Переменная Икс. Tetrabiblos

Голос сделал микроскопическую паузу, будто проверяя данные на своём планшете.

— Значит, будем работать по варианту «минимум». Без излишеств. Без комфорта. Чистая функция: списать долги. Ты согласен?

Вопрос повис в морозном воздухе, стал его частью. Каждая снежинка, кружащая в жёлтом свете фонаря, казалась, несла его эхо. Согласен. Согласен на что? На собственную административную ликвидацию? На превращение в цифрового призрака, которого система уже списала? На бегство из собственной жизни, как из тюрьмы со сгнившими замками? На существование в подполье, где дышишь чужим воздухом и живёшь по чужим документам? Аркадий кивнул, автоматически, забыв, что в этой тишине собеседник его не видят. Его подбородок коснулся воротника куртки, и тот хрустнул от ледяной корки.

— Да, — прошептал он, и это слово вышло таким тихим, что он сам едва его расслышал. Но аппарат в его руке, казалось, уловил даже вибрацию голосовых связок.

— Хорошо, — откликнулся голос, и в нём впервые прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего… одобрение? Или просто констатацию принятия задачи. — Жди инструкций. Они придут с этого же номера. SMS. Не отвечай, просто читай и удаляй. И, Аркаша… — Голос стал чуть тише, почти отеческим, и от этого стало ещё холоднее. — Не возвращайся домой. Даже за вещами. Твой цифровой след должен оборваться резко. Там уже могут быть датчики. Возьми дешёвый мотель. На самой окраине. Или хостел. Только за наличные. Не показывай паспорт администратору. Если наличных нет… — пауза, в которой слышался расчёт, — спи в круглосуточной закусочной.

Связь оборвалась так же внезапно, как и установилась. Не щелчка, не гудков — просто тишина вернулась, теперь уже окончательная. Аркадий опустил руку с телефоном. На экране горело: «Вызов завершён. Длительность: 0:47». Сорок семь секунд, чтобы принять решение умереть и родиться заново. Он сунул телефон во внутренний карман куртки и принялся шарить по карманам в поисках наличных.

Наличных хватило лишь на верхнюю койку в клетке десятиместного номера в хостеле «Самарканд». Вывеска обещала Wi-Fi и завтрак, но реальность была иной: воздух, густой от запахов дешёвого плова, пота, сырости и куркумы; вечный полумрак, потому что одна люминесцентная лампа мигала, а другая давно сгорела; и тихая, непрекращающаяся жизнь на грани выживания. Здесь не спрашивали паспорт, здесь обитали те, кого система выплюнула на самое дно Петербурга: гастарбайтеры-нелегалы, беженцы из горячих точек, потерянные души без документов. Аркадий стал одной из них.

Но здесь было тепло. Жадно, почти болезненно тепло, идущее от раскалённых докрасна чугунных батарей. Это был первый подарок за долгий день на жгучем питерском морозе. Он стоял под тонкой струёй почти кипятка в общей душевой, застеленной скользкой, в трещинах плиткой, и вода смывала с него не просто грязь, а липкую плёнку унижения с «Микси», больничного хлора и уличного холода. Кожа покраснела, задышала. На несколько минут он перестал быть проблемой, долгом, неудачником. Он был просто куском мяса, оттаивающим под струями тёплой воды.

Ночью его не будили звуки города — их глушил монотонный, убаюкивающий гул вентиляции и мерный храп с соседних коек. Лишь изредка, глубокой ночью, на расстеленном на полу дешёвом коврике-подушке один из соседей совершал намаз. Тихий шёпот на арабском, размеренные поклоны в сторону, отмеченную наклейкой в углу — это не раздражало. Это было похоже на древний, укоренённый в бытии ритуал, который своей устойчивостью скорее успокаивал. В этом мире тотального хаоса и цифрового надзора находилось место для тихого разговора с Богом. Аркадию, атеисту до мозга костей, в эту ночь это казалось странным утешением.

