Переменная Икс. Tetrabiblos

— Вы отец? Туров?

— Да.

— Вывели из критического состояния. Отёк мозга минимальный, но есть. Из комы должна выйти вот-вот. Всё будет хорошо. Только окружите ребёнка заботой и не допускайте повторов… — Она говорила, глядя мимо него, в стену, отрешённо, как будто зачитывала скрипт, который уже выучила наизусть. — Подпишите вот это. Согласие на лечение. И на возможные последствия.

Он подписал, не читая. Его фамилия, «Туров», вышла корявой, детской, будто он впервые брал в руку ручку.

— Что с ней? Как это… — он не нашёл слова, язык заплетался.

— Отравление. Молоко с антибиотиками. Сейчас это массовое явление. Качественные продукты найти почти невозможно. — Врач пожала плечами, и в этом жесте было больше усталости, чем осуждения. — Можете посидеть рядом. Но не трогайте аппараты. И если заговорит — позовите. Бред бывает… информативным. Иногда так правду и говорят, которую в трезвости сказать боятся.

Аркадий подошёл ближе и сел на шаткий табурет у койки. Посмотрел на дочь. На её веки с синими прожилками. На губы, подёрнутые сухой коркой. Он не чувствовал ужаса или паники. Только огромную, вселенскую усталость, тяжёлую, как свинец. Вот и она. Сбежала. Достигла финиша. Брат нырнул с головой в панк-рок с ирокезом и презрением к отцу, сестра спряталась в аллергической коме. Логично. Когда дом — ледяной склеп, бегут кто в грохот, кто в тишину комы. Она выбрала тишину. Абсолютную.

Он взял её руку. Холодную, безжизненную, с синяками от уколов на тонкой, почти прозрачной коже. И тогда Алиса заговорила.

Её рука лежала в его ладони, влажная и невесомая, как мокрая папиросная бумага. Он боялся сжать, чтобы не причинить боль, не раздавить. И сквозь монотонный гул аппаратов, сквозь шипение кислорода, её голос прорвался не из горла, а будто из самой преисподней под койкой — сиплый, царапающий, усыпанный обломками смыслов.

— …все верёвки… они свисают с купола… — выдохнула она, и её веки затрепетали синими прожилками. Пауза, заполненная хриплым свистом в трубке. — Не верёвки… кишки. Кишки мироздания. Ими… ткут. Паутину бытия.

Аркадий наклонился, не дыша. Её слова падали в больничную тишину, как капли ядовитой, чёрной смолы, оставляя несмываемые пятна в его сознании.

— Алиса? Доченька? Я здесь. Папа.

Она не услышала. Её сознание парило в иных мирах, где физика подчинялась химии.

— Макаронины… — её потрескавшиеся губы вытянулись в гримасу, напоминающую улыбку. — Он зовёт. Монстр… Летающий. С мясными шариками вместо глаз… Он показывает путь.

И тут голос её изменился. Стал тише, но чётче, обретая странную, пугающую убеждённость, как будто она не бредила, а зачитывала священный текст, откровение, полученное в огне аллергической комы.

— Звёзды… — прошептала она с таким благоговением, что у Аркадия похолодела спина и сжались кулаки. — Они… пахнут лапшой. Чувствуешь? Сухой, старой лапшой из дешёвого пакета… И кетчупом забвения. Звёзды… Они способны предсказывать то, что будет. Они всё знают. Они видят, что было. Звёзды… Нервные клетки Макаронного Монстра.

Аркадий почувствовал, как что-то внутри него — какая-то последняя, хрупкая перегородка, отделяющая его от безумия, — дала трещину с тихим хрустом. Звёзды. Лапша. В устах его дочери, фанатичной пастафарианки, это должно было бы звучать как кощунство, как детский абсурд. Но упоминание звёзд ударило его, как током. Оно мгновенно вытащило из памяти образ отца, Филиппа Турова, сгорбленного над монитором, где сияли схемы небесных светил. Чокнутый старик, променявший семью на звёздные карты. Эти звёзды, эти планеты… Вся эта чёртова астрология, этот фанатизм — не довели до добра. А теперь и его дочь, в своём бреду, соединила их с дешёвой лапшой. Получился чудовищный коктейль: звёзды, как массовый, безвкусный продукт, соус из человеческих судеб. Включая её собственную.

