Переменная Икс

Глава 1: Ледяной ад

Мир Аркадия Турова был чистым нулём. Отполированным до зеркального блеска нулём на экране банковского приложения. Этот ноль требовалось ежедневно обслуживать его собственным присутствием.

«Микси». Универсальный круглосуточный магазин у метро, где он, Аркадий, служил кассиром. Прислуга для посетителей. Для начальства – расходный материал. Для системы – блок в схеме по утилизации человеческого достоинства.

Сканер в его руке издавал привычный звук. Бип. Бип. Бип. Энергетик, доширак, дешёвый вейп. Внутри его черепа параллельно щёлкал холодный, точный алгоритм: 89, 65, 120. Итого 274. Минус еда, минус долги, минус подписки, которые он забыл отменить. Результат – тот же ноль. Система работала без сбоев.

– Картой, – бросила девушка в утеплённом худи Oversize. Её взгляд скользнул по его лицу, как по QR-коду, который не сканируется, и уплыл в экран телефона. Аркадий прочитал мысли покупательницы: «ботаник», «лузер», «неудачник». Такому доверить карту – как оставить кошелёк в такси. Её раздражение было липким и горячим, как расплавленный шоколад. Она ненавидела его за то, что он стоит между ней и её энергетиком, за эту секунду задержки, за возможность сказать «карта не прошла». Её бессильный гнев не мог раствориться в воздухе – ему нужен был адресат. И этим адресатом был он, Аркадий, парень в корпоративной футболке «Микси».

Он провёл картой. Терминал высветил красное «ОТКАЗ».

– Не проходит.

– Как это не проходит? Там только что был перевод! – её голос взвизгнул, как уведомление с максимальной громкостью. – Там три сотни минимум!

– Не знаю. Система, возможно, легла. Можете налом или другой картой, – произнёс он голосом автомата, который не понимает запроса.

Она прошипела что-то вроде «лохотрон» и «сдохну, а кэшбэк получу», лихорадочно тыкая в телефон, пытаясь зайти в банковское приложение. Аркадий наблюдал за её пальцами. Паника. Знакомые жесты. Коллега по несчастью.

Из-за угла с недоеденной шавермой и соусом на клетчатой жилетке вышел Равшан, заместитель администратора магазина.

– Тюров, брат, тебя насяльник зовёт. В кабинет. Сирочно.

Внутренний Аркадий, тот, что вёл нескончаемый стрим сарказма в голове, тут же выделил слово «срочно». В лексиконе «Микси» это слово означало «у меня плохое настроение, и я хочу передать тебе свой негативный контекст».

Кабинет управляющего пропитался запахом трубочного табака и дешёвого кофе. Постеры с картинами кисти Васи Ложкина стыдливо прикрывали обшарпанность стен. Управляющий Сергей Валентинович развалился в геймерском кресле, уставившись в монитор. На экране была вкладка браузера с гороскопом.

– Присаживайся, – бросил он, не отрывая взгляда от текста.

Аркадий сел на краешек стула. Его тело автоматически приняло позу «ожидание удара». Привычка.

Из колонок доносились приглушённые звуки. Аркадий не смог угадать ни трек, ни исполнителя, ни даже жанр. Какая-то белиберда. Какофония из lo-fi beats, смешанных с агрессивным фонковым рэпом. Звуковой мэшап. Ералаш.

– Так-так… Близнецов сегодня ждёт удача в финансовых делах, – вслух зачитал Сергей Валентинович с экрана и довольно хмыкнул. Он был рождён под знаком Близнецов. Потом посмотрел на Аркадия. Его взгляд был неживым, как у камеры наблюдения или как у рыбы на льду. Он смотрел не на человека, а на юнит, который вот-вот перейдет в статус «неэффективного». Отхлебнул кофе из кружки с надписью «Не хочешь работать головой – будешь работать руками».

– Ты по знаку Зодиака кто?

– Рак, – машинально ответил Аркадий.

– Ну, оно и видно, что Рак! Ракам тоже… – Сергей Валентинович пробежал глазами текст, – осторожность не повредит. Хотя не все в эту астрологию верят, – добавил он. – Но и зря не верят. Иногда попадает в точку.

Он шумно поставил кружку на стол, переключившись в деловой режим.

– Экономическая ситуация, Туров. Санкции, оптимизация, все дела. С завтрашнего дня твоя смена плюс два часа. Без переработочного коэффициента. Без финтифлюшек. Ясно?

