Проснуться в сорок. История тревоги, честности и возвращения к себе
- -
- 100%
- +
© Дмитрий Александрович Романцев, 2026
ISBN 978-5-0069-0173-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Дисклеймер
© Дмитрий Романцев, 2025
Эта книга основана на реальных событиях из жизни автора.
Имена, места и некоторые детали изменены для защиты частной жизни людей, упомянутых в тексте. Любое совпадение с реальными лицами, живыми или умершими, является случайным.
Автор делится своим личным опытом и не претендует на роль психолога или врача. Если вы переживаете похожие трудности, обратитесь к специалисту.
Эпиграф
«Проснулся. Осмотрелся. Испугался. Начал всё заново».
Посвящение
Вике.
Той, что сжала мою руку в темноте.
Той, что сказала: «Ты мой. Со всеми болячками».
За обнимашки, когда нужна просто близость.
За то, что верила, когда я становился бледной тенью.
За то, что ждала, когда я искал себя десять лет.
За то, что когда я не знал кто я – ты тихо сказала:
«Ты просто Дима. И этого достаточно.»
За то, что учишь меня быть честным. С собой.
Моей Крошеньке.
Любви всей моей жизни.
Которая выбирала меня.
Снова. И снова. И снова.
Пролог
Я сижу на кухне. Утро.
За окном кормушка. Воробьи дерутся за семечки. Один – особенно наглый – занял центр и гонит остальных.
Я пью чай. Горячий. Пахнет мятой и смородиновым листом.
Раньше я бы спешил. Проверял почту. Думал о делах. Сейчас – просто смотрю.
В зеркале – седина на висках. Морщины у глаз. Сорок лет.
Я не знаю, кто я. И не знаю, куда иду.
Но впервые за долгое время я здесь. В этом утре. В этом чае. В этой тишине.
Моё тело больше не кричит. Оно просто дышит.
Эта книга – не про успех. И не про поиск себя.
Она про момент, когда ты перестаёшь бежать и впервые слышишь, как живёшь.
ЧАСТЬ 1: КОРНИ
Глава 1. Два деда
У каждого ребёнка есть свой первый круг влияния: родители, учителя, телевизор. У меня было всё проще – два деда. И если бы я мог выбрать стартовый комплект для характера, то взял бы именно такой.
Они были разными настолько, что я до сих пор не понимаю, как оба оказались моими родственниками, а не персонажами из разных книг.
Дед первый: Андрей
Дед Андрей называл меня Дым Дым.
Почему? Не знаю. Может, из-за имени. Может, потому что мы часто сидели у костра или он так менял моё имя. У деда была своя система координат, в которой логика была опциональной.
С дедом мы часто ходили в гараж. За соленьями.
Идём. Дед впереди, семимильными шагами. Я за ним. Семь лет, еле поспеваю.
– Дым Дым, нам нужны огурцы.
Приходим. Дед отпирает замок – три оборота, как сейф. Открывает погреб.
Там банки. Тьма банок.
– Дед, зачем столько?
– А вдруг чего случится, Дым Дым. Может быть всякое. Огурцы спасут.
Логика железная. Не поспоришь.
Берём банку. Идём домой. Победители.
Бабушка встречает на пороге:
– Андрей, я же просила помидоры!
Дед смотрит на банку. Потом на меня. Потом на бабушку. Невозмутимо:
– Надя, огурцы – это тоже овощи.
Не знаю, как он выкручивался дальше. Но выкручивался всегда.
В гараже деда царил творческий хаос. Инструменты, запчасти, гайки, болты, верстак, мотоцикл в углу.
Дед оборачивался ко мне и гордо объявлял:
– Вот это, Дым Дым, Бардак.
Я тогда не понял, что это значит. Но слово запомнил на всю жизнь.
У деда был мотоцикл с люлькой. Советский монстр, который заводился с пятого раза и ехал так, будто везёт секретный груз.
Однажды дед разрешил порулить.
Руль не слушался. Мотоцикл тянул в сторону люльки. Я крутил изо всех сил, пытаясь ехать прямо.
Дед сидел рядом, и спокойно комментировал:
– Видишь, Дым Дым, управлять – это не просто крутить руль. Это чувствовать. Дорогу надо чувствовать. Как в жизни: важно чувствовать, куда идёшь.