— Пастафарианский… — её голос вновь стал громче, восторженным, детским, каким он был много лет назад. — Он добрый! У него… мясные шарики вместо глаз. И соус… томатный соус течёт рекой… рекой забвения… всех нулей… всех пап, которые не удержали…

Она умолкла. На мониторе зелёная кривая дёрнулась, выписала опасный, острый зубец, будто сердце замерло от её слов.

— Алиса?

— …а папа… — её шёпот стал ледяным, констатирующим, как приговор. — Папа — ноль. Сухой ноль. Монстр сказал… ноль не может удержать. Всё утекает… в соус… Звёзды-нейроны Лапши затягивают нас… как воронка в раковине…

Она снова погрузилась в молчание, более глубокое и окончательное. Аркадий сидел, сжимая её холодную руку, и чувствовал, как слова дочери впитываются в него, проникая глубже любого яда. Пастафарианский Монстр. Добрый. С мясными шариками. Звёзды-нейроны Лапши. Папа-ноль. Его внутренний комментатор, наконец, нашёл что сказать: «Диагноз поставлен. Религией. В бреду. Но диагноз — точный. Ты — ноль. Доказано эмпирически, в условиях клинической смерти».

Перед его глазами, поверх серого, воскового лица дочери, вдруг встал призрак. Яркий, болезненный. Алиса, лет пяти. Они во дворе, летний вечер, пахнет сиренью и пылью. Она, растрёпанная, в смешной майке с котиком, тычет пухлым пальцем в темнеющее небо: «Пап, смотри! Звёздочка упала! Это ангел роняет блёстки?». Он тогда, уставший, но смягчённый её восторгом, поднял её на руки, почувствовав её тёплый, доверчивый вес: «Нет, рыбка. Это просто камушки там, далеко-далеко. Очень красивые». А она, прильнув щекой к его щеке, шептала: «Но они же светятся! Они добрые! Я хочу одну такую!».

Тогда звёзды были «добрыми камушками». Теперь, в её отравленном, умирающем мозгу, они пахли дешёвой лапшой, а единственным «добрым» существом во вселенной стал пародийный макаронный монстр из интернет-мема. И он, отец, превратился в «сухой ноль» — пустое место, вакуум в центре её мифологии, точку, через которую утекает жизнь, тепло, безопасность.

Вдруг её пальцы слабо сжали его ладонь. Глаза не открылись, но губы зашевелились с новой, странной настойчивостью.

— Па… — выдохнула она с трудом.

— Я здесь, доча. Я здесь.

— …в Перу… — прошептала она, и в этом шёпоте была не бредовая образность, а простая, детская, отчаянная просьба. — Фестиваль… Пастафариан. Сентябрь. Девятнадцатое. День всех пиратов. Все… все наши поедут. Пастафариане… настоящие.

Она сделала паузу, собирая силы, слова вытаскивая из трясины комы.

— Отвези… Меня. По… пообещай. Там Анды… там небо ближе. И Лапша… настоящая. Без… без соуса забвения. Пообещай… пап. Срочно. А то… а то звёзды-лапша… всё съедят.

Она снова обмякла, иссякла. Рука повисла в его ладони. Аркадий смотрел на неё, ошеломлённый. Среди этого кошмарного визионерства о кишках мироздания прорвалась вдруг простая, почти бытовая просьба семнадцатилетней девочки. Отвезти на фестиваль. В Перу. Как будто это была поездка в лагерь или на дачу. В этой чудовищной несообразности было что-то разрывающее сердце. Она просила его, «сухой ноль», совершить невозможное — вырвать её из этой реальности и доставить в священное для неё место, где небо было ближе, а бог — добрее и состоял из макарон.

— Хорошо, — прошептал он в пустоту, в гул аппаратов. — Хорошо, Алиска. Отвезу. Обязательно.

Он знал, что это невозможно. Что денег нет даже на билет до Москвы, не то, что до Куско. Что она, возможно, никогда не выйдет отсюда вменяемой. Но он обещал. Потому что это была единственная ниточка, которую она протянула ему из своего ада. Ниточка из макаронной веры. И он, ноль, ухватился за неё, как утопающий.

Спустя час внезапно для себя Аркадий проснулся.

Он посмотрел на свои руки. Руки, которые считали чужие деньги, гладили по голове пятилетнюю Алису, тщетно пытались отремонтировать сломавшуюся люстру, чтобы в доме стало светлее. Бесполезные, пустые руки.

