Цена пророчества.

— Да. Ты — не первый. Ты — пятый. И судя по тому, что ты всё ещё веришь, что лопата поможет, — самый наивный.

— Но епископ сказал…

— Епископ? — философ усмехнулся. — Мартин? Этот человек в восьмой раз продал душу, и каждый раз брал сдачу мелочью. Он ничего не знает. Он читает пророчества по слогам и каждый раз путает «спасение» с «погребением». Ты хоть знаешь, что было до Печати?

Эдрик молчал.

— До Печати, — продолжал философ, — Хаос не был снаружи. Он был внутри. Везде. В камнях, в воде, в людях. Не как зло, а как возможность. Мир был… гибким. Текучим. Каждый мог стать кем угодно, каждое утро было началом, каждая ночь — концом. И это было не страшно. Это было естественно.

— А потом?

— Потом пришли те, кто испугался. Твои предки, кстати. Они решили, что без формы, без порядка, без прошлого и будущего жить нельзя. И построили Печать. Заперли Хаос снаружи. Нарисовали черту между «вчера» и «завтра». И стало удобно. Как в тюрьме.

Эдрик посмотрел на свои руки. Они были в грязи, и почему-то ему показалось, что грязь эта — старая, как сам мир.

— И что теперь?

— А теперь Хаос хочет вернуться, — философ пожал плечами. — Не потому, что злой. А потому, что его заперли. Любое живое существо, запертое на три тысячи лет, начинает ломиться в дверь. Даже если до этого оно просто тихо лежало и дышало.

Эдрик встал.

— И что мне делать? Засыпать или… не засыпать?

Философ посмотрел на него долго. Потом на лопату. Потом снова на Эдрика.

— Это уже не важно, — сказал он. — Потому что пока ты шёл сюда, Трещина перестала ждать.

И болото впервые за вечер вздохнуло. Земля под ногами вздрогнула, и где-то далеко, у горизонта, небо лопнуло, как перезревший плод.

— --

Глава V. В которой сэр Эдрик понимает, что опоздал, но это не точно.

Когда небо рвётся, как старый холст,

То неважно, был ты герой или прост.

Важно, что в этот момент, как ни рвись,

Ты поймёшь: у истории тоже есть кисть.

Небо не просто лопнуло. Оно разошлось, как занавес в балагане, и оттуда, из-за этой рваной кромки, начал сочиться свет. Не яркий, не божественный, а какой-то… переливистый. Словно кто-то разлил по небу масло, и оно играло всеми цветами, которых не должно быть в природе.

Эдрик стоял, сжимая лопату, как крестьянин, опоздавший на войну. Философ рядом медленно поднялся, и впервые за весь разговор на его лице появилось нечто, похожее на тревогу.

— Ну вот, — сказал он. — А говорили, будет время. Вечно им не хватает.

— Кому — им? — спросил Эдрик, не отрывая глаз от неба.

— Тем, кто должен был успеть с пророчеством, — философ поправил шляпу. — Понимаешь, любое пророчество — это не предсказание. Это расписание. Если поезд ушёл, то ты не избранный, а опоздавший. И вот ты опоздал.

— Я шёл пешком! — возмутился Эдрик. — Конь сдох!

— А я говорил — летать надо было. Или хотя бы бежать. Но нет, ты же рыцарь, у тебя достоинство.

Тем временем из разрыва начало что-то выходить. Не демоны в привычном понимании — с рогами, копытами и скверным лексиконом. Нет, это были… фигуры. Сотканные из света и шума, они текли, как ртуть, и не имели чётких очертаний. Одни напоминали людей, но с лицами, которые не заканчивались. Другие — зверей, но с суставами в неправильных местах. Третьи — просто идеи, облечённые в форму, от которой у глаз начиналась мигрень.

— Это Хаос? — спросил Эдрик.

— Это его авангард, — философ поднял посох. — Те, кто уже проснулся. Дальше будет хуже. Дальше придут те, кто не проснётся никогда, потому что они не спят.