Я тогда просто крутил руль и радовался. Только спустя тридцать лет, вспомню эти слова – когда начну искать свою дорогу.
Дед научил меня играть в шахматы. – Пешки это не орешки, приговаривал он.
Мы сидели на веранде. Доска между нами. Запах травы и дыма от костра.
– Дым Дым, шахматы – это битва. Но умная битва. Думай на три хода вперёд. Защищай короля, а не коня. Приоритеты, Дым Дым.
Я думал на один ход. Максимум. Дед всегда выигрывал. Но объяснял, где я налажал:
– Видишь? Ты защищал коня. А надо было короля. Приоритеты.
Приоритеты преследуют меня до сих пор. Только теперь я защищаю не то.
В детстве деда ударила лошадь копытом – прямо в подбородок. Шрам остался на всю жизнь.
Мы с ним внешне похожи. У меня тоже шрам на подбородке. Только у меня причина проще: отец уронил меня в гололёд. Мне было три.
Странное совпадение. Два шрама. Два поколения. Два деда в одном внуке.
Дед Андрей умер в 2005-м. Диабет.
Бабушка Надя – в 2008-м. Рак.
Я их очень любил. До сих пор скучаю.
Дед второй: Алексей
Второго деда я знаю лучше. Видел недавно.
Он из другого времени. Когда выжить было подвигом. И ещё он играл в шахматы как Бог. С мышлением из параллельной вселенной.
Однажды дед позвонил домой. Трубку взял мой брат Олег.
– Алё?
– Мама дома?
– Нет, деда.
Пауза.
– Диму позови.
Брат офигел:
– Дед, я же ответил. Это я, Олег.
– А, ну хорошо. Передай маме, что я звонил.
Шахматная логика: три хода вперёд, но в параллельной вселенной.
Дед был уверен, что баня лечит всё. Включая забывчивость.
Однажды он решил, что мне срочно надо в баню.
Я отмазывался. Дед позвонил:
– Димочка, ты где?
– Дома, дед.
– У тебя день рождения завтра, ёлки палки! А ты не мытый!
У меня не было завтра дня рождения. До него три месяца.
– Дед, мой день рождения в июле…
– Вот именно! Времени мало! Приезжай!
Я приехал. Дед ухмыльнулся довольно:
– Молодец, у меня для тебя есть задание на компьютере.
В бане я попарился, но это была подстава.
Дед Алексей родился в семье, где было пятнадцать детей.
– Дед, как вы все помещались?
– Никак. Спали вповалку. Ели по очереди. Одежду донашивали. Но выжили. Почти все.
«Почти все». Кто не выжил – он не рассказывал. Никогда.
Ели лебеду. Кору. Что найдут. Его отец – Виктор Сергеевич – прошёл три войны. Вернулся. Растил детей. Не жаловался.
Дед начал работать в шестнадцать. Таскал тяжёлые детали без погрузчика. По ночам учился.
– Дед, когда ты спал?
– Успевал. Молодой был.
Молодой. Шестнадцать лет. Работа и учёба. Я в тридцать с трудом работу тянул. А у него в шестнадцать была взрослая жизнь.
Бабушка Люда
Его жена – Людмила – была ему под стать.
На праздниках бабушка всегда запевала первой:
– А давайте споём!
Народные песни. Старые. Душевные. Все подхватывали.
В детстве я думал: «Опять началось…»
Повзрослев, понял: это было её жизнелюбие. Простое. Настоящее.
Ещё она провела газ в посёлок. Целый посёлок без газа. Годами не могли провести. Бабушка добралась до самых верхов. Добилась.
Мне было двадцать пять. Я удивлялся: как?
Она просто улыбалась:
– Димочка, когда надо – всё можно.
Бабушка заболела Паркинсоном. Шесть лет прогрессировал. Дед ухаживал сам.
– Дед, может, сиделку наймём?
– Зачем? Я сам справлюсь.
Справлялся. Шесть лет. Сам.
Бабушка умерла два года назад. Я успел попрощаться.
– Димочка… Береги себя. И свою Вику.
– Бабуль, я тебя люблю.
– Я тебя тоже, милый.
Последние слова.
Контраст
Два деда. Две жизни из стали.
Дед Андрей учил чувствовать. Управлять мотоциклом, огнём, жизнью – не по правилам, а по наитию.
Дед Алексей учил добиваться своего. Терпеть. Делать. Выживать.