Аркадию было ясно. Его ноль начинал испытывать перегрузку по напряжению. Скоро в приложении появится знак «минус». Он кивнул.

– В общих чертах, – выдавил он.

– В общих чертах – это нифига не ясно. Конкретика: оптимизируем штатное расписание. Твоя смена – десять часов вместо восьми. Оплата – как была. Понимаешь?

Аркадий понял, что его и так тощая жизнь сейчас окончательно испарится, как пар от вейпа. Не будет сил даже на тот самый стрим сарказма в голове. Но вслух он сказал:

– Понял.

– Молодец. Свободен.

На обратном пути к кассе Равшан, уже доевший свою шаверму, прошипел ему, протирая жилетку от размазанного жёлтого соуса салфеткой:

– Повэзло ещё, чито насяльника нэ уволил. Мэст нэт.

Люди делятся на две категории, думал Аркадий, пробивая чек очередному призраку. На тех, кто говорит «свободен», и тех, кто этим «свободным» становится. Моя свобода – это свобода падать вниз без шума и помех.

Дорога домой была долгим ритуалом самоуничтожения. Автобус, битком набитый такими же обесцвеченными людьми. Запотевшие стёкла, за которыми мелькали унылые громады спальных районов. Его девятиэтажка выделялась лишь особой, выдержанной годами тоской. Он шёл через двор, по снегу, усеянному чёрными проплешинами асфальта, и бессознательно искал глазами самый скользкий участок. Упасть. Сломать что-нибудь. Выбить себя из этой колеи хоть на неделю.

У парадной, мигая синей «люстрой», стояла «скорая». Кучка соседей, возбуждённо жестикулируя, обсуждала что-то. Аркадий замедлил шаг, ледяной ком подступил к горлу. Алиса? Машина, поскрипев шинами по утрамбованному снегу, резко рванула с места, оставив вопрос Аркадия без ответа. Из расходящейся толпы прямо на него вышел неприметный мужчина среднего роста в тёмной куртке с накинутым капюшоном. Он шёл быстро, уверенно, и плечом задел Аркадия.

– Извините, – буркнул мужчина низким, хрипловатым голосом, не останавливаясь.

Аркадий замер. Голос. Этот голос был знаком. Глубоко, на уровне костей. Он обернулся, но мужчина уже растворился в сумерках между гаражами. От него осталось лишь смутное впечатление: крепкое, собранное телосложение, короткая стрижка, мелькнувшая из-под капюшона, и этот голос… Голос из другого времени, из другой жизни.

Кто это? Сосед? Мысль, тугая и неразборчивая, застряла в сознании, оттеснённая более насущным – необходимостью подняться в квартиру, где его ждали долги Ирины, тихое отчаяние Алисы и молчаливая, заряженная ненавистью тишина Виталика.

Он не стал вслушиваться в пересуды соседей. Ирина, если захочет, всё расскажет. Или не расскажет. Какая разница.

Ключ щёлкнул с тем сухим, костяным звуком, который всегда напоминал Аркадию разряд севшей батареи. Не финал, а предупреждение о скором отключении всех систем. Выключение – оно ждало его за дверью. Не метафорическое, а вполне конкретное: выключенный свет в прихожей, выключенные голоса, выключенная жизнь.

Со скрипом отчаяния открылась дверь, и в лицо ударил холод – не свежий уличный, а промозглый, квартирный, впитавший запахи немытой посуды в раковине, старой пыли на Wi-Fi-роутере и тления. Тления не вещей, а самой возможности жизни.

В прихожей на полу, на протёртом временем войлоке, лежала квитанция от УК. Кто-то поверх QR-кода вывел маркером: «Горите в аду, рептилоиды!». Почерк был нервный, рваный, словно писал человек с трясущимися руками. Аркадий наступил на бумагу, оставив влажный след от подошвы поверх надписи.

С кухни доносился навязчивый, дробящий мозг тиктоковый трек – смех, переходящий в визг, наложенный на безумно быстрый танец. Ирина сидела за столом, уткнувшись в мерцающий экран. Свет от него выхватывал из полумрака её застывшее лицо, вертикальную складку между бровей – ту самую «бороздку претензии», выкопанную годами молчаливых обвинений. Она не работала. Говорила, что ищет себя, пробует монетизировать хобби, проходит курсы по «цифровой экологии». Но истина крылась в её пальцах, которые листали ленту с утра до вечера, в зависимости, которую она отрицала, но без которой уже не могла сделать и шага. Телефон был её миром, работой, бегством и тюрьмой. Аркадий был лишь раздражающим уведомлением в этом мире, всплывающим баннером, который нужно смахнуть.

