лиза бросаться не стала бы ни за что на свете. Однако в некоторых моментах общения с Матфеем она осознавала, что настал момент проявить лёгкую жёсткость и поугрожать, дабы муж не расслаблялся. И это имело свои плоды. Чудодейственной силой любое нытьё прекращало своё существование, и всё возвращалось в тонус.

Собрав силы в кулак, они направились в храм, где Матфей служил диаконом, а Лиза пела на хоре. Сегодня приезжает новый архиерей, служба должна быть на высшем уровне.

К сожалению, в последнее время численность священников заметно опустилась ниже нормы. В далёком прошлом было построено множество храмов, но людей больше не стало. Быть православным стало немодно. Веру заменили на гаджеты и прочие развлечения, отрывающие человека от реальности. СМИ любят для своей выгоды акцентировать внимание на плохих новостях, но журналисты даже не подозревают, насколько это вредит человечеству. А может, и знают об этом, но писанина в виде позитивных новостей не приносит доход в карман. К слову, люди сами выбирают, что им читать и чему верить. Наверное, скучно жить в мире, где всё хорошо и радостно. По крайней мере, греховная сущность человечества считает именно так. Требуется больше крови и зрелищ. Убийства, террор, пандемии, войны, страх перед будущим — все эти темы висят в заголовках новостных статей. Казалось бы, безобидные вещи — ты ведь просто читаешь, но реальность совсем другая. Люди стали терять надежду на любое будущее и часто стали замыкаться в себе, будто растворяясь в пустоте. В связи с этим ушла и любовь из сердец. Мир одичал и стал терять смысл своего существования. Тяжело не впасть в депрессию и малому количеству священников, ведь ненависть происходит не только за вратами храма, но и внутри него.

Отец Матфей часто вспоминал семинарские годы. Он их характеризовал как «золотые времена». Количество студентов варьировалось от десяти до двадцати человек — крайне малое количество, подчёркивающее духовный упадок людей, повлияло на массовое закрытие семинарий и академий, в своё время открывавшихся практически в каждом городе. Теперь со всей страны находилась лишь одна академия и парочка семинарий, тоскливо ожидающих часа своего закрытия.

Однако раньше не было так грустно. Хоть количество братий было крайне скудным, внутри семинарских стен царили любовь и взаимопонимание. Учебный день расписан на каждую минуту, и ежедневно приходилось взаимодействовать с остальными братиями, которые имели свои интересы и отличающийся характер. Были и споры, и разногласия, порой дело доходило и до кулаков, однако все неурядицы заканчивались примирением. Сейчас каждая история из семинарии откликается в сердце тёплыми воспоминаниями, ведь помимо трудных моментов семинарские годы наполнены радостными и весёлыми мгновениями: прогулами пар из-за неотпускающего сна, «прятками» от дежпомов, тайными собраниями после отбоя — всё это и многое другое является неотъемлемой частью семинарии. Можно много вспоминать об этих годах, особенно за чашечкой чая или чего покрепче, но это совсем другая история, требующая много времени и душевного тепла.

Прошёл год со дня выпуска. Кажется, что так мало времени, но даже за день может произойти столько вещей, что не успеешь моргнуть глазом. Семинария уже расформирована, братия разбежались по разным епархиям: кто-то принял сан и служит у престола в качестве священника или диакона, кто-то стал епископом и управляет епархией, а кто-то, увы, так и не сподобился принять сан. За это время изменился глобально и весь мир. Вне семинарских стен приходится сталкиваться с реальностью под названием «жизнь». Вокруг стало гораздо меньше красок и позитива, всё человечество словно уснуло в ожидании ближайших мировых изменений и нового порядка…

Звон колоколов перебил мысли отца Матфея. Приближался новый митрополит. Новое руководство всегда означало изменение определённых аспектов жизни каждого клирика. Однако в связи с нехваткой духовенства крайне редко происходили переводы настоятелей на другие приходы.

Стоит отметить, как было сказано ранее, ненависть горит не только за вратами храма, но и внутри него. Сердца священников окаменели настолько, что не осталось абсолютно никакого почитания и уважения к епископу. Настало время начаться суду с дома Божьего. Если в душах священников царствует зло и лукавство, то что же творится в сердцах остальных людей?