И вот я – между двумя мирами.
Миром, где всё можно почувствовать руками и сердцем.
И миром, где нужно сделать, даже когда страшно.
Тогда я ещё не знал, что именно из-за этой двойственности буду всю жизнь метаться между стабильностью и творчеством, между логикой и чувствами, между «надо» и «хочу».
Не знал, что в будущем эта внутренняя схватка толкнёт меня в самый большой кризис.
Но я благодарен обоим.
Потому что если бы был только один дед – я был бы либо слишком практичным, либо слишком мягким.
А так вышло то странное сочетание, которое помогло мне не только сломаться… но и собраться.
Шрам на подбородке – случайность.
Настоящий шрам – внутри. Двадцать лет чужой жизни.
Но хоть сейчас увидел.
Иногда, когда я берусь за инструменты или просто понимаю, что надо делать, несмотря на страх, я чувствую: оба деда всё ещё рядом.
Просто каждый отвечает за свою кнопку:
один – «почувствуй»,
второй – «сделай».
И это хорошая компания, чтобы проснуться.
Глава 2. Меховой воротник
Когда говорят «детство», у каждого всплывает своё: у кого-то велосипед, у кого-то собака, у кого-то вечная очередь в поликлинику.
У меня – меховой воротник.
Мама
Мама приходила с холода в пальто с большим меховым воротником. Я встречал её у двери и нырял в этот прохладный мех. До сих пор помню запах: холод, мех, мама.
Она мудрая, светлая и удивительно упёртая. Не в плохом смысле – в том, который говорит: «Если надо сделать – она сделает. Даже если это физически невозможно».
Иногда казалось, что она держит мир на одной руке, а другой поглаживает меня по голове.
Мама работает много. Но возвращается всегда с той самой улыбкой, которая говорит: «Я устала, но никому этого не скажу». Не пафосная. Добрая. Светлая. Та, которая делает дом домом.
И с печеньем. Всегда с печеньем.
Моё лакомство в сумке с мягким шорохом. Даже если мама говорила: «Ничего особенного не купила». Ага, конечно. Я знал этот шорох лучше, чем таблицу умножения.
Если дед Андрей учил меня чувствовать, дед Алексей – добиваться своего, то мама учила третьему: не сдаваться, даже когда всё достало.
Особенно это касалось шапки.
В школу нужно было ходить в шапке. Даже если на улице было +10.
– Продует!
– Мама, ну какой продует, мы же не на Северном полюсе…
– На Северном полюсе тоже дети без шапок ходят? Нет. Вот и ты не будешь.
Логика железная. Как у деда с огурцами. Спорить бессмысленно.
Мама была строгой. Не кричала, не била, но её слово было законом.
Второй класс. Сочинение. Я пишу, стараюсь, вывожу каждую букву аккуратно. Несу маме на проверку.
Она читает. Молчит. Берёт красную ручку. Подчёркивает.
– Дима, здесь ошибка. И здесь. И здесь.
– Мам, ну я же старался…
Она смотрит на меня. Сквозь зубы:
– Я тебе что сказала… А… Теперь заново будешь переделывать.
Берёт лист. Вырывает.
Я сижу. Смотрю на пустую страницу. Внутри – смесь злости и обиды.
Но начинаю заново.
Через год я научился виртуозно срезать ошибки лезвием. Аккуратно, будто их и не было. Сверху – правильная буква. Мама проверяла, улыбалась:
– Вот теперь хорошо.
Не знаю, чему она хотела научить. Терпению? Упорству? Перфекционизму?
Научила главному: не сдаваться. Даже когда хочется отступить.
Мама человек, с которым всё казалось безопасным. С ней даже темнота в коридоре казалась менее тёмной. Она умела снимать тревогу одной фразой, касанием, шуткой.
Наверное, поэтому я так долго верил, что в жизни всегда должен быть кто-то, кто скажет: «Всё хорошо, я рядом».
Потом я узнал, что взрослость – это когда ты сам становишься таким человеком. Но в детстве мне было достаточно того, что она была.
Она редко говорила о себе. О своих страхах, потерях, слабостях – почти никогда. И только взрослея, я понял: она просто не хотела нагружать меня тем, что несла сама.
Мама была не идеальной – и именно поэтому настоящей. Иногда вспыхивала быстро, как спичка. Иногда переживала за ерунду. Иногда могла ругать меня минут пять, а потом жалеть десять.