– Ты.

Её голос был не словом, а звуковым шлагбаумом, перекрывающим путь в мнимый покой. В этом «ты» был полный отчёт: твой лишний кадр испортил мой сторис, твоё дыхание нарушает фокус моего погружения.

– Я, – откликнулся Аркадий лишённым эмоций голосом автоответчика. Снял уродливую бежевую куртку, приобретённую в дешёвом маркетплейсе по наводке Ирины же. Ботинки, от которых шёл тяжёлый запах сырости и уличных реагентов, поставил на войлок. Его носок на правой ноге «украшала» дыра на пятке. Холодный ламинат привычно обжигал кожу, напоминая о вечном дефиците – тепла, денег, эмоций.

Он прошёл на кухню. Ирина не оторвалась от экрана. На плите в кастрюле тихо булькало что-то бежевое, как куртка Аркадия, похожее на макароны – попытка экономии. Варево выделяло пену, которая подобно лаве текла через край, на плиту, намертво пригорая. Никакой реакции Ирины не следовало. Напряжение висело в воздухе, смешиваясь с тиктоковым треком. Как всегда.

– У нашей парадной «скорая» стояла, не знаешь, зачем? – сказал Аркадий, обжигаясь в попытке поднять кастрюлю, чтобы убавить температуру и вытереть тряпкой пену с конфорки.

– Степана, с восьмого, выкинули, – отчеканила Ирина, не отрывая взгляда от очередного ролика, где девушка что-то жарила на идеально чистой сковородке. Голос был ровным, констатирующим, как голос синтезатора, зачитывающего новости. – В окно. Коллекторы. За микрозаймы. Пришли, поговорили, и он полетел. Как мешок. В сторис уже выложили. Без цензуры.

Аркадий вздохнул. Вздох был не скорбный, а усталый, равнодушный. Ещё один пиксель в ленте погас. Сосед Степан, тот, что взял долларовую ипотеку, а потом вечно постил мемы про скорый крах Бреттон-Вудской системы и обнулении всех долларов в мире. Теперь он – пятно на асфальте, «котлета» в морге, тренд на полдня. Бюджет США внезапно для него оказался более устойчив к кризисам, чем денежные накопления Степана. Несмотря на долги, исчисляемые десятками триллионов долларов, которые у США были, а у Степана не было. «Списали долги, обнулили, – подумал Аркадий. – Как лайки после бана аккаунта».

– Зарплату принёс? – спросила Ирина, наконец подняв глаза. Они скользнули по нему, оценивающе и холодно, и тут же вернулись к экрану, где сейчас кто-то раскрашивал картину по номерам. Её лицо, освещённое снизу синим светом, было похоже на красивую, но совершенно неодушевлённую маску.

– Завтра, – сказал Аркадий, направляясь к шкафу за своей кружкой. «Лучшему папе». Ручка была заклеена суперклеем ещё три года назад, после ссоры, в которой Виталик швырнул её в стену.

– Всегда «завтра»! – её голос взвизгнул, перекрывая фоновую музыку, и в нём снова зазвучала старая обида. – А есть хочется сегодня! Витальке деньги на струны нужны! Без них его группа, эта… «Отрыжка Апокрифа», не может записать демку! А Алиса? – за стенкой, в комнате, пискнула умная колонка. – Тебе вообще есть дело до дочери? Меня опять в школу через Zoom вызывали! Я там сидела, слушала. Эта психологиня мне говорит, мол, у вашей девочки кризис идентичности. А я ей, как мать, в камеру заявила – это её цифровая автономия! Она – ребёнок «индиго»! У неё в голове, понимаешь, пастафарианство! Религия нового тысячелетия! И она на форумах блог ведёт! Её там уважают в комьюнити! Алиса может стать матриархом пастафарианства! Мы должны верить в своих детей! А ты тут со своим «завтра»… А вот сегодня… Приходили эти ничтожества из управляйки…

– И? – Аркадий спрашивал по инерции, пока его собственный палец машинально скроллил пустоту в телефоне, пытаясь найти в ленте хоть что-то, что могло бы отвлечь.

