Глазки закрыли
- -
- 100%
- +
Часть первая
Глава 1
Туман не был похож на обычный утренний туман. Он лежал на плечах, как мокрая простыня, и не двигался. Плотный, равнодушный, гасящий звуки и скрадывающий расстояние, он просто висел. В его мертвенной белизне даже собственные шаги звучали глухо, будто кто-то замотал ноги ватой, и чудилось в этой неподвижности нечто зловещее, древнее, как сам этот лес, словно сама природа затаила дыхание перед чьим-то приходом.
Они шли друг за другом по обочине грунтовки, которая давно превратилась в две параллельные колеи, заполненные жидкой грязью. Впереди шел Олег, сжимающий в руке мёртвый телефон. Экран был чёрный, но он всё равно поглядывал на него каждые полминуты, по привычке, по глупой надежде, что связь вдруг появится из ниоткуда.
За ним брела Кира. Она старалась дышать ровно, но сырой и холодный воздух царапал горло и пах прелой листвой с какой-то едва уловимой сладковатой примесью. Так пахнет в подвалах старых домов, где долго лежали яблоки, а потом сгнили. Так пахнет тлен, - подумала она и тут же пожалела, что эта мысль вообще пришла ей в голову.
Дальше шла Лера. Единственная, кто пытался шутить полчаса назад. Теперь она молчала, втянув голову в воротник куртки, и смотрела только под ноги.
Четвёртым был Влад. Он нервно крутил в руках фотоаппарат, то включая, то выключая его. Объектив тихо жужжал, выезжая и заезжая обратно. Этот звук казался единственным живым в мёртвом лесу.
Замыкал цепочку Игорь. Он шёл, поминутно оглядываясь через плечо, и каждые десять шагов повторял тихо, сквозь зубы, словно молитву одну и ту же фразу:
- Надо было у машины ждать. Надо было у машины...
Лес молчал: не пели птицы, не трещали ветки, не шуршала листва под ногами. Даже ветра не было. Только чавканье подошв по грязи и неровное, испуганное, с лёгким присвистом дыхание Киры. А потом тишину разрезал крик, он возник неожиданно - высокий, женский, захлёбывающийся. В нём не было слов, только чистый, животный ужас, вырвавшийся из глотки. Кира вздрогнула всем телом и вцепилась в рукав Лериной куртки. Пальцы онемели, ногти впились в ткань. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, тонкая нить, связывающая её с реальностью, натянулась до предела и жалобно зазвенела.
Звук оборвался так же внезапно, как и возник. Будто кто-то выдернул шнур из розетки. Пять секунд они стояли не шевелясь. Олег обернулся. Лицо у него было бледное, губы сжаты в тонкую белую полоску.
- Что за херня? - выдохнул Влад. Фотоаппарат в его руках щёлкнул и выключился.
- Может зверь какой, - отозвался Олег, но голос дрогнул на второй гласной. - Или птица какая.
- Птицы так не кричат, - тихо сказала Кира и тут же пожалела, что произнесла это вслух. Потому что как только слова сорвались с губ, тишина вокруг стала ещё плотнее. Она давила на барабанные перепонки, как перед грозой.
- Ага не кричит! Ты слышала, как Выпь орёт? - доказывал свою правоту Олег.
- Ладно, пойдём быстрее, - продолжил он, ускоряя шаг.
Они сделали ещё шагов двадцать, может, тридцать. Дорога начала забирать влево, огибая старый, замшелый пень, похожий на скрюченную человеческую фигуру. Игорь, шедший последним, внезапно замер. Его правая нога застыла в воздухе, не опускаясь в грязь.
- Там кто-то есть, - сказал он. Голос был чужим, севшим.
Сперва никто ничего не увидел. Только серое молоко тумана и чёрные стволы деревьев, проступающие из него, как рёбра мёртвого зверя. Кира сощурилась, вглядываясь вперёд. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Из тумана проступила тень, вертикальная, высокая, широкая в плечах. Она стояла прямо на дороге, перекрывая путь, и была абсолютно, неестественно неподвижна. Человек не может стоять так неподвижно. Даже в глубоком сне мышцы подрагивают, грудь поднимается от дыхания. А эта тень застыла, как каменное изваяние, словно грубое творение безумного ваятеля в припадке горячки.
- Это дерево, - прошептала Лера, но сама не верила в свои слова.