Но всё, что она делала – даже эта вечная борьба с шапкой – было про одно:
«Я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо».
И даже сейчас, когда я вспоминаю детство, понимаю: мама научила меня главному, ещё до всех кризисов и само копаний:
Любовь – это не слова. Это когда у тебя в сумке лежат печеньки, просто потому что кто-то о тебе подумал.
Отец и баня
Если мама учила не сдаваться, то отец учил терпеть. Молча. Как мужчина.
Мне шесть. Первый раз в бане. Дача под городом, откуда родом отец.
Идём вчетвером: я, отец, дядя, дед-герой (тот самый Алексей).
Дед поддаёт. Яростно. Со словами:
– Я что-то ничего не чую!
Пар валит как из паровоза. Дышать нечем. Отец и дядя сидят на средней полке. Молчат, уши в трубочку. Терпят.
Я внизу. Смотрю снизу вверх на них – как на титанов. Мне тяжело. Душно. Хочется выйти. Но не прошусь. Ни за что.
Дед снова хватается за ковш:
– Надо ещё немножко!
Отец смеётся сквозь пар:
– Дед, ты что?!
Дед невозмутим. Снова поддаёт.
Отец смотрит на меня:
– Дим, ща погоди. Сядь ниже. Скоро выйдем.
Пересаживаюсь на самый низ. Там чуть легче – горячий воздух вверху.
Терплю. Вечность.
Когда, наконец, выходим, отец хлопает меня по плечу:
– Молодец, сын. Выдержал.
Мы сидим на веранде. Пьём чай с мятой и травами. Блаженство.
Я чувствовал что-то важное. Меня инициировали. В мужскую компанию. Я больше не ребёнок. Я тот, кто может терпеть. Я слушал разговоры взрослых. Учился мудрости.
Однажды в бане я спросил:
– Пап, а ты не жалеешь, что стал архитектором?
– Нет. Почему?
– Просто ты всегда такой… серьёзный.
Он улыбнулся:
– Дим, серьёзность – это не грусть. Это ответственность. Я несу её за семью, за компанию, за людей, которые от меня зависят. Это тяжело. Но это моё.
Потом посмотрел на меня:
– А ты, Дим, что хочешь нести?
Я не знал ответа тогда.
Двадцать лет спустя
Студия. Планёрка. Дизайнер сорвал сроки. Заказчик предъявляет мне.
Сижу. Терплю. Душно. Хочется уйти. Как в той бане.
Только дед не поддаст, и чая не будет.
Беру огонь на себя.
Девять лет в студии. Отец научил терпеть.
Я научился. Слишком хорошо.
Так хорошо, что забыл спросить себя: а мне это вообще нравится?
Сейчас учусь чувствовать. Не «надо», а «хочу».
Мама учила не сдаваться. Переделывать, даже когда хочется бросить.
Отец учил терпеть. Молча. Как мужчина.
Я научился терпеть очень хорошо.
Научился так хорошо, что забыл спросить себя: а мне это нравится?
Я оказался тупым – не сразу понял,
и упёртым – не сдался.
Идеальное сочетание для экзистенциального кризиса.
Глава 3. Два балла
Чемпионат области.
Другой город.
Спортзал пахнет смесью старых кед, мокрых футболок и дешёвого освежителя воздуха, который почему-то пахнет так, будто пытается скрыть сам себя.
Мне четырнадцать.
Отец стоит у стены.
Руки глубоко в карманах.
Он не даёт советов, не делает замечаний – просто есть.
Присутствует.
И этим создаёт ощущение опоры, которой мне тогда не хватало в себе.
Именно он привёл меня на борьбу.
Именно он привёз сюда – в этот зал, в другой город.
Он сказал:
– Попробуй, Дим. У тебя есть характер. Остальному научат.
И я поверил.
Не в борьбу, даже – в него.
На ковёр выходит соперник.
Шире, выше, старше.
Стоит так, будто этот мат сделали специально под него.
Я смотрю на отца.
Он кивает.
Спокойно, уверенно.
И мне становится легче – как будто я уже получил фору в два балла.
Свисток.
Первая схватка, я проигрываю.
Немного.
Обидно, но не смертельно.
Отец не морщится, не раздражается.
Просто смотрит на меня так, как умеет только он:
не осуждая, не оправдывая – оценивая честно.