– Что «и»? Пришли, сфоткали на телефон батарею, чтобы в «Максе» доказать, что они тут были. Сказали – «температурный норматив соблюдён». Я говорю, вы свой пирометр направьте себе на руку, замерьте! Вы теплокровные вообще?

– А они что?

– Что? Замерили! Тридцать два градуса, Аркаша! Потом сделали селфи и ушли! Холоднокровные, мать их! Рептилоиды! Захватили все УК в стране и сидят в тепле! Ящерицы хитрозадые! А простые потомки обезьян мёрзнут. Да чего ты от них хочешь? Ремонта? Возвращения тепла? Они не для этого захватили власть в нашем доме! Их функция – замерить и поставить галочку в приложении. Как и твоя – приносить деньги. Которых я не вижу.

Она ткнула в экран, выключая видео, и в квартире на секунду воцарилась хрупкая, звенящая тишина. Её нарушил грохот в прихожей, шум, и в кухню вкатилась волна ещё более лютого холода. Это был Виталик.

Сын. Восемнадцать лет, но нёс на себе груз всех пятидесяти. Аркадий смотрел, как Виталик снимает длинное, до пят, дырявое пальто-шинель, и вешает его на крючок в прихожей. Оставшись в косухе с криво приколотыми значками мёртвых групп, он поставил в угол потрёпанный чехол с бас-гитарой, задев вешалку. Все куртки едва не посыпались на пол. Задержав вешалку в самый последний момент, Виталик грязно выругался, после чего промаршировал через всю кухню, нарочито игнорируя предков. Остановился у раковины и принялся жадно пить сырую воду прямо из-под крана, широко открыв рот, как птенец.

– Виталий, мой руки! И есть! – произнесла Ирина, клацая ногтем по экрану смартфона.

– Панки не моются, – прохрипел он, взмахнув ядовито-зелёным ирокезом. Голос был низким, с неожиданной для его худобы хрипотцой и спокойной, тотальной убеждённостью. – Это система пытается нас стерилизовать. Смыть запах правды.

Он громко, демонстративно отрыгнул. Запах пота, дешёвого пива и малинового вейпа разлился по кухне, смешавшись с общим фоном тления. Затем отпрыск скрылся в своей комнате. Дверь не захлопнул, оставил щель, откуда сразу поползли звуки гнетущего, монотонного баса – не музыка, а звуковой панцирь, которым он отгораживался от мира.

Аркадий поймал его взгляд на секунду. Лицо бледное, с синяками недосыпа под глазами цвета мокрого асфальта, на подбородке – жалкие проростки рыжеватой щетины. Виталик мельком глянул на отца, когда закончил утолять жажду и поплёлся в комнату. В этих глазах не было уже даже подростковой ненависти. Было хуже – холодное, отстранённое наблюдение. Как смотрят на экспонат в музее естествознания, на неудачный, тупиковый вид. Живое зеркало, в котором Аркадий видел себя двадцатилетнего: такого же злого, потерянного, уверенного, что весь мир – дерьмо, и единственный выход – играть так громко, чтобы заглушить этот факт. И он, сегодняшний Аркадий, был живым, неопровержимым доказательством правоты того, двадцатилетнего. Пророчество сбылось. Мир и вправду оказался дерьмом, а тот парень, в которого он когда-то верил, превратился в призрака у кассы «Микси».

Он допивал свой горький чай, глядя в тёмное окно. В отражении стекла его лицо плавало в чёрной пустоте – лицо мужчины, который не старел, а просто стирался, как ржавая фальшивая монета в кармане, которую ни один терминал не принимает. За его спиной Ирина разливала по тарелкам бежевую массу. Ужин. Тишина, нарушаемая только щелчками её ногтей по стеклу телефона. Телевизор, где диктор с пластиковым лицом говорил о далёких победах. Аркадий смотрел на экран и думал о соседе Степане, который теперь был просто пятном на асфальте и пикселями в ленте, о долгах Ирины, которые никуда не делись, о батареях, которые не грели, о дочери, молящейся макаронному монстру в чьей-то чужой тёплой квартире, и о сыне, который в соседней комнате пытался выцедить из бас-гитары звук, способный разбить эту реальность вдребезги, но пока способный лишь на гулкое, беспомощное ворчание. А вокруг всё тикало. Счётчик. Суммируя нули. Готовясь к неизбежному, щелчку перехода из нуля в минус.