Снова взял руку дочери. Смотрел, как капает жидкость из капельницы в трубку. Капля. Капля. Капля. Каждая капля отсчитывала секунды, рубли, шансы. Словно сама Вселенная капала в вену Алисе, пытаясь вымыть яд, и каждая капля стоила больше, чем он мог заработать за месяц. В голове застряла её просьба. «В Перу. Срочно». Абсурд. Полный, окончательный абсурд. И единственный луч в этом туннеле.

За окном начинался рассвет. Серая, бессмысленная питерская муть, которая не обещала нового дня, а лишь смену декораций для того же спектакля. В палате пахло лекарствами, смертью и стерильной надеждой. А в голове у Аркадия, снова и снова, звучал шёпот дочери, переплетаясь с холодным выводом внутреннего голоса: «Папа — ноль. Сухой ноль. Не может удержать. Но должен отвезти в Перу. Срочно. Логика отсутствует. Задание принято».

Он сидел так до утра, пока смена не сменилась, и новый врач, бодрый, молодой и пахнущий кофе, не сказал, похлопав его по плечу: «Стабилизировалась. Кризис миновал. Вы можете идти, поспать. Завтра будет лучше, может, даже выпишем».

Аркадий кивнул, не веря. Вышел из больницы в по-питерски сырое, зимнее, бесцветное утро. Он шёл домой, и ему казалось, что он не идёт, а медленно тает, растворяется, как тот самый ноль в бесконечном ряду других нулей, в серой, безразличной мгле города, который не спрашивал и не давал. Один. Абсолютно и окончательно один. Но с одним абсурдным, невозможным обещанием на душе, которое жгло сильнее любого стыда. Он обещал отвезти её в Перу. А значит, ему теперь надо было найти на это деньги. Или найти способ сдвинуть этот мир с мёртвой точки, на которой застряла вся его жизнь.

Бросив взгляд на смартфон, Аркадий вдруг понял, что времени осталось мало. Нужно было заскочить домой, переодеться, выпить кофе и ехать в «Микси». Сергей Валентинович терпеть не мог, когда кто-то из сотрудников опаздывал. Однажды за опоздание он отнял у Равшана очередную шаверму. И съел её сам на глазах рыдающего заместителя.

В квартире Аркадия встретила гробовая тишина. Из их с Ириной комнаты доносился храп. Супруга уснула, особо не заморачиваясь о том, где он найдёт полмиллиона на ненужную фигню из маркетплейса.

Это его проблемы.

Носки. Проклятые носки. Грязные и дырявые. Они всегда исчезают в тот момент, когда ты уже опаздываешь. Аркадий, пригнувшись, рылся в корзине с грязным бельём в ванной, пытаясь найти единственную пару, пускай не стиранных, зато с заштопанными дырками. Та самая единственная пара, которую Алиса заштопала отцу в качестве подарка на день рождения. Лучший подарок тот, который сделан своими руками. Handmade.

Из-за двери комнаты Виталика снова полился ритмичный бас, он глухо бился о стены, как пульс раздражённого зверя. Бум-бум-бум-цц. Музыка, в которой не было мелодии, только агрессия и диссонанс.

Нет! Так больше не может продолжаться!

Он прекратил поиски грязных, зато целых носков, медленно, как сомнамбула, вышел из ванной и подошёл к двери комнаты детей. Музыка выла из-под неё. Он постучал. Сначала тихо, потом громче.

— Виталя. Открой. Надо поговорить.

Из-за двери донёсся приглушённый, раздражённый, перекрывающий рёв бас-гитары голос:

— Занят!

— Срочно. — Голос Аркадия сорвался на странную, не свою тональность. На приказ, в котором слышалась мольба.

Пауза. Музыка стихла. Раздались шаги. Дверь рывком открылась на полметра. Виталик стоял на пороге, впиваясь в пространство взглядом цвета мокрого асфальта. Взглядом, полным такой усталой ненависти, что Аркадий вздрогнул.

— Чё?

— Это, — Аркадию стало неловко. — Сделай звук тише, а лучше наушники надень.

Виталий ухмыльнулся. На лице не осталось ни тени смущения, страха, растерянности. Только раздражение сменилось холодным, почти профессиональным презрением.

— Наушники? Класс! А ты мне их купил? — Он плюнул на пол. — Претензии какие? Или лекцию о нравственности прочтёшь? От человека, который два слова в день дома говорит.

Удар был точен и попал в незащищённое место. Аркадий почувствовал, как сжимается желудок.