— Вы можете что-нибудь сделать?

— Я могу философски осмыслить происходящее. — Философ взмахнул посохом. Из него вылетело несколько огоньков, покружились и упали в грязь, как дохлые светлячки. — Видишь? Осмысление не помогло.

Эдрик сжал лопату.

— Тогда я пойду и засыплю. Или вскопаю. Или… что-нибудь.

— Стой, — вдруг резко сказал философ. — Подожди. Посмотри на неё.

Он указал на лопату. Эдрик опустил взгляд. Лопата светилась. Не так, как светилось небо, а ровным, спокойным, почти тёплым светом. Словно угли под слоем пепла.

— Она чувствует, — прошептал философ. — Она узнала то, что выходит. Это не просто лопата. Это… ну, как бы тебе объяснить…

— Попробуй.

— Это лопата, которой вырыли первую могилу на этой земле. Могилу, в которую закопали не тело, а мысль. Мысль о том, что миру нужен порядок. И теперь она помнит. И тот, кто её держит, тоже начинает помнить.

Эдрик почувствовал, как в голове что-то разворачивается. Не как воспоминание, а как чьё-то чужое знание. Он вдруг понял, что был здесь раньше. Не в этой жизни. В той, где у него не было имени, а было только чувство: надо копать. Потому что если не закопать мысль, она прорастёт. И если не выкопать её обратно — тоже.

— Я не опоздал, — медленно сказал Эдрик. — Я пришёл точно вовремя. Просто время пришло за мной.

Философ поднял бровь.

— Это ты сам придумал или лопата подсказала?

— Неважно, — Эдрик шагнул вперёд. Болото под ним стало твёрдым. Не как камень, а как воля. — Ты говорил, что Хаос не злой. Докажи. Пойдём со мной.

Философ вздохнул.

— Триста лет сижу. Дождался. Пойдём.

И они двинулись к разрыву, навстречу существам, которые уже начали спускаться. Некоторые из них пели. Пение было прекрасным и неправильным, как нота, которой нет в гамме, но которую все ждали.

— --

Глава VI. В которой происходит то, что в хрониках назовут «Странный разговор у рваного неба».

Когда герой с лопатой и мудрец с посохом

Идут навстречу хаосу — это не то, что плохо.

Это то, что после назовут «сюжет»,

А пока — лишь двое, и вечер, и свет.

Они вышли на открытое место — бывшее русло пересохшей реки, где земля была потрескавшейся, как губы умирающего от жажды. Именно здесь небо опускалось ниже всего, и именно здесь из него выходили те, кого не ждали.

Эдрик остановился. Существа тоже заметили его. Они не нападали. Они смотрели. И в этом взгляде не было ни злобы, ни голода. Только удивление. Как у ребёнка, который впервые видит собаку и не знает, укусит она или завиляет хвостом.

— Они не воины, — тихо сказал Эдрик.

— Нет, — подтвердил философ. — Они — свидетели. Те, кто видел, как мир был до нас. Они пришли не разрушать. Они пришли вспомнить.

Одно из существ — высокое, с руками, которые оканчивались не пальцами, а ветвями, — шагнуло вперёд. Его лицо, если это можно было назвать лицом, переливалось, как поверхность воды, в которой отражаются сразу все закаты.

— Ты принёс, — сказало оно. Голос был не один. В нём звучали десятки голосов, как эхо в глубоком колодце.

Эдрик поднял лопату.

— Да. Принёс.

— Ты знаешь, что это?

— Знаю, — Эдрик сам удивился своим словам. — Это то, чем зарыли вас. И то, чем можно вас выпустить.

Существо склонило голову.

— Мы не хотим быть выпущенными. Мы хотим, чтобы нас снова видели.

— Но если Печать падёт…

— Печать уже пала, — существо подняло руку, и небо над ним стало прозрачным. За рваной кромкой не было ни ада, ни рая. Там был… лес. Но не такой, как здесь. Там деревья росли вниз кронами, а корни уходили в небо. Там реки текли из устьев в истоки. Там время не шло, а дышало.