Ночью он лежал на краю кровати, свернувшись калачиком, спиной к усиленно долбившей по смартфону ногтем Ирине, пытаясь уснуть. За тонкой стенкой Виталик пытался подвывать звукам бас-гитары, видимо, придумывал вокальную партию. Соседи молотили по батарее кувалдой, требуя тишины. Как всегда.

Однажды соседка Акулина Владленовна не выдержала, позвонила им в дверь в два часа ночи, требуя, чтобы Виталик прекратил репетировать. Она заставила Ирину вылезти из-под тёплого одеяла, встать с дивана, накинуть халат, выйти в прихожую, а главное отложить смартфон, что привело её в ярость. Ирина высказала Акулине Владленовне всё, что она думает о её причёске, о её собачке-пекинесе, о её детях-нищебродах из Девяткино. Акулина Владленовна, раскрыв от удивления рот, удалилась. Виталик подмигнул матери в знак благодарности за поддержку, а после выполз на лестничную клетку, присел над ковриком Акулины Владленовны с надписью «Стой на своём коврике!» и наложил на него кучу.

– Punk not dad! – крикнул он и вернулся домой.

«Им-то хорошо», – думал Аркадий. «Вернулись в свои квартиры и сидят там, в безопасности. А мне-то с этими людьми приходится жить».

В этот раз никто в дверь не звонил. Но звуки баса мешали уснуть старшему Турову. Нужно было положить этому конец. Встать и вежливо попросит сына сделать звук тише. Поэтому Аркадий всё-таки сел на кровати и принялся шарить по ледяному полу босыми ногами, намереваясь зацепить тапки.

– Ой, Аркаша, ты не спишь? – голос клацающей по смартфону жены показался Аркадию подозрительно добрым. – Совершенно забыла тебе сказать, любимый, что сегодня днём случайно кликнула в одном маркетплейсе кнопку «купить»… А товаров у меня в «корзине» было много, чтобы долго не искать… Ну и по правилам маркетплейса нам придётся все их выкупить… Ты же дашь мне денег, дорогой?

«Дорогим» Ирина не называла мужа со свадьбы. Живот предательски забурчал. Руки задрожали.

– Сколько? – просипел он.

– Пятьсот тысяч восемьдесят два рублика, Аркаша. Любимый! Это же не слишком много для нас? Может, микрозайм возьмём?

Аркадий медленно повернул голову и уставился на жену. Она продолжала клацать ногтем по экрану. «Любимый»? Значит, не врёт. Значит, всё пропало. Степан вылетел из окна или за долларовую ипотеку, или за микрозайм. А их выбросят из окна за неоплаченные заказы на маркетплейс.

– Рабочим – винтовки! Буржуям – верёвки! – за тонкой стенкой надрывал голос Виталик.

В этот момент зазвонил дешёвый смартфон Аркадия.

Внутренний комментатор, несмотря на поздний час, был на посту: «Ночной звонок. Варианты: 1. Морг. 2. Полиция. 3. Больница. Лотерея, где все выигрыши – поражения. Ставка сделана.»

Он поднес трубку к уху. Голос был женским, безличным и усталым, как голос объявлений в метро в конце смены:

– Это больница номер сорок шесть, больница Святой Евгении. У вас дочь, Алиса Турова? Доставлена с острым отравлением. Состояние тяжёлое. Реанимационное отделение. Вам нужно подъехать для подписания документов.

Слова долетели не сразу. Сперва он услышал только саундтрек: монотонные гудки аппаратов, приглушённые шаги, металлический лязг каталки. Звуки места, куда попадают, когда тело отказывается жить по правилам этого мира.

– Отравление? Чем?

– Предположительно… молоком с антибиотиками, учитывая наличие аллергии у пациентки, это серьёзно. Быстрее, пожалуйста. У нас поток.

Трубку положили.

– Что случилось? – взволнованно спросила жена.

– Алиса в реанимации. Молоко с антибиотиками. Аллергическая кома.

– Жива? Всё в порядке? Надо немедленно ехать! Одевайся! – Ирина отложила смартфон в сторону, вставая с кровати.

– Вызываю такси! – сказал Аркадий, отвернувшись, чтобы не мешать жене приводить себя в порядок.