Перед сном, укрывшись жёстким, пахнущим стиральным порошком низшей ценовой категории одеялом, он вертел в руках свой смартфон. Черная зеркальная плита, напичканная приложениями, связями, историей его падения. Большой палец машинально скользил по экрану, выводя из спящего режима галерею фото: Алиса в детстве, смешная, с размазанным мороженым по щеке; хмурый Виталик лет десяти, ещё до того, как возненавидел весь мир; Ирина… Ирина на их общей свадебной фотке, улыбающаяся той самой, неискренней, вымученной улыбкой, которая с годами стёрлась совсем. Он нажимал на иконку телефона, палец замирал над контактом «Ира». Включить. Услышать её голос, даже полный упрёков. Услышать доносившийся с фона музыкальный бред из комнаты Виталика. Узнать, как Алиса, выписали её или нет. Просто узнать, что они живы. Это желание было физическим, как жажда.

Потом он резко выдыхал, с силой отшвыривая телефон в ноги, как будто это была раскалённая угольная пыль. Нет! Один звонок — и цифровой след вспыхнет, как сигнальная ракета. Алгоритмы кредиторов, которые уже, наверное, мониторят активность семьи Туровых, увидят его. И всё пойдёт прахом. Он хватал телефон, проверял, что авиа-режим включен, и засовывал его под тонкую подушку, как под копну сена прячут украденную вещь.

Но уснуть не получалось. За веки, горячие от душа и усталости, лезли не образы, а одна назойливая, ядовитая мысль, отточенная, как лезвие. Она крутилась на фоне храпа и гула вентиляции, обрастая жуткими деталями.

А что, если?

Что если вся эта история с «долгом чести», «бутербродом» и «школьной защитой» — просто красивая легенда, которую Гена, профессионал, накинул на свой истинный план? Как камуфляжная сеть на орудие. Аркадий вспомнил те самые взгляды в школе. Гена не просто смотрел на Ирину Смирнову. Он пожирал её глазами из своего тёмного угла класса, с такой немой, тотальной преданностью, что это было почти страшно. Это была не подростковая влюблённость. Это была фиксация. А потом Гена ушёл в армию, пропал в мясорубке контрактов и войн, вернулся совсем другим человеком. А Ирина… Ирина стала женой его, Аркадия. Нищего, забитого, неудачливого Аркадия, который не смог дать ей ничего, кроме долгов и разочарования.

Логика складывалась. Чудовищная, циничная, но безупречная с точки зрения холодного расчёта.

Устранить конкурента, притворившись другом, который пришёл на помощь в трудный момент.

Автоматически списать с него долг в полмиллиона (смерть должника — чистый актив для коллекторов).

Явиться к отчаявшейся, финансово беспомощной вдове (к которой всё это время таил чувства) … С соболезнованиями. С защитой. С деньгами, которых у неё никогда не было. С той самой силой и решением проблем, которых Аркадий был вечно лишён.

Это был не план спасения. Это был безупречный ход конём в войне за женщину. Войне, где он был не противником, а просто препятствием на пути. Мусором, который надо утилизировать. И Гена предлагал ему сделать это самому, своими руками, под аплодисменты системы.

От этой мысли под одеялом стало холодно, несмотря на жару от батарей. Он съёжился, пытаясь вытеснить её, но она въедалась, как запах чужой еды в стены хостела. Так и уснул.

В ту ночь в хостеле Аркадию приснился сон-воспоминание.

Высокий трамплин казался ему вершиной мира. Одиннадцать метров до сияющей бирюзы. Тощий Аркаша в болтающихся красных плавках с замирающим сердцем полз по мокрым ступенькам. Внизу, на белых стульях, сидели мама — бледная, сжимающая дрожащими руками сумочку, — и папа. Филипп Филиппович. Он не улыбался. Он смотрел. Пристально, оценивающе.

Аркаша, набравшись духу, сделал с края разворот, сгруппировался и оттолкнулся. Не просто прыжок. Винт. Два оборота в воздухе, которые он отрабатывал всё лето. Мир смешался в водовороте света и восторженных криков, которые пересилил крик тренера: «Войди в воду, как игла!».

Удар о воду — упругий, звонкий. Пузыри серебряным роем понеслись вверх. И тут же, инстинктивно, не дав себе опуститься, он оттолкнулся ногами от шершавого дна. Мощно. Эффективно. Он вынырнул под аплодисменты. Его взгляд сразу нашёл отца. И на губах Филиппа Филипповича играла та самая, редкая, победоносная улыбка человека, чей расчёт блестяще подтвердился. В тот миг Аркадий чувствовал себя не сыном. Он был доказанной теоремой.

