Проснуться в сорок. История тревоги, честности и возвращения к себе

У каждого ребёнка есть свой первый круг влияния: родители, учителя, телевизор. У меня было всё проще — два деда. И если бы я мог выбрать стартовый комплект для характера, то взял бы именно такой.

Они были разными настолько, что я до сих пор не понимаю, как оба оказались моими родственниками, а не персонажами из разных книг.

Дед первый: Андрей

Дед Андрей называл меня Дым Дым.

Почему? Не знаю. Может, из-за имени. Может, потому что мы часто сидели у костра или он так менял моё имя. У деда была своя система координат, в которой логика была опциональной.

С дедом мы часто ходили в гараж. За соленьями.

Идём. Дед впереди, семимильными шагами. Я за ним. Семь лет, еле поспеваю.

— Дым Дым, нам нужны огурцы.

Приходим. Дед отпирает замок — три оборота, как сейф. Открывает погреб.

Там банки. Тьма банок.

— Дед, зачем столько?

— А вдруг чего случится, Дым Дым. Может быть всякое. Огурцы спасут.

Логика железная. Не поспоришь.

Берём банку. Идём домой. Победители.

Бабушка встречает на пороге:

— Андрей, я же просила помидоры!

Дед смотрит на банку. Потом на меня. Потом на бабушку. Невозмутимо:

— Надя, огурцы — это тоже овощи.

Не знаю, как он выкручивался дальше. Но выкручивался всегда.

В гараже деда царил творческий хаос. Инструменты, запчасти, гайки, болты, верстак, мотоцикл в углу.

Дед оборачивался ко мне и гордо объявлял:

— Вот это, Дым Дым, Бардак.

Я тогда не понял, что это значит. Но слово запомнил на всю жизнь.

У деда был мотоцикл с люлькой. Советский монстр, который заводился с пятого раза и ехал так, будто везёт секретный груз.

Однажды дед разрешил порулить.

Руль не слушался. Мотоцикл тянул в сторону люльки. Я крутил изо всех сил, пытаясь ехать прямо.

Дед сидел рядом, и спокойно комментировал:

— Видишь, Дым Дым, управлять — это не просто крутить руль. Это чувствовать. Дорогу надо чувствовать. Как в жизни: важно чувствовать, куда идёшь.

Я тогда просто крутил руль и радовался. Только спустя тридцать лет, вспомню эти слова — когда начну искать свою дорогу.

Дед научил меня играть в шахматы. — Пешки это не орешки, приговаривал он.

Мы сидели на веранде. Доска между нами. Запах травы и дыма от костра.

— Дым Дым, шахматы — это битва. Но умная битва. Думай на три хода вперёд. Защищай короля, а не коня. Приоритеты, Дым Дым.

Я думал на один ход. Максимум. Дед всегда выигрывал. Но объяснял, где я налажал:

— Видишь? Ты защищал коня. А надо было короля. Приоритеты.

Приоритеты преследуют меня до сих пор. Только теперь я защищаю не то.

В детстве деда ударила лошадь копытом — прямо в подбородок. Шрам остался на всю жизнь.

Мы с ним внешне похожи. У меня тоже шрам на подбородке. Только у меня причина проще: отец уронил меня в гололёд. Мне было три.

Странное совпадение. Два шрама. Два поколения. Два деда в одном внуке.

Дед Андрей умер в 2005-м. Диабет.

Бабушка Надя — в 2008-м. Рак.

Я их очень любил. До сих пор скучаю.

Дед второй: Алексей

Второго деда я знаю лучше. Видел недавно.

Он из другого времени. Когда выжить было подвигом. И ещё он играл в шахматы как Бог. С мышлением из параллельной вселенной.

Однажды дед позвонил домой. Трубку взял мой брат Олег.

— Алё?

— Мама дома?

— Нет, деда.

Пауза.

— Диму позови.

Брат офигел:

— Дед, я же ответил. Это я, Олег.

— А, ну хорошо. Передай маме, что я звонил.

