Кабина Райха. Записки из шкафа

Глава

КАБИНА РАЙХА

Истории из шкафа

Дмитрий Брусилов

«Человек человеку шкаф.»

Глава

Часть первая

ПРЕДЫСТОРИЯ

Высадка на Земле

Не отсюда

Самое первое, что я помню, это как я стою у забора детского сада.

Между двумя садиками тянется дорожка, и по ней идут люди. Взрослые, по своим делам. А я стою, держусь за прутья и смотрю на каждого. Не просто смотрю, а будто сканирую. И каждого прохожего чувствую насквозь: что у него внутри, о чем он сейчас думает.

И первое, что я там понял про мир, что он весь какой-то хмурый. Люди идут мимо, никто не меня не смотрит. Никто не радуется и не улыбается. Куда-то спешат, чего-то боятся, что-то несут на себе. Перевожу взгляд на воспитательниц, а с ними то же самое. Они здесь, рядом, но их как будто нет: всё делают на автомате, не глядя, не присутствуя. Маленький человечек в теле ребёнка, который видит вокруг себя зомби. Но ему не страшно, ведь он за забором.

Потому что, и это второе, что я понял, я-то не спал. Я был в этом теле взрослым, проснувшимся, в полном сознании. И смутно, без подробностей, но твёрдо помнил: я не отсюда.

Дома тоже было атмосферно. Каждое утро в шесть, под советский гимн из радио, родители молча натягивали на меня трое штанов и волокли на трескучий мороз. И они, мои хорошие, любимые родители, двигались как заведённые. Одни и те же движения изо дня в день. Утром гимн и сборы, вечером отец у телевизора, мать у плиты готовит на завтра. Будто бы они просто старательные винтики огромной машины, которая сама не знает, куда едет. Отец, кстати, был поживее мамы, потому что иногда выпивал.

И я, стоя у того забора, задал свой самый первый и самый главный вопрос. Что я вообще тут делаю? Как меня сюда занесло? Зачем меня вообще высадили в этом мире, где не видно и проблеска жизни? Я тянулся куда-то вовне, искал хоть кого-то своего, и не находил.

Вот этот вопрос меня, собственно, и привёл. Через все эти годы, через все эти жизни сюда. На эти страницы. К вам.

Потому что я так и не перестал его задавать. Зачем я здесь? Что я ищу? Какой у меня мотив, какая задача? Всего ответа я не знаю до сих пор. Но, кажется, уже совсем близко. И всё, что будет дальше, это я, шаг за шагом, историю за историей, нащупываю его в темноте. И уже чувствую ваше присутствие, знаю, что не один.

Так что давайте искать вместе.

Землянка

В пионерлагерь я попал классе во втором. Пионером ещё не был, ходил в октябрятах, но лагерь был самый что ни на есть пионерский. По утрам нас будили горном, выстраивали на линейку.

Только время было уже не то. Советский Союз уже тихо осыпался, и держалось всё на честном слове. Вожатые за корпусом курили, выпивали и заводили друг с другом свои взрослые истории, и было видно: в идеалы, которые они нам днём диктовали, они не верят ни на грош. Линейка, горн, галстуки, всё это была просто декорация. Картонные стены, за которыми пусто.

А дети пустоту чуют первыми. И звереют. Слабых травили, по ночам устраивали свои забавы, «потолок падает» и прочее. Жестокость как источник смысла: кидаются на того, кто слабее, потому что больше вообще не на что опереться.

И вот стою я посреди всего этого, восьми лет от роду, и понимаю ясно, как тот же мальчик у забора, только теперь среди врагов: если сейчас испугаюсь и покажу слабину, система меня перемелет. Стану тем, кого травят. Поэтому я, как потом вычитал у Кастанеды, включил управляемую глупость. Где надо держал лицо, проявлял твёрдость, никогда не показывал, что мне больно. И меня не трогали. Свой.

Только я им не был свой.

Я смотрел на этот маленький рушащийся ад и думал: что же мне с ним делать? И решил, что буду строить плот. В прямом смысле. Снял лопату с пожарного щита и пошёл в лес рыть землянку. Выкопал себе настоящую пещеру, накрыл ветками, забросал листвой. И после обеда стал туда сбегать: прихвачу горбушку хлеба, огарок свечи, и в укрытие. Зажигал свечу, грыз сухари и читал книжку. Восьмилетний отшельник при свече, в норе посреди пионерлагеря.