Тень шагнула вперёд. Один шаг. Тяжёлый, уверенный, с влажным чавкающим звуком. Ещё шаг, и ещё, теперь они видели его отчётливо. Мужчина — под два метра ростом, может, чуть выше. Плечи широкие, как дверной проём, руки длинные, висящие вдоль тела. Одет в замызганную телогрейку, местами продранную до ваты, и высокие резиновые сапоги, покрытые коркой засохшей грязи. За спиной виднелся огромный туристический рюкзак, старый, выцветший до серо-зелёного оттенка, с погнутой металлической рамой. На поясе, в кожаном чехле, висел топор. Лезвие было на удивление чистым, оно блестело даже в сером, утреннем свете, словно его только что старательно вытерли.
Но страшнее всего был низ рюкзака. Ткань пропиталась чем-то тёмным, почти чёрным. Эта влага не высыхала, она медленно ползла вниз, собираясь в тяжёлые капли на самом дне. Капли срывались и падали в грязь с тихим, едва слышным шлепком. А из-под верхнего клапана, там, где застёжка не сошлась до конца, свисало что-то тонкое, бледное, с розовыми, аккуратно подстриженными ногтями. На безымянном пальце тускло блеснуло тонкое золотое колечко.
Пусть это будет кукла. Пусть это будет чья-то дурацкая шутка. Розыгрыш. Съёмки скрытой камеры. Что угодно. Но где-то внутри, в том самом месте, где живёт древний, звериный страх, Кира уже знала правду. Знала с той же неотвратимой ясностью, с какой знаешь о приближении грозы по тяжести воздуха и синему свечению на горизонте.
Влад подавился вдохом. Фотоаппарат выскользнул из ослабевших пальцев и повис на ремешке, больно ударив его по животу. Игорь попятился, но поскользнулся на мокрой траве и едва не упал. Лера застыла, не в силах отвести взгляд от того, что покачивалось в такт шагам незнакомца. Олег судорожно сглотнул. Он хотел рвануть вперёд, заслонить собой девчонок, сделать хоть что-то, но тело стало чужим.
Мужчина подошёл ближе. Теперь они видели его простое деревенское лицо, с глубокими складками у рта и щетиной, пробивающейся на впалых щеках. Такое лицо могло бы принадлежать трактористу, леснику, отцу большого семейства. Но его глубоко посаженные глаза были пустые, как окна заброшенного дома, в которые давно уже смотрит только ночь. Неестественно расширенные зрачки, будто он принял что-то сильнодействующее или просто очень давно не спал, блёклая, водянисто-серая, почти бесцветная радужка. На губах играла мягкая почти ласковая улыбка, адресованная кому-то, кого видит только он сам. Не злая, не торжествующая, не предвкушающая. Безумная. Этот взгляд, эта улыбка, так улыбаются люди, которые решили, что они имеют право прощать и наказывать, судить и приводить приговор в исполнение, которые могут распоряжаться чужими жизнями и повелевать судьбами других. Он был сам себе прокурор, судья и палач в одном лице.
Они прошли мимо него, почти вжимаясь в противоположный край дороги. Ветки кустарника хлестнули Леру по плечу, оставив мокрый след. Кира смотрела прямо перед собой, боясь даже скосить глаза. Ей казалось, что стоит встретиться с ним взглядом, как сразу случится что-то непоправимое, что-то, от чего она уже не сможет проснуться. Игорь замыкал процессию. Когда он поравнялся с незнакомцем, тот медленно повернул голову вслед. Движение было плавным, неестественно плавным, как у механической куклы. Улыбка не исчезла. Он смотрел им в спины, и каждый из пятерых чувствовал этот взгляд — тяжёлый, липкий, обволакивающий, как холодная патока. Он давил между лопаток, заставляя мышцы спины непроизвольно сжиматься.
Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не оборачивайся.
Никто не обернулся. Никто не произнёс ни слова.
Дорога увела их дальше, за поворот, скрыла от незнакомца густой стеной тумана. И только тогда, когда деревенская избушка с крохотным окошком показалась впереди, Игорь выдавил хриплым шёпотом:
- Вы видели? Вы все это видели? Кольцо на пальце... оно было обручальное.
Никто не ответил, да и что тут было говорить, слова утратили вес. Остался только липкий холод под курткой, дрожь в коленях и знание — простое, как удар топора, — что из этой Пустоши не возвращаются.