Шахматная логика: три хода вперёд, но в параллельной вселенной.

Дед был уверен, что баня лечит всё. Включая забывчивость.

Однажды он решил, что мне срочно надо в баню.

Я отмазывался. Дед позвонил:

— Димочка, ты где?

— Дома, дед.

— У тебя день рождения завтра, ёлки палки! А ты не мытый!

У меня не было завтра дня рождения. До него три месяца.

— Дед, мой день рождения в июле…

— Вот именно! Времени мало! Приезжай!

Я приехал. Дед ухмыльнулся довольно:

— Молодец, у меня для тебя есть задание на компьютере.

В бане я попарился, но это была подстава.

Дед Алексей родился в семье, где было пятнадцать детей.

— Дед, как вы все помещались?

— Никак. Спали вповалку. Ели по очереди. Одежду донашивали. Но выжили. Почти все.

«Почти все». Кто не выжил — он не рассказывал. Никогда.

Ели лебеду. Кору. Что найдут. Его отец — Виктор Сергеевич — прошёл три войны. Вернулся. Растил детей. Не жаловался.

Дед начал работать в шестнадцать. Таскал тяжёлые детали без погрузчика. По ночам учился.

— Дед, когда ты спал?

— Успевал. Молодой был.

Молодой. Шестнадцать лет. Работа и учёба. Я в тридцать с трудом работу тянул. А у него в шестнадцать была взрослая жизнь.

Бабушка Люда

Его жена — Людмила — была ему под стать.

На праздниках бабушка всегда запевала первой:

— А давайте споём!

Народные песни. Старые. Душевные. Все подхватывали.

В детстве я думал: «Опять началось…»

Повзрослев, понял: это было её жизнелюбие. Простое. Настоящее.

Ещё она провела газ в посёлок. Целый посёлок без газа. Годами не могли провести. Бабушка добралась до самых верхов. Добилась.

Мне было двадцать пять. Я удивлялся: как?

Она просто улыбалась:

— Димочка, когда надо — всё можно.

Бабушка заболела Паркинсоном. Шесть лет прогрессировал. Дед ухаживал сам.

— Дед, может, сиделку наймём?

— Зачем? Я сам справлюсь.

Справлялся. Шесть лет. Сам.

Бабушка умерла два года назад. Я успел попрощаться.

— Димочка… Береги себя. И свою Вику.

— Бабуль, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, милый.

Последние слова.

Контраст

Два деда. Две жизни из стали.

Дед Андрей учил чувствовать. Управлять мотоциклом, огнём, жизнью — не по правилам, а по наитию.

Дед Алексей учил добиваться своего. Терпеть. Делать. Выживать.

И вот я — между двумя мирами.

Миром, где всё можно почувствовать руками и сердцем.

И миром, где нужно сделать, даже когда страшно.

Тогда я ещё не знал, что именно из-за этой двойственности буду всю жизнь метаться между стабильностью и творчеством, между логикой и чувствами, между «надо» и «хочу».

Не знал, что в будущем эта внутренняя схватка толкнёт меня в самый большой кризис.

Но я благодарен обоим.

Потому что если бы был только один дед — я был бы либо слишком практичным, либо слишком мягким.

А так вышло то странное сочетание, которое помогло мне не только сломаться… но и собраться.

Шрам на подбородке — случайность.

Настоящий шрам — внутри. Двадцать лет чужой жизни.

Но хоть сейчас увидел.

Иногда, когда я берусь за инструменты или просто понимаю, что надо делать, несмотря на страх, я чувствую: оба деда всё ещё рядом.

Просто каждый отвечает за свою кнопку:

один — «почувствуй»,

второй — «сделай».

И это хорошая компания, чтобы проснуться.

Когда говорят «детство», у каждого всплывает своё: у кого-то велосипед, у кого-то собака, у кого-то вечная очередь в поликлинику.

У меня — меховой воротник.