Он щёлкнул по приложению такси «Муслим», подтвердил адрес, и снова повернулся к Ирине.

Она лежала под одеялом, самозабвенно клацая по экрану смартфона.

– Я тут подумала, Аркаш, зачем нам вдвоём ехать? Только время потратим впустую. Ты съезди один, разберись, денег врачу дай, а то я занята… Прикинь, Джонни Депп снова женится! Ничему его жизнь не учит! – Ирина принялась нервно хихикать, клацая по экрану смартфона.

Одевался он в полной темноте, на ощупь, тыкаясь ногами в разбросанные по полу вещи – немые свидетельства общего хаоса. Куртка, ключи. Носки опять куда-то запропастились – пришлось натягивать старые ботинки прямо на босу ногу, и холодная стелька обожгла кожу, как укор. На пороге обернулся. Полоска света из окна, от уличного фонаря, падала на спину Ирины, на жесткий бант её ночной рубашки, на работающий смартфон в её руках. Она не шевелилась.

Дорога до больницы стёрлась в одно сюрреалистичное пятно: тёмные улицы-тоннели, редкие фары как глаза потусторонних существ, его собственное лицо в зеркале заднего вида – маска панического спокойствия, за которой бушевала тихая истерика. Мозг работал в режиме калькулятора катастрофы: Аллергическая реакция. Реанимация. Инвалидность. Смерть. Следующая ступень – морг. Логичная, безупречная прогрессия. Алгоритм семьи Туровых.

Приёмный покой пах хлоркой – стандартный муниципальный набор. Санитар, зевнувший с риском вывихнуть челюсть, указал подбородком в сторону длинного коридора:

– Третья палата справа. Там врач. Только не шумите.

Коридор казался бесконечным, порталом в чистилище. Жёлтые, выцветшие стены, надраенный до дыр линолеум цвета запекшейся крови. Он шёл мимо закрытых дверей, за которыми слышались стоны, хрипы, тихий, монотонный плач. Это был ад, но не библейский, а бюджетный, по тарифу ОМС. Ад для бедных и отчаявшихся.

Дверь в реанимацию была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Небольшая палата, заставленная аппаратурой, мигающей тусклыми огнями. На центральной койке – Алиса. Её лицо было серым, восковым, почти не отличимым от подушки. К носу подходили трубки. На руке – катетер, от которого шла прозрачная трубочка к капельнице. Рядом монитор мерцал зелёными цифрами, рисуя кривую её жизни – тонкую, нервную, слишком хрупкую, линию на краю пропасти.

Молодая женщина в халате, с лицом, измученным бессонными сменами и вселенским безразличием, обернулась к нему.

– Вы отец? Туров?

– Да.

– Вывели из критического состояния. Отёк мозга минимальный, но есть. Из комы должна выйти вот-вот. Всё будет хорошо. Только окружите ребёнка заботой и не допускайте повторов… – Она говорила, глядя мимо него, в стену, отрешённо, как будто зачитывала скрипт, который уже выучила наизусть. – Подпишите вот это. Согласие на лечение. И на возможные последствия.

Он подписал, не читая. Его фамилия, «Туров», вышла корявой, детской, будто он впервые брал в руку ручку.

– Что с ней? Как это… – он не нашёл слова, язык заплетался.

– Отравление. Аллергия. Молоко с антибиотиками. Сейчас это массовое явление. Качественные продукты найти почти невозможно. – Врач пожала плечами, и в этом жесте было больше усталости, чем осуждения. – Можете посидеть рядом. Но не трогайте аппараты. И если заговорит – позовите. Бред бывает… информативным. Иногда так правду и говорят, которую в трезвости сказать боятся.

Аркадий подошёл ближе и сел на шаткий табурет у койки. Посмотрел на дочь. На её веки с синими прожилками. На губы, подёрнутые сухой коркой. Он не чувствовал ужаса или паники. Только огромную, вселенскую усталость, тяжёлую, как свинец. Вот и она. Сбежала. Достигла финиша. Брат нырнул с головой в панк-рок с ирокезом и презрением к отцу, сестра спряталась в аллергической коме. Логично. Когда дом – ледяной склеп, бегут кто в грохот, кто в тишину комы. Она выбрала тишину. Абсолютную.

Он взял её руку. Холодную, безжизненную, с синяками от уколов на тонкой, почти прозрачной коже. И тогда Алиса заговорила.