И вот там, в землянке, ко мне и пришёл мой первый в жизни инсайт. Спокойный, ясный, как пламя свечи.

Я не жертва этого ада. И не его винтик. Я тайный наблюдатель. Засланный. Что-то вроде тайного покупателя, которого система принимает за своего, не догадываясь, что он всё это время составляет отчёт. Я здесь не для того, чтобы выжить или вписаться. Я здесь, чтобы всё это изучить изнутри, своими глазами, ничего не пропуская.

И от этой мысли мне впервые стало по-настоящему интересно.

Тот мальчик у забора спрашивал: зачем я здесь? Так вот, в лесной норе при свече он впервые услышал краешек ответа. Может, я и правда не отсюда. Может, меня сюда и заслали. Но заслали не просто так, зачем-то. С заданием. И всё, что было дальше, оказалось продолжением того самого отчёта.

Заика

Лет в пять я разучился говорить.

Меня очень сильно напугали, как именно, это отдельная история про одержимую няню из соседнего подъезда. А пока скажу одно: после того испуга я стал заикой. И, как я теперь понимаю, это был идеальный, лучше не придумаешь, инструмент для изучения людей.

Потому что заикание превратило меня в живой фильтр. Стоило открыть рот в любом новом дворе, в школе, в незнакомой компании, и мир мгновенно делился надвое. На тех, кто слушал спокойно, дожидался конца слова, понимал, что мне трудно, и не отводил глаз. И на тех, кто радостно кидался дразнить: за-за-заика. Первых было меньшинство. Вторых обычно было больше.

В обычном мире я был лёгкой добычей. Но был и другой мир: меня отдали в специальный садик, для детей с нарушениями речи. И там все были заики. И знаете что? Заики друг над другом не смеялись. Это было место, где мы все были нормальные. Где никому и в голову не приходило, что с тобой что-то не так.

И вот тут, маленьким заикой, я и сделал своё первое настоящее открытие про этот мир. Главное.

Я ведь до этого думал, что попал в сплошной ад. А теперь выходило, что нет. Оказалось, даже среди девяноста процентов, готовых пнуть упавшего, всегда есть десять. Десять процентов с живым, открытым сердцем. Тех, кто подойдёт, поддержит, прикроет. Тех, кто чувствует тебя без слов, потому что им и не нужны слова, чтобы понять: рядом свой.

И это была даже не мысль, а надежда. Значит, не ад. Значит, есть ради чего тут оставаться.

Сейчас мне кажется, что всю эту роль заики я и взял на себя ровно за этим. Чтобы научиться с одного звука отличать своих от чужих. Чтобы найти тех самых, с открытым сердцем, способных чувствовать другого, чувствовать плечо.

Тот мальчик у забора спрашивал, зачем он здесь. Тайный наблюдатель из землянки уже знал, что у него есть задание. А заика впервые нащупал, в чём это задание, кажется, и состоит.

Найти своих.

Спасибо вам за это, мои первые десять процентов. Вы и не догадывались, что на самом деле вручали мне мой первый ключ.

Секта

Расскажу, как нас с другом Илюхой выпилили из секты.

Обычно ведь как бывает: людей из сект вытаскивают. Родственники, психологи, иногда спецназ. А вот нас попросили на выход сами сектанты.

Класс десятый, зима. Гуляем после школы по центру и видим: в подвальчик заходят люди. Ну, мы за ними, вдруг там что-то интересное. А нам навстречу: заходите, ребята, кофе бесплатный, поговорим. Заходим. Стульчики кружочком, все сидят, душевно разбирают Библию.

Ну и мы включились. Вопросы у нас нашлись. Говорим: вот Иисус, Сын Божий. А кто подтвердил? Отца никто не видел. Отец должен выйти и подтвердить, иначе не считается. Нам отвечают: так в Библии же написано. Мы говорим: ребята, Библию написали люди. А люди могут написать что угодно. Вон Рон Хаббард так и сделал: собрался писатель-фантаст, сел и написал, теперь у него своя религия. Строить веру на том, что кто-то что-то записал, ну так себе фундамент, согласитесь.