Мама

Мама приходила с холода в пальто с большим меховым воротником. Я встречал её у двери и нырял в этот прохладный мех. До сих пор помню запах: холод, мех, мама.

Она мудрая, светлая и удивительно упёртая. Не в плохом смысле — в том, который говорит: «Если надо сделать — она сделает. Даже если это физически невозможно».

Иногда казалось, что она держит мир на одной руке, а другой поглаживает меня по голове.

Мама работает много. Но возвращается всегда с той самой улыбкой, которая говорит: «Я устала, но никому этого не скажу». Не пафосная. Добрая. Светлая. Та, которая делает дом домом.

И с печеньем. Всегда с печеньем.

Моё лакомство в сумке с мягким шорохом. Даже если мама говорила: «Ничего особенного не купила». Ага, конечно. Я знал этот шорох лучше, чем таблицу умножения.

Если дед Андрей учил меня чувствовать, дед Алексей — добиваться своего, то мама учила третьему: не сдаваться, даже когда всё достало.

Особенно это касалось шапки.

В школу нужно было ходить в шапке. Даже если на улице было +10.

— Продует!

— Мама, ну какой продует, мы же не на Северном полюсе…

— На Северном полюсе тоже дети без шапок ходят? Нет. Вот и ты не будешь.

Логика железная. Как у деда с огурцами. Спорить бессмысленно.

Мама была строгой. Не кричала, не била, но её слово было законом.

Второй класс. Сочинение. Я пишу, стараюсь, вывожу каждую букву аккуратно. Несу маме на проверку.

Она читает. Молчит. Берёт красную ручку. Подчёркивает.

— Дима, здесь ошибка. И здесь. И здесь.

— Мам, ну я же старался…

Она смотрит на меня. Сквозь зубы:

— Я тебе что сказала… А… Теперь заново будешь переделывать.

Берёт лист. Вырывает.

Я сижу. Смотрю на пустую страницу. Внутри — смесь злости и обиды.

Но начинаю заново.

Через год я научился виртуозно срезать ошибки лезвием. Аккуратно, будто их и не было. Сверху — правильная буква. Мама проверяла, улыбалась:

— Вот теперь хорошо.

Не знаю, чему она хотела научить. Терпению? Упорству? Перфекционизму?

Научила главному: не сдаваться. Даже когда хочется отступить.

Мама человек, с которым всё казалось безопасным. С ней даже темнота в коридоре казалась менее тёмной. Она умела снимать тревогу одной фразой, касанием, шуткой.

Наверное, поэтому я так долго верил, что в жизни всегда должен быть кто-то, кто скажет: «Всё хорошо, я рядом».

Потом я узнал, что взрослость — это когда ты сам становишься таким человеком. Но в детстве мне было достаточно того, что она была.

Она редко говорила о себе. О своих страхах, потерях, слабостях — почти никогда. И только взрослея, я понял: она просто не хотела нагружать меня тем, что несла сама.

Мама была не идеальной — и именно поэтому настоящей. Иногда вспыхивала быстро, как спичка. Иногда переживала за ерунду. Иногда могла ругать меня минут пять, а потом жалеть десять.

Но всё, что она делала — даже эта вечная борьба с шапкой — было про одно:

«Я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо».

И даже сейчас, когда я вспоминаю детство, понимаю: мама научила меня главному, ещё до всех кризисов и само копаний:

Любовь — это не слова. Это когда у тебя в сумке лежат печеньки, просто потому что кто-то о тебе подумал.

Отец и баня

Если мама учила не сдаваться, то отец учил терпеть. Молча. Как мужчина.

Мне шесть. Первый раз в бане. Дача под городом, откуда родом отец.

Идём вчетвером: я, отец, дядя, дед-герой (тот самый Алексей).

Дед поддаёт. Яростно. Со словами:

— Я что-то ничего не чую!

Пар валит как из паровоза. Дышать нечем. Отец и дядя сидят на средней полке. Молчат, уши в трубочку. Терпят.