Глава 2
Дверь отворилась с тяжёлым, надсадным скрипом, будто старуха не открывала её много дней, а может, и недель. Изнутри пахнуло теплом, сушёными травами и ещё чем-то неуловимым, кисловато-сладким, отчего у Киры на мгновение закружилась голова. Так пахнет в старых деревенских домах, где редко проветривают и открывают окна, а запах – это неотъемлемая часть дома, своего рода визитная карточка.
Внутри изба оказалась именно такой, какой её представляешь, когда слышишь слово «глухомань», - и всё же в ней было что-то неправильное, выбивающееся из картинки.
Старые стены, закопчённые брёвна, тёмные от времени и печной сажи. Кое-где между ними торчали клочья пакли, почерневшей и свалявшейся, а в углах, под самым потолком, висела густая паутина, которую явно не тревожили годами. Свет давала единственная свеча на столе - толстая, оплывшая, с чёрным фитилём, - и от неё по стенам метались ленивые, дрожащие тени, заставляя брёвна казаться живыми: будто изба медленно, незаметно для глаза, дышала.
Пол устилали выцветшие домотканые дорожки, с неровными краями, когда-то, наверное, яркие, а теперь серо-бурые, как осенняя грязь. Они лежали в несколько слоёв, местами протёртые до дыр, и под ними угадывались такие же старые, некрашеные половицы, рассохшиеся и скрипучие. Каждый шаг отдавался в них глухим, жалобным стоном.
Мебель была самодельной, грубой, сколоченной явно не городским мастером, а человеком, привыкшим работать топором и не особо заботившимся о красоте. Массивный стол из толстых плах, с выщербленной, заляпанной чем-то тёмным столешницей. Вокруг него стояли три стула, вернее, три табурета разной высоты, сбитые из обрезков досок и горбыля. Один из них, самый высокий, стоял у печки и, кажется, служил старухе креслом: на нём лежала скомканная телогрейка, заменявшая подушку. Русская печь занимала едва ли не половину избы. Белёная когда-то, теперь она была вся в серых подпалинах и трещинах, из которых выпирала глина. Лежанка наверху была застелена старым лоскутным одеялом, сшитым из кусочков ситца и шерсти, — яркие когда-то лоскуты выцвели до неузнаваемости, и теперь одеяло напоминало карту какой-то неведомой, мёртвой земли. На припечье стояли чугунки и глиняные горшки, покрытые слоем пыли и засохшего жира.
В углу, где в деревенских домах обычно висят образа, зияла пустота. Вместо них на полочке стояла почерневшая коряга, отдалённо напоминавшая скрюченную человеческую фигурку. Перед ней лежали сухие цветы и что-то похожее на комок свалявшейся шерсти. Кира скользнула по этому взглядом, и ей стало не по себе, но она не поняла почему, списав всё на усталость и пережитый в лесу страх.
Старуха, шаркая, прошла к печке, опустилась на свой табурет и сложила руки на коленях. Жёлтый свет свечи упал на её лицо, прорезав глубокие морщины, и Кире на миг показалось, что перед ней не живой человек, а восковая кукла, которую забыли выбросить. Она пахла воском и сухой полынью. Сидела, сложив руки на коленях, и говорила, говорила, говорила - тихо, монотонно, будто ждала их много лет. Жизнь у неё была тяжёлая: муж помер от водки, корова пала в позапрошлую зиму, а сын, Алёшенька, погиб на комбайне.
- Хороший был мальчик, работящий, - шептала она, перебирая стопку выцветших фотографий. - Всё по дому делал. Комбайн этот проклятый... затянуло его, и не нашли толком. Хоронили пустой гроб.
Она протянула им карточку. Со снимка смотрел молодой парень в замасленной кепке, стоящий рядом с огромной красной машиной. Лицо простое, деревенское, но в глазах огонёк. Уголки губ чуть приподняты в улыбке.
Кира взяла фото, поднесла ближе к свече. И тут её пальцы дрогнули. Улыбка. Взгляд исподлобья. Плечи.
- Это он? - спросила она, хотя уже знала ответ.
Старуха кивнула, не поднимая глаз. Игорь выхватил снимок, всмотрелся, потом перевёл взгляд на ребят. В тишине избы стало слышно, как в печке потрескивают угли.
- Это тот самый мужик, - прошептал Влад, побелев. - С топором в лесу.