Кружочек как-то погрустнел. В перерыве к нам тихонько подходит старший и говорит: ребята, может, вы не хотите постичь Бога?

Мы говорим: очень хотим. Но вы нам не помогаете.

Конфликтовать не стали, кофе допили и ушли. Вежливо выпиленные, в снежную ночь, с непостигнутым Богом под мышкой.

А вывод из того подвальчика я вынес на всю жизнь. Готовых ответов не выдают нигде. Особенно там, где бесплатный кофе. Хочешь разобраться, разбирайся сам: если в тебе живёт здоровая критика, никакой источник за тебя работу не сделает, до всего приходится доходить своим умом.

Тайному наблюдателю, впрочем, так и положено. Всё проверить и составить отчет.

Волшебный шкаф

История шкафа началась с того, что мне позвонил друг Александр.

Друг у меня увлекающийся, всю жизнь ставил на себе психоделические опыты, и каждый раз новые. Сейчас, мне кажется, он уже улетел на край Вселенной на радужном звездолете.

Звонит и говорит: Дима, мы едем в Самару. Там волшебный шкаф.

Я сразу понял, что дело важное.

Оказалось, где-то на Урале одни ребята научились собирать пространство из оргонита, это материал такой, который задерживает эфир, из которого все в этом мире сделано. Не пропускает дальше, держит при себе, аккумулирует. Оргонный аккумулятор. Делали всё строго по заветам Вильгельма Райха.

Про самого Райха я тогда только краем уха слышал, но потом, конечно, почитал. Австрийский психоаналитик из круга Фрейда, который считал, что всё живое пронизано особой энергией жизни, оргоном, и научился её собирать в специальные ящики-аккумуляторы, возвращавшие людям здоровье и силу. Кончилось всё не очень весело: американские власти сочли это надувательством, запретили его ящики, а самого Райха за упрямство отправили в тюрьму, где он в пятьдесят седьмом и умер. Человек, выходит, сел за шкаф. А Википедия аккуратно ставит на всю эту информацию пометку «лженаука». Я прочитал, и сразу проникся к Райху ещё большей симпатией.

Первый образец райховского шкафа заказал один VIP оздоровительный центр в Самаре. Мы с Александром приехали к ним первыми из другого города.

Я готовился к сеансу несколько часов. Медитировал, дышал, настраивался. Потом сел внутрь, закрыл дверцу, и сразу заложило уши. Как в самолёте на снижении. И тут меня просто вынесло.

Я оказался в каком-то мире вроде Атлантиды. Высоченные колонны, до неба. Шёл ритуал, какой, я не понял, но явно важный; меня туда не звали, я оказался там без пропуска, как герой фильма «С широко закрытыми глазами», просто стоял и смотрел. И думал одно: офигеть. Вот это штука, машина перемещения между мирами.

Так я и пришёл к шкафу. Десять лет назад, в начале пути.

Но сейчас я понимаю: дело было не в шкафу. Оргонит, эфир, кабина - это всё антураж. Наверное, можно было с тем же успехом сесть и в обычный шифоньер. Просто мы и так все время переезжаем в новые миры. Сидим где-то, что-то понимаем, встречаем того самого человека, замыкаем контакты, потом у нас закладывает уши, и мы уже в другом мире, осматриваемся, осваиваем другую жизнь. Шкаф был нужен мне только чтобы это заметить.

I. Невидимая служба

Оператор

С Александрой мы познакомились случайно. На площади. Я просто шёл, она просто стояла, и как-то так вышло, что дальше мы пошли вместе.

На полпути она спросила: «А может, ко мне? То есть к тебе?» Я сказал: пойдём.

А дальше начинается то, чего я до сих пор стыжусь и горжусь одновременно. Потому что мы включили какое-то кино и меня почти сразу сморило.

Я засыпаю. Она будит: «А может, ты хочешь меня?» Я говорю: ну да, может быть. И засыпаю снова.

Будит опять. Я уже понимаю, что веду себя не как мужчина мечты, а как человек, которого привезли с ночной смены. Но поделать ничего не могу, глаза закрываются.