— Виталий, это серьёзно. Твои права кончаются там, где начинают права другого. Нужно…

— Чего тебе нужно? — перебил сын, шагнув вперёд. Он был одного с ним роста, и его близость была агрессивной. — Нотации припёрся читать? А кто дал тебе право читать мне нотации? — Он фыркнул, и это звучало страшнее крика. — Ты опоздал на целую вечность, батя. Ты вообще кто такой, чтобы что-то от меня требовать?

Каждое слово било точно в цель, как гвозди в крышку гроба его отцовства. Аркадий стоял, чувствуя, как из него стремительно уходит воздух, сила, право возразить хотя бы на один аргумент сына. Виталик был прав. Он был не отцом, а обвиняемым, у адвоката которого нет ни аргументов, ни свидетелей.

— Я… я просто хотел помочь, — выдавил он, и фраза прозвучала до смешного беспомощно, как «извините, что живу».

— Помочь? — Виталик усмехнулся одним уголком рта. Это была не детская усмешка. Это была усмешка взрослого. — Ты не можешь даже матери помочь. Развестись. Или застрелиться. Чтобы всем легче стало. Ты — ноль. Ноль помощи. Ноль поддержки. Ноль. Иди уже, ладно?

Он оттолкнул Аркадия. Не сильно, но с таким окончательным, ледяным пренебрежением, что это было хуже пощёчины. Потом шагнул назад и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела.

Музыка (если это можно было назвать музыкой) заиграла снова. Громче, чем прежде.

Аркадий остался стоять в полутёмном коридоре, лицом к запертой двери. В ушах звенело от басовых пассажей. Он медленно развернулся и снова пошёл в ванную. Его ноги двигались сами, как у робота с севшими батарейками.

Аркадий закрыл дверь ванной, прислонился к ней спиной, ощущая холод дерева сквозь тонкую ткань свитера. В ушах всё ещё стоял леденящий звон, но сквозь него пробивался другой звук — далёкий, навязчивый, как зубастая нота из разбитого камертона.

Смех.

Не тот, циничный и обрывистый, что только что вырвался у Виталия. Другой. Высокий, визгливый, заливистый, полный такой безудержной радости, что им, казалось, можно было раскрошить бетон. Смех десятилетнего Виталика.

Вспышка памяти ударила в висок, яркая и болезненная, как вспышка фотоаппарата.

Аквапарк «Кураж». Девять лет назад. Или семь? Неважно! Жаркий, липкий от восторга и хлорированной воды день. Он, Аркадий, копил на эту поездку три месяца, откладывая по сотне с каждой зарплаты. Ирина тогда сказала: «Блажь. Деньги на ветер. Лучше дай денег мне, на новый смартфон». Но он видел, как Виталька смотрит рекламу по телевизору, замирая у экрана. И он, Аркадий, решил стать для сына не «нулём», а волшебником. Хотя бы на один день.

Виталик, тощий, с торчащими ушами, в огромных красных плавках, неистово хлопал по воде, закатываясь смехом. «Пап, гляди! Я как торпеда!» Они с визгом съезжали с горки «Камикадзе», и Виталик вцепился в него мокрыми, цепкими пальцами, и его смех бился о грудь Аркадию, как живая, тёплая птица. В тот момент Аркадий чувствовал себя крепостью. Он мог подставить плечо, поймать на горке, вытащить из водоворота. Он защищал от синяков, от возможности захлебнуться, от страха высоты. Его отцовство имело вес, объём, пределы, которые он мог осязать и контролировать. Самый большой риск того дня — ссадина на коленке сына, которую он тут же залепил пластырем с мультяшными героями, и Виталик, сквозь слёзы, снова заулыбался.

Контраст был таким чудовищным, что Аркадия затошнило.

Теперь его сын стоял за дверью, отравленный тихой ненавистью этой квартиры. И Аркадий был бессилен что-нибудь изменить. Не было объятия, которое смогло бы вытянуть из этого водоворота. Его крепость оказалась картонным фасадом, смытым первым же дождём настоящей жизни.

Я защитил его от падения с горки, — пронеслось в голове с горькой, извращённой ясностью. И не защитил от падения в самого себя. От падения в этот ледяной дом, который мы с Ириной построили. От падения в отчаяние, которое ищет острых ощущений хоть в чём — даже в этом шуме, который он называет словом «панк-рок».

Это не выбор музыкального стиля. Это протест. Его отцовство потерпело крах не сегодня, не в этом скверном разговоре. Оно тихо сгнило за годы, пока он считал нули в «Микси», пока отворачивался к стене в постели, пока думал, что быть кормильцем — и есть главная обязанность. А оказалось, главное — быть главой семьи, лидером, примером для детей и опорой для жены.