Его взгляд работает лучше любого тренера.
Вторая идёт иначе.
Тело слушается.
Дыхание ровное.
Соперник начинает уставать – я чувствую его движение, его вес, его сбой ритма.
И я веду.
На один балл.
Потом на два.
Вот он – мой шанс.
Вот он – разряд.
Отец стоит ближе.
Руки всё так же в карманах, но он уже смотрит иначе – внимательно, глубже.
Он молчит, но я почти слышу:
«Дим, держи. Ты можешь».
И в этот момент я совершаю ту ошибку, которая потом будет повторяться в моей взрослой жизни снова и снова.
Слабоумие и отвага, хочу выиграть красиво.
Не просто надёжно.
Не спокойно.
А эффектно.
Чтобы было «ух».
Прыгаю в бросок.
И прямо в воздухе мелькает мысль:
«Иногда думаешь – будет круто, а выходит фигня.
А иногда думаешь – будет фигня… и как в воду глядел».
И да.
В этот раз – вышла шляпа.
Соперник перехватывает, сравнивает счёт – и прижимает меня к ковру – удержание, схватка за ним.
Свисток. Проигрыш. И только одно: «Так близко…»
Я стою на ковре и будто становлюсь меньше.
Не ростом – внутри.
Подхожу к отцу.
Он не спешит говорить.
Он никогда не спешил.
Через паузу – ровно настолько длинную, насколько нужно, чтобы я прожил этот момент, – он произносит:
– Ты мог выиграть. Надёжно. Два балла были твоими.
Это не упрёк.
Это правда.
И правда, иногда больнее, чем крик.
Мы идём к машине.
Отец рядом.
Шаг уверенный, спокойный – тот же, что был у него всю жизнь.
Он не злится.
Он думает.
Я тоже.
В машине я смотрю в окно и тихо говорю:
– Пап… зря рискнул.
Он отвечает, не меняя тона:
– Дим… победа – это не прыжок. Это шаг. Маленький. Правильный.
Прыжки – потом, когда стоишь крепко.
А сегодня тебе надо было просто добрать свои два балла.
Я слушаю.
Но понимаю это только спустя много лет.
Этот момент возвращался ко мне в самых разных ситуациях:
В работе.
Проект идёт ровно – и я пытаюсь «сделать красиво».
Прыгаю – и ломаю.
В отношениях.
Нужно быть честным – а я держу красивый образ когда невмоготу.
И он, конечно, не приходит.
Сейчас я, наконец, понял:
тот урок отец дал мне тогда – без философии, без морализаторства, без громких слов.
Он учил меня не борьбе.
Он учил меня жизни:
двигаться шагами, а не прыжками.
делать своё, а не эффектное.
держать своё спокойствие.
и добирать свою победу.
Когда я вспоминаю того мальчишку на ковре
и отца у стены – тихого, внимательного, настоящего,
я думаю:
Может, хватит красивых падений?
Пора простых побед.
Тихих.
Своих.
Заслуженных.
Может, пора, наконец, взять свои два балла.
Глава 4. Печёная картошка
Дача – это машина времени. Стоит произнести это слово – и я там.
Детство
Едем на мотоцикле с люлькой. Дед Андрей за рулём. Бабушка Надя рядом. Я в люльке, счастливый, как щенок, которого вот-вот выпустят на луг побегать.
В воздухе – смесь запахов: бензин и бабушкины пирожки.
– Надя, ты опять напекла на полк?
– А вдруг проголодаемся!
Мы никогда не голодали. С бабушкой Надей это было физически невозможно.
Дача. Участок. Весна. Жара. Мы сажали картошку.
– Видишь, Дым Дым, сажаешь картошку – сажаешь будущее. Что посеешь, то и пожнёшь.
Я кивал. Не понимал ничего. Просто кидал картошку в лунки и ждал главного – костра.
Вечер. Закат. Большой костёр.
Дед разводил огонь по-особенному. Хворост, ветки, брёвна. Огонь разгорался медленно, но верно.
Помню один вечер особенно. Мне лет восемь. Дед показывал, как правильно:
– Видишь, Дым Дым, сначала хворост. Тонкий. Чтобы быстро загорелось.
Я подносил ветки. Дед укладывал их, как произведение искусства.
– Потом – толще. Постепенно. Спешка не нужна.