Рано утром, когда до рассвета ещё оставалось несколько часов, в «чистом» телефоне, лежавшем под подушкой вместе с другим, случилась почти неслышная вибрация. Один короткий импульс. Аркадий вздрогнул, как от удара током, и проснулся. Он достал аппарат. На чёрном экране горело одно сообщение, без номера отправителя, без подписи:

«Бар, в котором мы с тобой встретились утром. Через час. Уничтожь это сообщение».

Он прочёл его трижды, убедившись, что ничего не перепутает спросонья. Затем нажал единственную кнопку «Удалить». Сообщение исчезло, не оставив в памяти телефона ни следа. Остался только адрес и время.

На улице стало гораздо холоднее. Аркадию захотелось вернуться обратно, едва он высунул нос на крыльцо хостела. Преодолев себя, он направился к ближайшей станции метро, которое должно было открыться через десять минут.

В ирландский паб заходить не пришлось. Гена ждал его на улице, рядом с пабом, в припаркованной машине. Он тихо окликнул Аркадия, едва тот приблизился.

Китайский минивэн был хорошо прогрет. Туров обрадовался теплому салону, едва захлопнул за собой пассажирскую дверцу.

— Мы куда? — поинтересовался он, разглядывая через плечо водителя старый добрый «Микси», в котором проработал столько лет.

— Тут рядом, — ответил Геннадий, не вдаваясь в подробности.

Машина тронулась с места, завернула за угол, свернула во двор, подъехала к знакомым Аркадию воротам и остановилась. Гена достал брелок и нажал на кнопку. Ворота бесшумно открылись, пропуская машину внутрь.

— Зачем мы здесь? Это же внутренний склад нашего магазина! — вскричал Аркадий.

— Всё по плану, — буркнул Гена, забирая с заднего сиденья рюкзак и выходя из машины.

Аркадий вышел следом, наблюдая, как Гена подошёл и открыл заднюю дверь склада «Микси». Магазин работал круглосуточно, а вот склад должен был открыться примерно через час, когда придут кладовщики.

— Чего встал? Помогай! — позвал Гена, открывая багажник.

Туров подошёл и заглянул внутрь. В чёрном пакете угадывались контуры человеческого тела. Аркадий не мог поверить в то, что в багажнике в пакете Гена возит труп. Он помог Гене дотащить тяжёлый чёрный пакет до склада. Затем помог закрыть ворота.

Гена швырнул Аркадию рюкзак.

— Внутри одежда. Переоденься. Все твои вещи, включая трусы, давай сюда.

Пока Туров, ёжась от холода, переодевался, Гена распаковал чёрный пакет. В помещении тотчас пахнуло какой-то вонью. Аркадия бы непременно вырвало, если бы он где-то поужинал.

Тело было худое, костлявое, лишённое одежды. Бездомный. Лицо… лицо было обожжено не пламенем, а чем-то химическим — кислотой или щёлочью. Кожа стянута, покрыта пузырями и струпьями, один глаз заплыл, но структура черепа, форма носа, подбородок — всё это читалось. Это было не «неузнаваемо», а «трудноопознаваемо». Идеальный холст для работы.

Гена присел над ним, согнувшись. На его голове горела мощная налобная лампа, выхватывающая из полумрака гаража жуткий миниатюрный театр: бледное лицо покойника, блестящие инструменты, разложенные на чистой салфетке с хирургической аккуратностью — стоматологические крючки, напильники, шпатели, пломбировочный материал. От них пахло спиртом и холодной сталью. В воздухе висела нота формалина и тления, перебиваемая резким запахом хлорки, которой Гена, видимо, протёр всё вокруг.

— Улыбнись и подойди ближе, — бросил Гена, на секунду обернувшись. Свет лампы ослепил Аркадия, выхватив из темноты лишь белые пятна перчаток и холодные янтарные зрачки в тени козырька. — Оскалься. Широко. Зубы будут проверять. Особенно если останутся. Их почти всегда смотрят.

Аркадий, повинуясь, оскалился, чувствуя, как губы, потрескавшиеся от холода, непривычно растягиваются. Он стоял, заворожённый и парализованный ужасом, наблюдая, как Гена сравнивает его оскал — живого, нервного — с оскалом трупа на полу. Затем Сухарев взял напильник и с холодной, ювелирной точностью принялся за работу. Он не просто стачивал — он воссоздавал. Подтачивал клык под тем же углом, что и у Аркадия. Стачивал края жевательных зубов, имитируя характерный для него прикус. Наносил на гнилую эмаль покойника композит, вылепливая подобие старых, потрескавшихся пломб, которые Аркадий когда-то ставил в муниципальной поликлинике. Это было не осквернение. Это была реставрация подлинности. Приведение материальных улик в безупречное соответствие с данными, которые могли быть затребованы патологоанатомом в районной стоматологии.