— Это ваш мир? — спросил Эдрик.

— Это твой мир, — ответило существо. — До того, как вы его закопали.

Эдрик опустил лопату. Впервые за много дней он почувствовал не страх, не злость, а… стыд. Странный, глубокий, как дыра, которую не засыпать.

— Что мне делать? — спросил он.

— Копай, — сказало существо. — Но не вниз. Вверх.

Эдрик поднял голову. Небо, рваное и текучее, дрожало, как паутина перед грозой.

— Вверх? — переспросил он. — Лопатой?

— Ты не землю копаешь, — философ вдруг оказался рядом. — Ты вскапываешь небо. Ты возвращаешь ему способность быть разным. Ты зарываешь не Хаос. Ты зарываешь ложь о том, что мир должен быть одним.

Эдрик смотрел на лопату. Она больше не была ржавой. Теперь она была как продолжение его сомнений — острая, тяжёлая, готовая.

— А если я ошибусь? — спросил он.

— Тогда всё станет сном, — ответило существо. — Но это тоже неплохо. Сны мы тоже помним.

Эдрик вздохнул. Потом размахнулся.

И ударил лопатой по небу.

— --

Продолжение следует. Небо не разбилось. Оно зазвенело. И где-то внизу, в подвалах Грейвенхолда, епископ Мартин вдруг проснулся от собственного крика, потому что ему приснилось, что он — трещина. И она — это он.

Глава VII. В которой небо звенит, а сэр Эдрик впервые жалеет, что не стал булочником.

Когда в небо бьёшь лопатой — жди ответ.

Не всегда он — гром, не всегда он — свет.

Иногда небо молчит, как судья,

А потом начинает петь, как змея.

Удар вышел не таким, как ожидалось. Эдрик целился в рваную кромку, туда, где небо походило на старую занавеску, изъеденную молью. Но лопата, вместо того чтобы рассечь воздух, встретила сопротивление. Не твёрдое, как камень, и не мягкое, как глина. А… упругое. Словно он ударил по натянутой коже огромного барабана.

И небо зазвенело.

Не громом, не треском, а именно звоном — низким, протяжным, как если бы где-то в облаках раскачивали колокол размером с собор. Звук пошёл по земле, по болоту, по костям, по зубам. Философ схватился за голову, Эдрик — за лопату. Существа Хаоса, стоявшие полукругом, вдруг начали… исчезать? Нет, не исчезать. Они стали прозрачнее, но не как призраки, а как отражения в воде, по которой пошла рябь.

— Что это? — прохрипел Эдрик, когда звон стих, оставив в ушах гул, как после удара по шлему.

— Это ответ, — философ опустился на колени. — Небо узнало лопату. И теперь оно решает: открыться или закрыться.

— И долго оно будет решать?

— Обычно — вечность. Но у нас, боюсь, времени меньше.

Небо тем временем начало меняться. Рваная кромка больше не светилась ртутным светом. Вместо этого по ней пошли трещины, но не такие, как раньше — не от разрушения, а как на льду, когда под ним просыпается река. И сквозь эти трещины начал пробиваться… запах.

Пахло детством.

Не конкретным детством Эдрика, а детством вообще. Тёплым хлебом, молоком, свежеструганым деревом, мокрой после дождя землёй. Пахло так, что хотелось сесть и заплакать, но не от горя, а от невозможности вернуться.

— Оно показывает тебе то, что ты потерял, — тихо сказал философ. — Это не ловушка. Это приглашение.

— Приглашение куда?

— Домой, Эдрик. В настоящий дом. Тот, что был до всех домов.

Эдрик смотрел в небо, и ему казалось, что оттуда, из-за трещин, на него смотрят. Не боги, не демоны, а… родные. Те, кого он никогда не знал, но по кому всегда скучал. Прадеды, которые копали землю не ради урожая, а ради радости копания. Прабки, которые пели песни, не зная слов, но зная, зачем они поются.