Громким возгласом «Премудрость!» началась архиерейская служба. Больших хоров, как раньше, уже нигде не найдёшь. Приходится довольствоваться малым: пара женщин-самоучек; дай Бог найдётся бас и, может, кто-то из представителей молодого поколения с ещё не оформившимся голосом. К великой радости, Лиза умела не только петь, но и командовать людьми. Под её руководством хор старался каждую службу исполнить песнопения разных композиторов: от Бортнянского до Чеснокова и Архангельского.

Лицо нового митрополита было одновременно и добрым, и строгим, вселяя трепетное спокойствие. Седая длинная борода, аккуратно зачёсанные назад волосы на голове, полненькие щёки, суровый взгляд, нос картошкой и нежная отцовская улыбка. Звали его Симеон, в честь праведного Богоприимца. Отроду ему было шестьдесят лет. Образования, помимо семинарского и академического, у него не было. В юном возрасте он принял решение уйти в монастырь и посвятить жизнь Богу. Родители были в недоумении от данного выбора, но в конечном итоге смирились и приняли выбор сына.

Хоть храм был полупустой, складывалось ощущение, что сами ангелы невидимо стояли посреди тех немногочисленных прихожан и восхваляли в молитвах Бога.

Служба прошла крайне легко, и наступило время подходить брать благословение у епископа. Большинство священников

натягивали с трудом на свои лица поддельные улыбки, стараясь показать, насколько они «рады» видеть новоприбывшего архиерея.

Из пономарей в храме был лишь один Витька — десятилетний парнишка со светлыми, вечно растрёпанными волосами. Он частенько приходил на службы и, кажется, вовсе не умел молчать: то спросит священника, почему свечи ставят именно у этой иконы, то поинтересуется, куда деваются огарки, то вдруг задумается вслух, сколько ангелов поместится на кончике иглы. Священники лишь вздыхали, качали головами и отправляли его в пономарку — «чтобы не смущал братию и не отвлекал от молитвы».

К диакону Матфею Витька, по непонятным причинам, питал особую дружбу. Может, потому, что тот был самым молодым из священнослужителей — и Витьке легче было найти с ним общий язык. Но главное — Матфей единственный не отчитывал парнишку за каждую мелочь, а порой и подмигивал ему, когда никто не видел.

— Дорогие отцы, я рад прибыть к вам и возглавить нашу кафедру, — обратился владыка Симеон к клиру, его голос звучал ровно и властно. — Надеюсь, мы с вами найдём общий язык и, как истинные христиане, будем усердно совершать молитвы для нашего спасения. Думаю, мы с каждым из вас познакомимся ещё поближе, но немного позже.

Взгляд архиерея, тяжёлый и проницательный, остановился на Матфее, словно невидимой рукой подзывая к себе.

— Отец Матфей, подойдите поближе, — произнёс епископ, чуть повысив тон.

Матфей шагнул вперёд, чувствуя, как внутри всё сжалось от недоброго предчувствия.

— Не знаю, новость это для вас или нет, но вы станете протодиаконом, — спокойно объявил Симеон. — Но не стоит переживать, в этом нет ничего страшного.

Матфей на мгновение замер, потом нервно сглотнул:

— Но… владыка, я же молод, — его голос дрогнул. — Я понятия не имею, как служить с епископом…

Симеон резко приподнял бровь, его взгляд стал острым, почти колючим:

— Неужели вы сомневаетесь в правильности решения архиерея?

Матфей почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он поспешно склонил голову:

— Никак нет, владыка! Как благословите… — произнёс он смиренно, но в душе бушевала буря: он не понимал, рад он этому назначению или напуган.

— Вот и славно, — губы Симеона тронула едва заметная ухмылка. — Все остальные вопросы, отцы, попрошу обговаривать в моём кабинете с глазу на глаз.

Выйдя на амвон, Симеон начал проповедь. Его голос, спокойный и монотонный, заполнил храм, каждое слово звучало весомо и чётко. Особо подчеркнул владыка увеличение обмана в современном мире:

— Не обманывайтесь и не позволяйте лжи иметь верх над собой, — произнёс он, и в тишине храма его слова прозвучали особенно грозно. — Всякое слово, сказанное в разрез со Священным Писанием, есть от лукавого. Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби. Аминь.

После того как епископ покинул храм и уехал, Матфей невольно стал ловить на себе взгляды клириков, злобно перешёптывающихся у него за спиной.