Они быстро, эмоционально зашептались, поглядывая на бабушку. Она вроде бы не слышала, сидела, покачивая головой, словно китайский болванчик. Но когда Кира случайно встретилась с ней взглядом, то увидела, что старуха смотрит прямо на них. И улыбается, той же безумной улыбкой, что и сын.
- Может, показалось? - неуверенно спросила Лера. - Она просто старенькая.
Никто не ответил. Бабушка поднялась, шаркая, подошла к двери.
- Ложитесь, детоньки. Завтра дорогу покажу. А я пойду, проверю, закрыто ли.
Дверь за ней закрылась. В избе повисла тишина. Они лежали на жёстких тюфяках, не в силах сомкнуть глаз. А потом снаружи послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, с чавкающим звуком, будто по грязи идёт кто-то очень крупный.
Шаги приближались. Скрипнула входная дверь.
- Мама, - раздался низкий, спокойный голос. - Они спят?
Пауза. И ответ, едва слышный, как шорох сухих листьев:
- Спят, Алёшенька. Спят.
Лера зажала рот ладонью. Кира вжалась в стену. Влад попытался нащупать что-то тяжёлое, но рука наткнулась только на пустую кружку из-под чая.
Тёмный силуэт заполнил дверной проём. Лунный свет блеснул на лезвии топора.
Глава 3
Свеча на столе догорела, оставив только сизый дымок, и теперь единственным источником света была узкая полоска луны, пробивавшаяся сквозь крохотное оконце. Она лежала на полу, как белая простыня, разрезая избу пополам.
Кира лежала, вжавшись спиной в бревенчатую стену. Каждое волокно дерева, каждая зазубрина врезались в позвоночник, но она не шевелилась. Рядом, на соседнем тюфяке, Лера зажала рот обеими ладонями. Глаза её были широко раскрыты, белки блестели в темноте, как у загнанного зверька. Парни - Олег, Игорь и Влад - лежали вдоль противоположной стены, притворяясь спящими. Олег сжимал в руке пустую кружку, сам не понимая, что будет с ней делать. Влад тихо, почти беззвучно, шевелил губами, то ли бормотал что-то бессвязное, то ли матерился сквозь зубы.
- Спят, Алёшенька. Ты проходи, не стесняйся.
Половицы прогнулись под весом огромного тела. Лунный свет упал на фигуру, заполнившую дверной проём. Алёшенька стоял, чуть сгорбившись, чтобы не задеть притолоку. Рюкзака за спиной уже не было. Топор не висел на поясе, теперь он держал его в правой руке, лезвие тускло блестело.
Кира зажмурилась. Она слышала, как часто забилось сердце где-то в горле, мешая дышать. «Только не шевелись. Только не смотри. Они уйдут. Это сон. Просто сон».
Тяжёлый шаг. Ещё один. Алёшенька прошёл мимо Леры, даже не взглянув на неё, и остановился над Владом. Тот лежал ничком, уткнувшись лицом в жёсткую подушку. Плечи его мелко дрожали.
В тишине избы прозвучал щелчок - это Олег перехватил кружку поудобнее.
Алёшенька повернул голову на звук. Движение было медленным, плавным, как у большого зверя. Луна осветила его лицо — простое, деревенское, с глубокими складками у рта. И улыбка. Всё та же безумная улыбка, от которой кровь стыла в жилах.
- Не спят, мама, - сказал он всё тем же спокойным, почти ласковым голосом. - Глазки закрыли, а дышат громко. Как зайчики в силках.
Олег вскочил первым. Кружка полетела в голову Алёшеньки, но тот даже не пошевелился, она ударилась о плечо и отскочила, как от бетонной стены. Игорь рванулся к двери, но поскользнулся на тряпке и упал, больно ударившись коленом. Влад тонко, по-бабьи закричал, закрывая голову руками.
А потом началась кровавая баня. Алёшенька шагнул вперёд и одним широким движением, почти без замаха, опустил топор. Лезвие раскроило череп Игоря, вонзившись в пол и расщепив доски. Влад взвизгнул и попытался отползти, но огромная ладонь сгребла его за шиворот, как котёнка, и швырнула на огромный стол.
- Не балуй, - прогудел Алёшенька, выдёргивая топор.
Второй удар пришёлся по столу, на котором трепыхался, постанывая Влад. Топор с лёгкостью и характерным звуком ломающихся костей, пробил позвоночник и грудную клетку, врезавшись в столешницу, которая разлетелась в щепки.