— Я не пойду, — сказал Эдрик, и голос его дрогнул. — Мне ещё надо… кое-что.

— Что? — спросил философ.

— Понять, — Эдрик поднял лопату, и она больше не звенела. Она молчала, как человек, который всё знает, но не скажет, пока не спросят правильно.

Существа Хаоса вернулись. Они стояли ближе, чем прежде. То, что говорило с ним раньше — с руками-ветвями и лицом из закатов, — снова вышло вперёд.

— Ты ударил в небо, — сказало оно. — Теперь небо ударит в тебя. Не сразу. Но обязательно. Вопрос в том, что ты успеешь сделать между.

— А что я должен успеть?

— Выбрать.

Эдрик усмехнулся. Это была усмешка человека, который всю жизнь выбирал между плохим и худшим и впервые услышал, что выбор может быть иным.

— Выбрать между чем?

— Между тем, что было, и тем, что будет, — существо повело рукой, и небо над ним на миг стало зеркалом. Эдрик увидел себя. Двух себя. Один стоял с лопатой на болоте, другой сидел в кресле у камина, седой, довольный, с кружкой вина. И оба были настоящими.

— Это не выбор, — сказал Эдрик. — Это шантаж.

— Это правда, — ответило существо. — Хаос не лжёт. Он просто показывает всё сразу. А вы, люди, пугаетесь, когда видите всё сразу. Поэтому вы и построили Печать. Чтобы смотреть по очереди.

Эдрик опустил лопату. Потом посмотрел на философа.

— Ты знал?

— Я знал, что будет момент, когда всё станет возможным. И ты стоишь в этом моменте. Это и есть Пророчество, Эдрик. Не «избранный спасёт мир», а «избранный увидит всё и не свихнётся».

— А если свихнусь?

— Тогда станешь Хаосом, — философ пожал плечами. — Тоже судьба. Хаос, между прочим, из своих не увольняет.

Эдрик посмотрел в небо. Оно всё ещё звенело, но теперь тихо, как будто где-то далеко настраивали арфу. И в этом звоне слышался вопрос. Не «кто ты?», не «зачем ты?», а «сколько ты ещё будешь стоять?».

Он вздохнул. Потом развернулся к существу.

— Скажи, — сказал он. — А что будет, если я не буду выбирать?

Существо наклонило голову.

— Тогда выберет кто-то другой. Или что-то. Например, лопата.

Лопата в руках Эдрика вдруг стала тёплой. Не горячей, а именно тёплой, как рука друга, положенная на плечо в трудную минуту.

— Она уже выбрала? — спросил Эдрик.

— Она выбрала тебя. Ещё до того, как ты родился. Осталось только, чтобы ты выбрал её.

Эдрик закрыл глаза.

И впервые за долгие годы не увидел тьмы. Он увидел сад. Но сад этот был не зелёный, а… никакой. Он был всех цветов и ни одного. В нём росли не деревья, а вопросы. И на каждом вопросе созревал плод — ответ. Но ответы падали и уходили в землю, и из них вырастали новые вопросы.

— Я выбираю, — сказал Эдрик, не открывая глаз. — Я выбираю копать.

— Куда? — спросило существо.

— Туда, где меня ещё нет, — ответил Эдрик.

И небо, наконец, открылось.

Не рухнуло, не разверзлось, а именно открылось, как дверь, которую кто-то долго держал изнутри. И из этой двери не хлынули демоны, не пошёл свет, не грянул гром. Оттуда вышел человек.

Обычный человек. В старой одежде. С лицом, которое Эдрик видел каждое утро в зеркале.

— Ты опоздал, — сказал человек.

— Я знаю, — ответил Эдрик.

— Но всё равно пришёл.

— И всё равно пришёл.

Человек улыбнулся. И в этой улыбке было столько всего, что философ рядом с Эдриком вдруг заплакал, сам не понимая почему.

— Ну, тогда начнём, — сказал человек из неба. — У нас впереди пять тысяч томов.

Эдрик шагнул вперёд.