— Вы только посмотрите — протодиакон митрополии. Надо же, какая честь! — послышалось из уст одного священника.

— Да вы теперь крысёныш архиереский, не так ли? Теперь он всё будет знать о нас, — с надменным взглядом обратился к отцу Матфею настоятель храма, протоиерей Николай.

Сам по себе он мало что из себя представлял. Упиваясь своим высоким статусом, для него весь клир был буквально сборищем недостойных людей. Напоминал он фарисея, который благодарил Бога, что он не такой, как тот мытарь в углу. Весь его диалог упирался в собственное эго и строился исключительно на унижении и насмешках над подчинёнными. Лысая голова, которая постоянно отражала падающий свет с окна, борода слегка плешивая, большой лоб, на котором располагался небольшой и слегка продолговатый шрам, брови кустистые, угрюмый нос, карие глаза выпучены, прямо как у голодной собаки, готовой сожрать того, кто посмеет отнять кость из её рта. Весь горделивый взгляд отца Николая прямо и намекал, что он и только он имеет полноту власти над любым человеком, приходящим в его храм.

Матфей значительно отличался от него внешне и внутренне. Взгляд его был чрезвычайно спокойным и решительным, хоть иногда виднелась слабина. Глаза зелёные, худощавое телосложение, русые волосы, подстриженные в удлинённый полубокс со слегка выбритыми висками и затылком, ровные брови, небольшая лопоухость, маленькая бородка, аккуратный нос и вырисовывающиеся во время улыбки ямочки на слегка румяных щеках.

Возраст Матфея не соответствовал его мыслям. В двадцать три года мало кто задумывается о чём-то более глубоком, чем тусовки и измерение денежного состояния. Однако у Матфея были абсолютно другие ценности. Он обзавёлся уже женой, не стремился к материальным благам и не желал себе власти и почитания. Первое впечатление от знакомства с ним у всех было разное: одни видели в нём наивного мальчишку, другие — просто весёлого парня, и лишь некоторые знали, насколько серьёзным и преданным он может быть.

Матфей сталкивался уже с осуждением со стороны людей. Чего греха таить, люди осуждают его чуть ли не каждый день, хоть в лицо этого и не говорят. Доказывать что-либо не имело смысла, уж тем более оправдывать себя, однако обида всё равно постепенно нарастала.

«Не пойму, почему против меня так ополчились, причём уже не в первый раз?» — подумал про себя Матфей, еле сдерживаясь, чтоб не высказаться о накипевшем. Хотелось бы прямо сейчас развернуться и зарядить настоятелю меж глаз, да так, чтоб звёздочки пошли. Стиснув зубы и сжав кулаки, Матфей остановился. Уж было собирался предпринимать какие-то действия, но в голове мельтешило лишь одно слово: «Оставь!»

«И ведь действительно, — подумал диакон, — ну прилетит ему от меня, дальше-то что? Ещё больше обвинений, пойдут слухи, тонны ненависти и, в конечном итоге, запрет в служении. Он не стоит моего внимания».

Не сказав ни слова, Матфей разоблачился и направился к выходу из храма, по пути краем уха слушая обвинения в свою сторону.

— Смотрите-ка, наш новоиспечённый протодиакон уже и уходить изволит! — едко бросил один из священников, нарочито растягивая слова.

— Да пусть идёт, пусть идёт, — подхватил другой, с кривой усмешкой. — Теперь ему с нами, грешными, и водиться-то не положено. Небось, владыка Симеон его к себе в советники возьмёт, будет шептать ему на ухо, кто тут чего не так сделал…

Матфей стиснул зубы, но не обернулся. Он шёл к выходу, чувствуя на спине эти колючие взгляды, словно сотни невидимых иголок впивались в кожу. В груди клокотала буря: обида, гнев, растерянность — всё смешалось в один горячий ком, подступающий к горлу. Но он знал: ответный выпад только усугубит ситуацию.

Выйдя на паперть, он глубоко вдохнул свежий утренний воздух. Солнце уже поднялось высоко, заливая всё вокруг золотистым светом, но Матфею казалось, что вокруг сгустились сумерки. Он остановился, оперся рукой о холодную каменную колонну храма и закрыл глаза.