В углу на полу дрожал Олег, обняв колени резко качаясь взад и вперёд, что-то подшёптывая. Алёшенька подошёл к нему, схватив за волосы вытащил на середину избы сказал:
- Мам, этот для тебя!
Олег завизжал. Бабка с остервеневшим выражением лица выскочила из темноты с большим хлебным ножом и то ли с приглушённым визгом, то ли с шипением напрыгнула на Олега и начала втыкать в него нож. Она била не сильно, неумело и лезвие втыкалось не больше чем на треть, а иногда, когда она попадала прямо в ребра нож и вовсе пробивал только кожу. Ударов было очень много. Вскоре бака устала и тяжело дыша отошла в сторону сказав:
- Заканчивай!
Лера закричала. Этот крик был тем самым - утробным, звериным, похожим на тот, что они слышали в лесу. Он разорвал ночную тишину, но тут же оборвался, захлебнувшись. Кира видела, как тёмный силуэт Алёшеньки навис над Лерой. Увидела взмах. Услышала влажный, чавкающий звук, от которого её желудок сжался в тугой комок. Что-то тёплое брызнуло на стену рядом с её лицом. Она попыталась закричать, но из горла вырвался только сип. Ноги не слушались, руки стали чужими. Она могла только смотреть, как Алёшенька поворачивается к ней, как улыбается — всё так же ласково и безумно, — и как луна играет на мокром лезвии топора.
- Мама, - позвал он, не оборачиваясь. - А эта чего не кричит?
Из сеней донёсся скрипучий голос старухи:
- А она у нас тихоня, Алёшенька. Ты с ней поласковее.
Топор поднялся в последний раз. Всё стихло. В избе повисла плотная, пропитанная запахом железа и чего-то тёплого, парного, что поднималось от тел, ещё не успевших остыть. Алёшенька выпрямился во весь свой огромный рост. Топор выскользнул из разжавшихся пальцев и с глухим стуком упал на пол, подняв облачко пыли. Он стоял посреди избы, тяжело дыша, и луна рисовала на его лице причудливые тени, от которых черты казались размытыми, нечеловеческими.
Потом он медленно, словно во сне, поднял левую руку и начал бить себя ладонью по виску. Не сильно, но ритмично, настойчиво, как будто пытался вытрясти из головы назойливую мысль или засевшего там жука.
Шлёп. Шлёп. Шлёп. Звук был влажным, ладонь, испачканная в крови, оставляла на щеке и виске тёмные разводы. И одновременно с этим он начал издавать странный звук - тоненькое, прерывистое хихиканье, которое больше походило на всхлипы ребёнка. Он хихикал и бил себя, бил и хихикал, раскачиваясь с носка на пятку. В этом ритме было что-то гипнотическое, завораживающее, как в раскачивании маятника, отсчитывающего последние секунды чьей-то жизни.
- Ти-хо-ни... - прошепелявил он вдруг, растягивая гласные. - Ма-а-ма сказала - по-лас-ко-ве-е...
Он замер, перестал бить себя и медленно опустился на корточки рядом с телом Киры. Глаза его, до этого пустые и расширенные, вдруг наполнились такой нежностью, таким щенячьим умилением, что это было в сто раз страшнее его безумной улыбки. Он протянул огромную, грубую ладонь и почти невесомо коснулся её волос, слипшихся от крови. Из его груди вырвался сдавленный, булькающий всхлип. По щекам, по заросшей щетине, потекли слёзы, смешиваясь с чужой кровью. Он гладил мёртвую Киру по голове, убирал волосы с лица и тихо, на одной ноте, протяжно, утробно завыл, раскачиваясь из стороны в сторону, словно баюкал невидимое дитя. Этот вой был страшнее любого крика. В нём не было ни торжества, ни злобы, только бесконечная, всепоглощающая мука существа, которое не понимает, что натворило.
Вой оборвался так же внезапно, как и начался. Алёшенька выпрямился, деловито оглядел избу, перевёл взгляд на топор, лежащий в луже тёмной жидкости. Поднял его, аккуратно вытер лезвие о собственную телогрейку и повесил обратно на пояс.
Лицо его снова стало спокойным, почти умиротворённым. Только на виске остался красный след от собственной ладони, а в уголке рта подёргивалась жилка - мелко, часто, как у человека, который пытается сдержать смех, но не может.