И земля под ним снова стала твёрдой.

— --

Глава VIII. В которой появляется первый Погонщик, и сэр Эдрик узнаёт, что у Хаоса есть график.

Когда у Хаоса есть план и смета,

То жди беды — не от огня, так от света.

Когда у Хаоса есть обходной лист,

То рыцарь — не рыцарь, а просто турист.

Они шли уже, как показалось Эдрику, целую вечность. Хотя, возможно, прошло всего несколько часов. В этих краях время вело себя как пьяный гость: то застревало в дверях, то вдруг неслось через весь зал, опрокидывая кувшины.

Человек из неба — Эдрик про себя назвал его «Верховный Опоздавший» — шагал рядом, не оставляя следов. Лопата за спиной Эдрика молчала, но в её молчании теперь слышалось не равнодушие, а ожидание. Философ плёлся позади и время от времени бормотал что-то про «неправильную геометрию» и «кто же платит за туман».

— Куда мы идём? — наконец спросил Эдрик.

— К Первому Порогу, — ответил двойник. — Там начинается то, что вы называете Хаосом. И там кончается то, что вы называете «я».

— А если я не хочу, чтобы я кончался?

— Тогда не ходи. Но ты уже идёшь. Видишь, как всё просто?

Эдрик хотел возразить, но не успел: болото кончилось, и они вышли к реке. Точнее, к тому, что когда-то было рекой. Сейчас это была полоса темноты, текущая между берегами, как чернила. На берегу стоял столб. На столбе — доска. На доске — надпись. Аккуратная, канцелярская, с засечками.

«ПОРОГ № 1. ПРОПУСКАЕТСЯ ПО ОДНОМУ. ОЖИДАНИЕ — НЕ БОЛЕЕ ВЕЧНОСТИ. ПРИ СЕБЕ ИМЕТЬ: СЕБЯ».

— Это что? — Эдрик подошёл ближе.

— Это Хаос, — сказал двойник. — Он очень бюрократичен. Даже когда рушит миры, ведёт реестр.

Из-за столба вышел некто. Невысокий, сутулый, с лицом, которое будто забыли докрасить. Одежда на нём была пыльная, с нашивками непонятных служб, а в руке он держал перо, которое явно макали не в чернила, а в ночь.

— Добрый вечер, — сказал он голосом, каким говорят только те, кто очень давно не говорил ни с кем, кроме очередей. — Вы по какому вопросу?

Эдрик переглянулся с философом. Тот пожал плечами.

— Мы… это… — начал Эдрик.

— Ясно, — Погонщик (а это был, судя по всему, именно он) быстро закивал. — По вопросу Конца Света. Все по нему. Других вопросов нет. Встаньте в очередь.

— Какую очередь? — Эдрик огляделся. Вокруг не было ни души.

— Вас не видно, но вы есть, — Погонщик ткнул пером куда-то влево. — Вот, за господином с косой. Потом — женщина с весами. Потом — два всадника, но они без записи, я их не пущу. Потом — вы.

— А вы кто?

— Я — Первый Погонщик, — он поклонился, но как-то иронично. — Служба Продвижения Хаоса. Отдел Приёма и Отказа. Вы хотите пройти или отказаться?

— А можно отказаться?

— Можно. Но тогда вы вернётесь туда, откуда пришли. А там уже, — он заглянул в свои бумаги, — трещина, паника, епископ читает пророчество задом наперёд, и лорд пьёт. Вам туда?

Эдрик подумал.

— Нет.

— Тогда проходите. Но по одному. Сначала — вы. Потом — ваш философ. Потом — лопата.

— Лопата тоже по одному?

— Лопата — отдельная сущность, — Погонщик впервые поднял глаза. Они были как две замочные скважины. — Вы даже не представляете, сколько у неё прав.

Эдрик посмотрел на лопату. Та скромно блеснула.

— Ладно, — сказал он. — Пропускайте.