«Господи, — мысленно взмолился он, — дай мне сил и мудрости. Не позволь озлобиться, не дай поддаться гордыне или отчаянию. Ты видишь всё, Ты знаешь, что творится в сердцах этих людей. И в моём сердце тоже…»

Где-то рядом зачирикала воробьиная стайка, беззаботно прыгая по брусчатке. Этот простой, живой звук вдруг отрезвил Матфея. Он открыл глаза и посмотрел на птиц. «Вот они — не знают ни зависти, ни злобы, — подумал он. — Просто живут, радуются солнцу, ищут зёрна… А мы, люди, созданные по образу и подобию Божию, порой опускаемся ниже их в своих страстях».

Он перекрестился, расправил плечи и направился к дому. Нужно было собраться с мыслями, помолиться, найти в себе силы принять новое послушание с миром в душе.

По дороге он невольно вспомнил свой последний сон. «Придёт время, и ты своими же глазами увидишь свершаемое…» — прозвучали в памяти слова таинственного голоса. Что это могло значить? Связано ли это с его новым назначением? Или это просто продолжение той мистической игры, которую ведёт с ним подсознание?

Матфей покачал головой. Сейчас не время разгадывать загадки снов. Реальность была куда более насущной: недоброжелательство собратьев, непростое служение, ответственность перед архиереем. И главное — необходимость сохранить чистоту сердца и верность Богу среди всех этих испытаний.

Дома его уже ждала Лиза. Внешние черты лица отображали девственную красоту. Глаза цвета неба, длинные волосы каштанового цвета, ямочки на щеках, острый нос и строгий взор. Телосложение худенькое, красивая фигура, рост невысокий примерно полтора метра с кепкой. Из-за маленького размера в её сторону летело много шуток от Матфея, однако, потом в сторону Матфея летело полчища кулаков. Отличительным качеством Лизы был её вспыльчивый характер. Мало кто хотел её злить, иначе можно было получить по первое число. Она молча подошла, положила руку на плечо и заглянула в глаза. В этом взгляде было всё: и тревога, и поддержка, и безмолвное обещание быть рядом.

— Ну что, отец протодиакон, — мягко улыбнулась она, стараясь разрядить обстановку, — будем привыкать к новому званию?

Матфей невесело усмехнулся:

— Боюсь, звание — это только начало. А вот что будет дальше…

— Что бы ни было, мы справимся, — твёрдо сказала Лиза. — Вместе. Помнишь, что говорил старец Амвросий? «Где просто — там ангелов со сто, а где мудрено — там ни одного». Давай просто делать своё дело с любовью и смирением. Остальное — в руках Божиих.

Её слова упали на измученную душу Матфея, как живительная роса. Он кивнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Ты права, — сказал он. — Прости, что позволил себе расстроиться. Пойду умоюсь, потом помолимся вместе, а после — нужно многое обдумать и подготовиться. Служба с архиереем — это серьёзное испытание, но и великая честь.

Лиза только улыбнулась в ответ и пошла ставить чайник. В воздухе запахло мятой и мелиссой — её фирменным травяным чаем, который всегда помогал успокоиться и собраться с мыслями.

А за окном, над куполами храма, всё выше поднималось солнце, озаряя мир своим немеркнущим светом. Где-то там, в глубине души, Матфей чувствовал: этот день — лишь начало чего-то большого. И что бы ни ждало его впереди, он должен встретить это с открытым сердцем и упованием на Бога.

Спустя несколько часов вновь наступает ночь. Веки предательски закрываются, и тело Матфея погружается в сон.

На этот раз уже не так страшно оказываться в таинственном мраке, как прежде. Разум охватывает туман и неизвестность, но где-то внутри зреет решимость: сегодня он не будет безмолвным наблюдателем.

Тьма вокруг колышется, словно живое существо, дышит, пульсирует. На долю секунды кажется, что всё это — ужасная шутка, и кто-то просто проник в сознание Матфея, играя с его страхами.

— Для чего ты остановился? — уже отчётливо произносит хриплый и слегка шипящий голос. В нём слышится насмешка, но и что-то ещё — будто бы затаённая тревога. — Ты сегодня претерпел достаточно унижений, но знаешь, почему тебя продолжают и дальше гнобить?

— Хотелось бы знать ответ, — тоскливо, но твёрже, чем прежде, сказал Матфей. Он старался разглядеть источник голоса, но вокруг были лишь расплывчатые тени, извивающиеся, как змеи.