Я внизу. Смотрю снизу вверх на них — как на титанов. Мне тяжело. Душно. Хочется выйти. Но не прошусь. Ни за что.

Дед снова хватается за ковш:

— Надо ещё немножко!

Отец смеётся сквозь пар:

— Дед, ты что?!

Дед невозмутим. Снова поддаёт.

Отец смотрит на меня:

— Дим, ща погоди. Сядь ниже. Скоро выйдем.

Пересаживаюсь на самый низ. Там чуть легче — горячий воздух вверху.

Терплю. Вечность.

Когда, наконец, выходим, отец хлопает меня по плечу:

— Молодец, сын. Выдержал.

Мы сидим на веранде. Пьём чай с мятой и травами. Блаженство.

Я чувствовал что-то важное. Меня инициировали. В мужскую компанию. Я больше не ребёнок. Я тот, кто может терпеть. Я слушал разговоры взрослых. Учился мудрости.

Однажды в бане я спросил:

— Пап, а ты не жалеешь, что стал архитектором?

— Нет. Почему?

— Просто ты всегда такой… серьёзный.

Он улыбнулся:

— Дим, серьёзность — это не грусть. Это ответственность. Я несу её за семью, за компанию, за людей, которые от меня зависят. Это тяжело. Но это моё.

Потом посмотрел на меня:

— А ты, Дим, что хочешь нести?

Я не знал ответа тогда.

Двадцать лет спустя

Студия. Планёрка. Дизайнер сорвал сроки. Заказчик предъявляет мне.

Сижу. Терплю. Душно. Хочется уйти. Как в той бане.

Только дед не поддаст, и чая не будет.

Беру огонь на себя.

Девять лет в студии. Отец научил терпеть.

Я научился. Слишком хорошо.

Так хорошо, что забыл спросить себя: а мне это вообще нравится?

Сейчас учусь чувствовать. Не «надо», а «хочу».

Мама учила не сдаваться. Переделывать, даже когда хочется бросить.

Отец учил терпеть. Молча. Как мужчина.

Я научился терпеть очень хорошо.

Научился так хорошо, что забыл спросить себя: а мне это нравится?

Я оказался тупым — не сразу понял,

и упёртым — не сдался.

Идеальное сочетание для экзистенциального кризиса.

Дача — это машина времени. Стоит произнести это слово — и я там.

Детство

Едем на мотоцикле с люлькой. Дед Андрей за рулём. Бабушка Надя рядом. Я в люльке, счастливый, как щенок, которого вот-вот выпустят на луг побегать.

В воздухе — смесь запахов: бензин и бабушкины пирожки.

— Надя, ты опять напекла на полк?

— А вдруг проголодаемся!

Мы никогда не голодали. С бабушкой Надей это было физически невозможно.

Дача. Участок. Весна. Жара. Мы сажали картошку.

— Видишь, Дым Дым, сажаешь картошку — сажаешь будущее. Что посеешь, то и пожнёшь.

Я кивал. Не понимал ничего. Просто кидал картошку в лунки и ждал главного — костра.

Вечер. Закат. Большой костёр.

Дед разводил огонь по-особенному. Хворост, ветки, брёвна. Огонь разгорался медленно, но верно.

Помню один вечер особенно. Мне лет восемь. Дед показывал, как правильно:

— Видишь, Дым Дым, сначала хворост. Тонкий. Чтобы быстро загорелось.

Я подносил ветки. Дед укладывал их, как произведение искусства.

— Потом — толще. Постепенно. Спешка не нужна.

Он поджигал спичку. Подносил к хворосту. Огонь вспыхивал. Я смотрел, завороженный.

— Дед, а как ты узнал, что огонь разгорится?

Он посмотрел на меня:

— Чувствую, Дым Дым. Управлять огнём — это чувствовать. Как жизнь: надо чувствовать, когда подкладывать дрова, когда ждать.

Я кивал. Не понимал тогда.

Через тридцать лет, вспомню эти слова. Когда буду учиться чувствовать свою жизнь.