- Ма-ам, - позвал он будничным тоном, перешагивая через то, что осталось от Игоря. - Я закончил. Ты там как, управилась, тебе помощь нужна?
Из сеней донёсся шаркающий звук, и в дверном проёме появилась старуха. Она спокойно, по-хозяйски окинула взглядом избу, как оценивают работу, которую заказали на день.
- Хорошо, Алёшенька, хорошо. Чисто сработал. Пойди умойся, а я тут сама приберусь пока.
Снаружи, если бы кто-то проходил мимо избушки в этот глухой час, он увидел бы только одно: крохотное оконце, в котором горит жёлтый свет, вдруг погасло. А потом изнутри на мутное стекло плеснуло что-то густое, бурое, почти чёрное. Оно медленно поползло вниз, оставляя маслянистые разводы.
Стояла звенящая тишина. А через минуту дверь избушки скрипнула, и на порог вышла старуха с ведром и тряпкой. Она деловито зачерпнула воды из бочки и принялась мыть крыльцо, напевая себе под нос что-то без слов.
***
Было уже за полночь, на лесной дороге стоял красный седан, внутри сидели двое: мужчина и женщина. Мотор ревел, колёса бесполезно вращались, а машина оставалась на месте.
- Да блин, походу на днище сели, - громким, возмущённым голосом вопил мужчина.
- Тебе же захотелось парного молочка попить, а могли просто заночевать в той гостинице, - не менее возмущённым голосом ответила женщина. Мужик с огромным пузом вылез из машины и пнул переднее колесо.
- Да ладно, угомонись! Ща я решу вопрос, - достав телефон, начал набирать какой-то номер. Зажав телефон между щекой и плечом, он, подойдя к старому пню, начал опорожнять свой мочевой пузырь. Обмочив пальцы правой руки и громко ругнувшись, посмотрел в телефон.
- Нету грёбаной связи, что за задница! - уже не так уверенно сказал «решальщик вопросов».
- Ладно, Зинок, пойдём вперёд по дороге, там деревня должна быть. Я помню, было что-то такое на карте.
- Я все ноги собью из-за тебя об эти поганые корни, - причитала Зина, перешагивая через огромного размера корневища.
- Ща найдём какого-нибудь Михалыча на тракторе, выдернем машину и поедем в твою гостиницу, как ты и хотела. Ну а уж после я тебя и расслаблю. Ха-ха-ха! - смеялся пузатый, хватая свою спутницу за ягодицы и грудь!
И они пошли дальше. Вглубь. Навстречу дому с маленьким оконцем.
Глава 4
Старенький «Сузуки-Бандит» подъехал к отделу, рыкнул напоследок и затих. Мотоцикл был видавший виды - краска на баке выцвела, на глушителе темнели следы ржавчины, но держался он бодро, как старый пёс, который давно привык к хозяину и не собирался подводить. Сидевший за рулём мужчина, лет тридцати пяти, снял шлем. Движение вышло привычным, даже небрежным. Русые волосы, чуть взлохмаченные после шлема. На висках — ранняя проседь, серебрящаяся в утреннем свете. Гладко выбрит. Подтянут, спортивен, без показной мускулатуры, но было видно, что человек следит за собой, не тщеславия ради, а потому что в его работе иногда приходится бегать и догонять.
Он повесил шлем на руку и направился к проходной.
- Привет, - бросил дежурному, проходя через турникет, и слегка взмахнул свободной рукой - не то, чтобы помахал, а так, обозначил присутствие.
- Денис! - окликнул его дежурный, немолодой прапорщик с лицом человека, который видел всё и уже ничему не удивляется. - Ты сегодня с нами?
- А что сегодня? - мужчина со шлемом остановился, обернулся.
- У Дудко днюха. Бар, баня, всё как обычно. Скидываемся по пять косарей.
- Дел по гланды, ничего не обещаю, Коль.
Он уже развернулся, чтобы идти, но вдруг задержался.
- Там «Камри» Шрека стоит. Он что, уже приехал?
Дежурный хмыкнул. Шреком в отделе звали начальника - полковника Титова, человека тучного и лысого, чьё сходство с известным мультяшным персонажем было предметом не злых, но упорных шуток. Сам Титов об этом знал и бесился, но поделать ничего не мог - кличка прилипла намертво.
- Да, сегодня же проверка. С главка приедут, вот он и припёрся спозаранку. Рвёт и мечет, орёт уже на кого-то.