Он открыл глаза (когда успел их закрыть?) и уставился на белую, потрескавшуюся эмаль раковины. Там, в глубине водопровода, наверное, сейчас текли его иллюзии. Вместе с грязной водой. Бесшумно. Без достоинства.

Смех в памяти затих, сменившись тяжёлым, презрительным дыханием восемнадцатилетнего Виталия. «Ноль. Сухой ноль.»

Аркадий оттолкнулся от двери и подошёл к зеркалу. Ему нужно было увидеть лицо того, кто когда-то был волшебником в «Кураже». И кто теперь не мог найти грязные носки без дырок в корзине в собственной ванной.

В зеркале он увидел мужчину с обвисшими плечами, в дешёвом, растянутом свитере. Лицо этого мужчины было лицом полного поражения. Не драматического, не героического. Бытового. Унизительного. Поражения в тихой, грязной войне, где даже трупов не остаётся — только чудовищный рёв бас-гитары, усиленный через комбик, уничтожающий гармонию в музыке так, как уничтожена гармония в его семье.

Отрицание отца, как норма, подумал он, глядя в свои мутные глаза. Да. Это новая константа. В доме, где нет любви, нормально ненавидеть и всё отрицать. Где нет тепла — нормально болеть. Где нет отца — нормально бунтовать.

Он включил воду, чтобы заглушить звон в ушах, и начал мыть руки. Мыл долго и тщательно, как после смены в «Микси», будто пытаясь смыть с кожи невидимую, липкую грязь этого разговора, этого дня, этой жизни.

Из-под крана текла ледяная струйка. Он не стал её регулировать. Просто подставил лицо. Холод обжёг кожу, но не смог смыть главного — чувства полной, абсолютной бесполезности. Он проиграл. Не только как муж, но, как и отец. И это был окончательный, бесповоротный счёт.

Вода стекала по лицу, как будто он плакал. Но он не плакал. Он просто смотрел в сток, куда уходила грязная вода, и думал, что его отцовство ушло туда же. Бесшумно. Без достоинства.

Остался только холод.

* * *

Через сорок восемь минут Аркадий ввалился в привычную душную вонь «Микси», неся на себе панцирь январского питерского утра. Воздух снаружи был колючим, пронизывающим до костей, как иглы сухого льда, а внутри магазина он сгустился в тягучую, тёплую массу, пропитанную запахами: сладковатым паром от гриля с курочкой, химической отдушкой освежителя «Лесная ягода», кислинкой пролитого на пол энергетика и вечным подвальным сырым душком. Этот воздух было не вдохнуть — его приходилось разжёвывать.

В ушах ещё стоял вой ветра в стыках панельных домов, а здесь его сменил гул холодильников и приторный бит из колонок. Контраст оглушал. Он сделал шаг от размокшего от слякоти войлочного коврика, и подошвы его дешёвых ботинок, отсыревших насквозь, с хлюпающим звуком прилипли к линолеуму, будто не желая отпускать его обратно в холод.

— Туров!

Голос прозвучал не сзади, не из кабинета, а прямо перед ним. Сергей Валентинович стоял в двух шагах, загораживая проход к кассе, как монумент корпоративной власти. Его очки, огромные, в толстой оправе, блестели под светом люминесцентных ламп, превращая глаза в две плоские, бледные точки — точь-в-точь как объективы камер наблюдения под потолком.

— На целых двадцать три минуты и сорок секунд, — продолжил управляющий, не повышая тона. Он говорил тихо, но каждое слово, отточенное, как скальпель, резало гулкий воздух. Его пальцы постукивали по экрану планшета, издавая сухие, безжизненные щелчки. Аркадий почувствовал, как влажная от мороза кожа на его щеках начинает медленно, противно нагреваться под этим взглядом-сканером.

— Сергей Валентинович, я… я же написал в телегу, — голос Аркадия прозвучал хрипло, чуждо. Он сглотнул комок ледяной слизи, подкативший к горлу. — Задержался. Семейные обстоятельства. В больнице…

— Этот мессенджер, — перебил его управляющий, медленно и чётко артикулируя, — в нашей стране заблокирован. Решением руководства торговой сети «Микси» и вышестоящих инстанций. С десятого января. Ты что, из пещеры вылез? Или свой гороскоп не прочёл? — Он прищурился, и в его голосе зазвучала ядовитая, липкая насмешка. — А, точно. Ты же не веришь в астрологию! Рак! Полный. Беспросветный. У Раков сегодня, — он глянул на планшет, — «склонность к самоизоляции и срыву графика». Попадание в яблочко.