И тут она наклоняется и говорит очень уверенно, как диктор по громкой связи: «Я обожаю оральный секс. И сейчас сделаю тебе лучший в твоей жизни».

Вот тут я сразу проснулся.

Подробности опущу. Скажу одно: она не соврала. Это было лучшее в моей жизни, ровно так, как обещала.

А дальше случилось странное. Распробовав новый кайф, мы часто начинаем это искать. Гоняться. А со мной вышло наоборот. Александра задала такую планку, что искать стало нечего. Вершину показали один раз, целиком, и больше я не лез. Не из лени. Просто понял: выше не бывает, а повторять одно и то же, это уже не опыт, это привычка.

Я перестал быть в этом деле наркоманом и стал исследователем. Наркоман гоняется за дозой. Исследователь увидел, и пошёл дальше налегке. Земные удовольствия исчерпаемы, мне было достаточно одного раза. После того случая телесное вообще как-то отпустило, перестало быть главным.

А для закрепления Вселенная сделала вот что. Она оказалась оператором службы такси, которым я пользовался.

Каждый вызов стал рулеткой. Я часто попадал именно на нее. И каждый раз она узнавала меня по голосу: «Дмитрий, это вы?» И каждый раз я на секунду перемещался в то состояние. Вот так я освоил перемещение во времени и пространстве.

Сейчас я понимаю: это и есть та самая магия. И никакого мистицизма, чистая математика. Где-то наверху небесный калькулятор рассчитывает для нас ситуации и начисляет баллы. Прошел урок и поднялся на уровень выше, туда, где уже другие задачи.

За этот ключ, Александра, тебе, огромное спасибо.

Я даже стихотворение тогда по горячим следам написал об этом:

Лучший минет в твоей жизни

Может быть только один

Будь ты кудрявый иль лысый

Или печальный блондин

Когда я умер

Умер я в свою первую командировку. Поехал в Саратов запускать рекламу для филиала Uz Daewoo, они торговали узбекскими машинами. Поставил ролики в эфир, выдохнул, обрадовался, и пошёл праздновать в клуб.

А там вечеринка вся в белом. Девушек тьма, и все красивые: в Саратове, надо сказать, девушки вообще невероятные. И тут ещё все в белом. И я понимаю, что выбирать бессмысленно, мне нравятся вообще все. Поэтому иду напрямик через танцпол, беру за руку первую попавшуюся, смотрю в глаза и говорю: пойдём поговорим. Мы поговорили. На следующий день погуляли. Потом я проводил её до дома, а сам пошёл домой пешком.

Вот это и было ошибкой.

Просыпаюсь я под кустом. Без ботинок, в одних носках, голова раскалывается. Думаю: ну и погулял же я. Только вот что именно было, не помню. Вообще ничего. Ни вечеринки, ни девушки, ни как меня зовут. Держусь за голову, списываю на похмелье. Смотрю в витрину соседнего магазина, а голова-то в крови.

В кармане ключ. От чего - загадка. Голова при этом соображает, говорить я могу, просто память стёрта начисто. Подхожу к прохожему: а что это за место? Он: Саратов. Я: отличные новости. Но раз все по-русски, значит, Россия, уже легче.

В общем, полный «Memento» Нолана, только я без татуировок с подсказками.

И тут в кармане нащупал мятую визитку. Имя, телефон. Звоню. Здравствуйте, говорю, у меня тут ваша визитка, но я, понимаете, не помню ни как меня зовут, ни как мы с вами знакомы. Но я блондин.

Настя, так её звали, не растерялась. Говорит: стой на месте, диктуй номер дома, сейчас приеду. Приезжает. Тебя, говорит, зовут Дима, познакомились позавчера, гуляли, а до дома ты, похоже, не дошёл. Так, говорит, звоню папе. Папа у неё, кстати, оказался большим человеком в городе по медицинской части.

Папа сразу сказал одно слово: к нейрохирургу, срочно.

Везут меня на такси к главному нейрохирургу. Тот глянул: на стол немедленно, у него кровь в мозгу, тромб, может в любой момент умереть. Только, говорит, дай согласие. Предупреждаю: шанс не стопроцентный, один к четырём, что после операции тебя парализует навсегда. Иглу в мозг вводим, можем попасть не туда.