Погонщик отступил, и темнота реки вдруг расступилась, как полог шатра. Открылся проход. Не мост, не лодка, а просто… направление. Внутри было светло, но свет этот не имел источника. Он просто был, как бывает свет в мыслях.

— Идите, — сказал Погонщик. — И помните: Первый Порог — это всегда про то, от чего вы отказываетесь. Не бойтесь. Бойтесь того, что откажется от вас.

Эдрик шагнул в проход.

И мир позади него, как старая шкура, сдвинулся и остался лежать на берегу.

Впереди была комната.

Обычная комната. С кроватью, столом, окном. На столе — свеча. У окна — кресло. В кресле — женщина. Она смотрела на Эдрика и улыбалась, как улыбаются только те, кого уже нет.

— Здравствуй, Эдрик, — сказала она. — Ты снова опоздал.

И Эдрик понял, что Первый Порог — это не про Хаос.

Это про мать.

— --

Продолжение следует. Сэр Эдрик ещё не знает, что разговор с матерью — это не испытание, а введение в курс дела. А философ, оставшийся на берегу, вдруг начнёт спорить с Погонщиком о том, кто был раньше: Хаос или Канцелярия.

Глава IX. В которой сэр Эдрик разговаривает с матерью, и это оказывается сложнее, чем битва с демоном.

Когда мать зовёт — не важно, где ты был.

Важно, что ты пришёл, хоть и остыл.

Но если мать зовёт из-за порога —

То это не любовь, а педагогика.

Комната была точно такой, какой Эдрик её помнил. Нет, не помнил — знал. Она была из тех мест, которые не хранятся в памяти, а живут где-то под ребрами, рядом с дыханием. Низкий деревянный потолок, потемневший от копоти. Стол с трещиной, куда в детстве вечно падали крошки, и муравьи выстраивались в процессию. Окно, за которым не было пейзажа, а было ощущение: лето, вечер, пахнет сеном и мокрой пылью.

И кресло. В кресле — мать.

Она была не такой, какой он её запомнил. Не потому, что время изменило её, а потому, что она сама не захотела быть прежней. Черты лица — размытые, но тёплые, как след от ладони на запотевшем стекле. Волосы собраны, но небрежно. Платье — простое, коричневое, с белым воротом. И улыбка. Та самая, от которой у Эдрика в детстве перехватывало дыхание, потому что так улыбаются только тем, кого прощают заранее.

— Здравствуй, Эдрик, — повторила она. — Ты снова опоздал.

— Здравствуй, — голос его не дрогнул. Это было не мужество. Это была замороженная паника. — Я… не знал, что ты здесь.

— А я и не ждала, что ты будешь знать. Ты вообще редко что-то знаешь. Но всё-таки приходишь. Упрямый.

Она кивнула на табурет возле стола. Эдрик сел. Лопату пристроил у ног. Она снова стала тёплой, но теперь — как одеяло, которым укрывают больного.

— Ты мне снилась? — спросил он.

— Нет. Я тебе не снюсь. Это ты мне снишься. Уже тридцать лет. Сначала я злилась. Потом привыкла. Теперь вот жду, чем кончится.

— Я… я не виноват.

— Я знаю, — мать наклонилась вперёд. — Ты никогда не был виноват. Это самое печальное. Из тебя вышел бы хороший виноватый. А получился — хороший сын, который всегда не там, где надо.

Эдрик опустил глаза. В трещине стола не было муравьёв. Но, кажется, там что-то шевелилось. Или это тени от свечи.

— Зачем я здесь? — спросил он.

— Затем же, зачем и все. Ты стоишь на пороге. А порог — это всегда детство. Не в смысле «когда был маленький», а в смысле «когда ещё не решил, кем станешь». Ты, Эдрик, до сих пор не решил. Тебе седой волос в бороде, а ты всё стоишь на пороге и думаешь: может, не выходить?

— Я вышел. Вот он я.

— Нет, — мать покачала головой. — Ты вынес тело. А сам остался. Поэтому Хаос тебя и пустил. Он видит: этот — пустой снаружи, зато внутри полон.