Что-то в Аркадии щёлкнуло. Не в голове — в теле. Как будто внутри лопнула тонкая ледяная плёнка, сковывавшая всё с утра, с бессонной ночи в больнице, с бреда Алисы о звёздах и Лапше, астрологии, из-за которой его отец, Филипп, бросил семью и ушёл чёрт-знает-куда. И сквозь разрыв в этой ледяной плёнке хлынула не ярость, а что-то гораздо более древнее и плотное — чёрная, густая, кипящая ненависть. Она поднялась из желудка, обожгла горло и вырвалась наружу, прежде чем он успел её обдумать.

— Да плевать я хотел на вас! — Его собственный голос прозвучал оглушительно громко, дико, разорвав привычный звуковой ландшафт магазина. — И на вашу галимую, дешёвую астрологию! И на ваш «Микси», который вечно пахнет гнилой лапшой, которую вы продаёте под видом свежей! Идите вы все… идите вы все в задницу!

В магазине повисла гнетущая, абсолютная тишина. Замёрз звук сканера на соседней кассе. Прервалась на полуслове песня из колонок. Даже гул холодильников будто стих. Аркадий видел, как у кассы застыла девушка с баночкой энергетика и пачкой спагетти, её пальцы замерли в сантиметре от терминала. Из подсобки выполз Равшан, уплетая очередную шаверму. Услышав крик Аркадия, он остолбенел, его глаза стали круглыми, как лепёшки, а челюсть отвисла. Пластиковая тарелка с шавермой выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим, влажным шлепком упала на грязный линолеум. Жёлтый соус брызнул звездой. Сам Равшан рухнул в обморок тут же, попав жилетом аккурат в центр пятна соуса.

Лицо Сергея Валентиновича из бледно-серого стало алым, будто его ошпарили кипятком. Стёкла его очков мгновенно запотели от этого жара, скрыв глаза, но не скрыв трясущуюся нижнюю челюсть, покрытую щетиной. Воздух между ними стал плотным, вибрирующим, как перед ударом грома.

И тут волна отступила. Аркадий увидел себя со стороны: мокрый, растрёпанный, с дикими глазами, посреди этого жёлто-красного царства дешёвых товаров. Ужас, холодный и липкий, обволок его. Что я наделал? Мысль пронеслась, ясная и убийственная. Деньги. Долг перед маркетплейсом. Долг за отопление. Алиса. Перу. Ноль. Минус.

Он открыл рот, чтобы заговорить, попросить прощения, вывернуть себя наизнанку в поисках оправданий… Но звук не шёл. Он видел, как губы управляющего, влажные и багровые, уже сложились для финального приговора.

— Туров! — голос Сергея Валентиновича не кричал. Он вибрировал, низко и страшно, как звук рвущегося металла. — Ты уволен. Немедленно. По статье. За грубое нарушение трудовой дисциплины и оскорбление представителя руководства. Представителя высшего руководства торговой сети «Микси». Я лично позабочусь, чтобы твоя фотография висела в каждом отделе кадров этого района. Ты думаешь, ты ноль? — Он сделал шаг вперёд, и Аркадий почувствовал, как от него пахнет дорогим табаком и бессильной злобой. — Нет. Ты минус. Минус бесконечность. Ты — дыра. Чёрная дыра, которая засосала своё будущее. А теперь — вон. Пока охрану не вызвал и не приказал тебя пристрелить прямо на месте, как собаку!

Аркадий стоял, чувствуя, как пол под ногами теряет твёрдость, превращаясь в зыбкую, холодную трясину. Он обвёл взглядом зал: Равшан, так и лежавший плашмя на своей раздавленной шаверме; покупатели, делающие вид, что увлечены выбором чипсов; мерцающие экраны касс. Его вселенная за десять секунд схлопнулась до точки — до этой позорной лужицы жёлтого соуса на полу, поверх которой лежал лучший работник месяца.

Он развернулся и пошёл к выходу. Его ноги были ватными. Дверь, с дурацким звоном колокольчика, захлопнулась за его спиной, отсекая тёплый, вонючий воздух «Микси» и обрушивая на него ледяное, беспощадное дыхание Петербурга. Он не уволен. Он — выброшен. Как мусор. Как пустая упаковка от того самого доширака, которым вся семья Туровых питалась уже несколько лет.

И ветер, подхвативший его на пороге, показался почти милосердным.