А я лежу и думаю: ну, окей. Умру так умру. И, что удивительно, совсем не страшно. Спокойно. Дал согласие на всё.

Не парализовало. Месяц в больнице, и я живой.

Возвращаюсь домой в Ижевск, там на меня смотрят как на привидение. Слух по городу прошёл, что я погиб. Все уже мысленно простились. Ребята, говорю, спокойно, я тут.

Спасибо, Настя. Без тебя я так и остался бы лежать под тем кустом насовсем.

И вот после таких историй начинаешь верить ещё больше во что-то такое. Потому что ну невозможно же так случайно. Выходишь из той ночи со стертой памятью, ключом и одной визиткой в кармане, и все делаешь правильно. Используешь свой единственный шанс. Главное, я теперь это точно знаю - без паники. Мы в игре. В случае чего, можно и дежурному оператору позвонить. Такой вот квест. В Саратов я теперь часто заезжаю, как на вторую родину.

Один-один

У меня была дикая влюблённость. Из тех, про которые неловко рассказывать, потому что слова всё портят.

Ксюша танцевала в варьете. Лучший секс в моей жизни, хотя, как вы уже заметили, лучшего в моей жизни было подозрительно много, и каждый раз я был совершенно искренен.

И вот на самом пике, когда всё было хорошо как никогда, я вдруг получил команду. Не знаю, от кого. Просто внутри что-то сказало: брось её. И я бросил.

Причём некрасиво. Продолжал гулять с ее подругами, мелькать в той же тесной компании, попадаться на глаза. Зачем, я не понимал ни тогда, ни потом. Она страдала. Я на это смотрел и страдал тоже, но остановиться не мог, будто выполнял чужой приказ и даже не имел права спросить, чей.

Прошли годы. Мы, что удивительно, продолжали общаться. А вопрос остался и тихо меня грыз: почему я тогда так поступил?

И вот я занялся регрессивными медитациями. Специально сел и поставил задачу: покажите, что это было.

Показали. Париж, девятнадцатый век. Она снова в кабаре, представьте себе. Я влюблён, дарю цветы, безумный роман, всё как положено. А в одно утро на столе письмо: прощай, мы больше никогда не увидимся. Просто ушла. И я в том Париже страдал об этом до конца своих дней.

И тут до меня дошло. Никакой я не злодей. И она тогда не злодейка. Просто где-то наверху стоит тот самый небесный калькулятор, и у нас с ней по строчке: она ушла, потом я ушёл. Один-один. Нужен был баланс. Долг закрылся, проводка сошлась, можно дышать.

С тех пор мы общаемся легко, без тяжести. Она работает барменом в Майами. Стоит за стойкой, наливает, слушает. Отражает их же самих такими, какими они ещё сами себя не видят. Люди заходят в один бар, а выходят из другого.

Бармен, диспетчер, танцовщица - это всё одна и та же профессия.

Сонечка

Я встретил её в клубе. Она стояла вся в белом и в том свете казалась не девушкой, а тем, что иногда бывает вместо девушки, когда очень повезёт. Ангел, не ангел, но точно в этом мрачном подземелье ей было не место.

Мы сошлись сразу и накрепко, только без того, на что все вокруг немедленно поставили. Все были уверены, что мы пара. А у нас было что-то другое, чему я до сих пор не подобрал слова. Я просто был счастлив рядом. Ничего не хотел, ничего не доказывал, никуда её не тянул. Редкое, между прочим, состояние для мужчины, быть рядом с красивой женщиной и при этом ничего от нее не хотеть.

Она раздавала любовь, как раздают воздух, не глядя, кому и сколько. У неё этой любви было бесконечно, и она искренне не понимала, зачем бесконечное экономить.

Я долго думал, что она просто такой светлый человек. А потом, спустя годы, один мой приятель ни с того ни с сего говорит: слушай, спасибо тебе. За что, спрашиваю. За то, отвечает, что ты нас когда-то познакомил. Та встреча мне изменила жизнь.

И таких измененных, как выяснилось, было очень много.

Вот тогда я и понял, кто она. Не подруга и не любовь моя. Она была на службе. Есть, оказывается, такая служба, тихая, без вывески: люди, через которых проходит любовь и идёт дальше, к тем, кому её сейчас не хватает. Они не лечат и не учат. Они просто отдают, даром, потому что иначе не умеют, и человек в этот миг незаметно переезжает на другую ветку. Туда, где его наконец любят, и ему самому ничего не остается, кроме как тоже себя полюбить.