Он поджигал спичку. Подносил к хворосту. Огонь вспыхивал. Я смотрел, завороженный.
– Дед, а как ты узнал, что огонь разгорится?
Он посмотрел на меня:
– Чувствую, Дым Дым. Управлять огнём – это чувствовать. Как жизнь: надо чувствовать, когда подкладывать дрова, когда ждать.
Я кивал. Не понимал тогда.
Через тридцать лет, вспомню эти слова. Когда буду учиться чувствовать свою жизнь.
Мы сидели вокруг костра. Дед, бабушка, я.
Бабушка закапывала картошку в угли.
– Сколько ждать?
– Терпение, Дым Дым. Хорошее не делается быстро.
Мы ждали. Смотрели на огонь. Слушали треск поленьев.
Я пытался сосчитать звёзды. Сбивался. Начинал заново.
– Дед, а сколько звёзд на небе?
– Много, Дым Дым. Очень много.
Картошка готова.
Бабушка доставала её из углей. Разламывала. Пар. Запах.
Я до сих пор помню этот запах.
Печёная картошка. Чуть подгоревшая. Рассыпчатая. С солью. С маслом.
– Бабуль, почему из костра вкуснее?
– Потому что в неё вложена любовь, Дым Дым. И терпение.
Мы ели. Молча. Медленно.
Это был рай.
Картошка вкусная, и мы были вместе. Никуда не спешили. Просто были.
Бабушка Надя
Бабушка Надя была квинтэссенцией доброты.
Она заботилась обо мне. Всегда. Безусловно. Принимала таким, как есть.
Я приходил к ним домой. Садился на кухне.
Бабушка сразу к плите:
– Димочка, ты ел?
– Ел, бабуль.
– Ну, поешь ещё немножко.
Через минуту на столе: жареная картошка, квашеная капуста, щи.
Восхитительно. Не из-за еды. Из-за того, кто готовил.
Бабушка меня постоянно тискала. Обнимала крепко, долго.
– Бабуль, отпусти!
– Ещё чуть-чуть, внучок.
Мне нравилось. Очень нравилось. Хоть я и ворчал для вида.
Бабушка умерла в 2008 году. Мне было двадцать три. Я не успел попрощаться. Но мы говорили за пару недель до этого. Не о чём-то важном. Просто болтали.
Теперь жалею, что не сказал: «Бабуль, спасибо. За всё.»
Но она, наверное, и так знала.
Потом я вырос. Пошёл в студию. Работа, клиенты, важные встречи. «Правильная жизнь».
Всё стало сложным. Планёрки, дедлайны, ответственность.
Я думал: вот оно, взросление. Вот оно, успех.
Картошка у костра? Это детство. Прошлое. Несерьёзное.
Я забыл про простоту.
Забыл, что счастье – это не сложное.
Наш с Викой костёр
2019-й. Сентябрь. Мы с Викой переехали в свой дом. У нас появился участок. Сад. Костровище.
Вечером я развёл костёр. Первый раз за много лет. Закопал картошку в угли – как дед.
Мы ждали. Пили чай. Молчали.
Картошка готова. Я достал. Разломил.
Пар. Запах.
Тот самый. Из детства.
Дал Вике. Она откусила, закрыла глаза:
– Каштанчик, как вкусно…
– Я старался.
Я ел. Молчал. Вспомнил деда и бабушку. С благодарностью.
Они научили меня простоте. Я забыл. Потом вспомнил.
Сейчас сижу у костра. С Викой. С Баксом (о нём – позже). Пеку картошку, как дед. Разламываю. Пар. Запах.
И понимаю:
Я не вернулся к детству.
Я вернулся к себе.
Лучше картошка с любимыми, чем стейк с клиентами.
Лучше костёр в саду, чем ресторан с важными людьми.
Лучше простое своё, чем сложное чужое.
Глава 5. «Порке?» и упущенная свобода
Универ был моим миром.
Я знал всех. Приходил раньше, уходил последним. Потому что там было классно и весело.
Группа
Второй курс. 2003-й. Мы играли в подвале универа. Пятеро. Гитара, вокал, барабаны, бас, клавиши.
Звук – отвратительный. Преподаватели ругались.
Нам плевать. Мы играли.
Репетировали. Выступали. Дурачились.
Это было счастье.
Сашка – барабанщик. Молчун-зверь. Улыбался редко. Но за барабанами – светился.