Сонечка работала без прикрытия какой-то профессией. Напрямую.

А с годами я заметил странность. Она не менялась. Люди вокруг лысели, клубы закрывались и открывались под новыми именами, а она оставалась ровно такой, как в тот первый вечер в белом.

Время идёт для всех. Но любовь - это не событие во времени. Это состояние, из которого многие выходят. А тот, кто никогда не выходит, останавливает время.

Взгляд

Однажды в раздевалке фитнес-центра на меня пялился мужик.

Я вышел из сауны. Голый, распаренный, довольный жизнью. А он стоит и смотрит. Прямо смотрит, в упор, не моргая. Я подумал: ну, бывают геи. Интересно, конечно, что именно он такого увидел во мне. Но в сауну теперь так просто не походишь.

Вечером мне пишет Вероника. Дима, ты сегодня был в тренажёрке? Был, говорю. Она пишет: мой муж тебя узнал.

И тут надо отмотать на несколько лет назад.

Клуб. Музыка. Я вижу девушку и в первую же минуту понимаю - мы знакомы. Не в этой жизни, но знакомы. И она понимает то же самое. Мы не сказали друг другу ни слова. Я взял её за руку, мы отошли в сторону и начали целоваться. Так встречаются люди, которые просто вспомнили друг друга.

Потом выяснилось, что она пришла с мужем.

Муж, надо отдать ему должное, подошёл не сразу. Видимо, тоже что-то вспоминал. Потом всё-таки взял её за руку и увёл. Но мы успели: я записал телефон, и мы с Вероникой потом иногда встречались.

Про этику меня тогда никто не спросил. Спросили через несколько лет. Взглядом. В сауне.

Какая здесь мораль, я не знаю. Знаю только, что с тех пор в раздевалке я всегда оборачиваюсь.

Ту минуту в клубе запомнили трое. Вероника вспомнила любовь. Я вспомнил Веронику. А её муж вспомнил моё лицо. У каждого своя духовная практика.

Танец

С Машей я познакомился в стриптизе. Хотя там её звали Мари.

Маша - это для мамы и для дневного света. Мари - для сцены. Я давно заметил: у настоящих людей всегда два имени, одно рабочее, одно для души.

Танцевала она как богиня. Я не подбираю слово, я именно это и имею в виду. Бывает танец, на который просто смотришь, а бывает такой, после которого ты выходишь чуть другим человеком. Я поймал её взгляд и понял, что попал.

Пригласил за столик. Потом, уже не вполне себя контролируя, назначил свидание. И всю дорогу домой был уверен, что она не придёт. Такие не приходят к фонтану в одиннадцать утра.

Она пришла. В кроссовочках, одетая как хиппи, без всякой ночной позолоты. Мы гуляли до утра и целовались, и рядом с ней стояло такое состояние, которому я за все годы так и не нашёл названия. В литературе, которую я знаю, аналога нет. А я, поверьте, искал.

Раз в месяц по понедельникам была вечеринка для сотрудников развлекательной сферы. Там Мари танцевала почти без всего. И вот что странно: пошлости не было ни грамма. Ни черноты, ни той липкости, что обычно к такому прилагается. Было ровно то же волшебство, что и в первый вечер. Будто раздевалась не она, а воздух вокруг становился чище.

Маме она говорила, что работает ночной официанткой. Днём училась на художницу, рисовала. А про остальное говорила просто: мне нравится дарить людям этот кайф. Нравится делать мир красивее. И, что характерно, делала.

Однажды она спросила: а куда идут наши отношения?

И я завис. Потому что они никуда не шли. Они с самого начала стояли на пике, а с пика дорога одна, и мне по ней не хотелось. Что ответить человеку, с которым уже и так всё хорошо ровно настолько, насколько бывает? Развивать тут было нечего. Можно было только испортить.

Она подождала ответа, не дождалась и в конце концов вышла замуж. Пошла по нормальному, человеческому сценарию, туда, где у отношений есть «куда».

А я остался на пике. Один. Но не в обиде.