— Отпечатки пальцев уже обработаны, — монотонно, без отрыва от работы, пояснил Гена. — Кислота, потом мелкая шлифовка наждачной бумагой разной зернистости. Узор не восстановить. На месте пожара хватит фрагментов для формального подтверждения. ДНК… — он выключил бор, положил инструмент и потянулся к маленькому холодильнику. Оттуда он достал шприц, заполненный мутной, опалесцирующей жидкостью. — Это новая разработка. «Хамелеон-7». Временный матричный дублёр. Встраивается в образцы тканей, имитирует заданный профиль на срок до четырёх недель. Потом распадается на стандартные нуклеотиды. Лаборанты МЧС ничего не заподозрят. Они не криминалисты, — он ввел иглу в бедро тела и медленно нажал на поршень, — они и не ищут подвоха, когда все внешние факторы сходятся: личность, место, причина.

Он был спокоен. Не просто хладнокровен, а погружён в процесс, как инженер в сложную сборку. Для Аркадия этот леденящий, абсолютный профессионализм был страшнее крика или угрозы. Этот человек не просто убивал. Он редактировал реальность. Стирал одного человека и вписывал на его место другого, подгоняя биологические детали, как запчасти. И делал это сейчас. Всё, что сдерживало Гену от того, чтобы следующей «доводке» подвергся сам Аркадий, — это его собственная, неведомая этика и тот самый бутерброд из прошлого. Слишком мало. Почти ничего.

— Одевай, — Гена кивнул подбородком на свёрток на грязном бетонном полу. Там лежали его, Аркадьевы, вещи: поношенная серая водолазка с растянутым воротом, те самые синие джинсы с вытертыми коленями и пятном от масла на штанине, потрёпанные кроссовки. На веревочке — его рабочий пропуск на «Микси» в пластиковом чехле, облупившемся по краям. Паспорт, ключи от квартиры, мобильный телефон. Детали.

Вдвоём они начали переодевать тело. Это стало самым кошмарным, физически невыносимым действом в жизни Аркадия. Каждое прикосновение к холодной, восковой на ощупь коже, каждый щелчок застегивающейся молнии на джинсах, который он сам застёгивал тысячи раз, вызывал глухой рвотный спазм где-то под ложечкой. Воздух наполнился сладковатым запахом разложения, смешавшимся с запахом его собственного, чистого пота на этой одежде. Гена действовал методично и быстро, без тени брезгливости или эмоций, как автомеханик, снимающий и натягивающий покрышку на диск. Он приподнимал тело, Аркадий натягивал штанину. Слаженно, молча.

Когда «новый» Аркадий был одет и лежал на брезенте, Гена аккуратно уложил тело на старую, ржавую тележку среди коробок с бытовой химией — отбеливателями, растворителями, средствами для прочистки труб. Их резкие, ядовитые запахи перекрыли все остальные. Затем Гена взял несколько бутылок, открутил крышки и начал методично обливать пол, стойки, коробки вокруг тела. Жидкость растекалась маслянистыми лужицами, испуская едкий, дурманящий аромат.

— Иди, — сказал Гена, не глядя, бросив ему через плечо брелок с ключами от машины, стоявшей снаружи. — Жди в машине. Не включай свет. Не заводи мотор. Сиди и жди.

— А ты? — голос Аркадия прозвучал как чужой, хриплый от напряжения.

— Я всё доделаю. — Гена достал из кармана компактное устройство, похожее на пауэрбанк с парой проводов. — Чтобы было похоже на короткое замыкание в старом обогревателе. — Он посмотрел на Аркадия, и в свете налобной лампы его лицо было похоже на маску древнего божества, творящего жертвоприношение. — Теперь иди. И не оборачивайся.

Аркадий ушёл, унося на своей одежде, в волосах, в самых порах кожи стойкий, въедливый букет — сладковатую вонь растворителя, резкий химический шлейф хлорки и тот самый тяжёлый, медный привкус, который он инстинктивно опознал как запах смерти. Этот микс преследовал его даже в ледяном воздухе раннего питерского утра, въедаясь в подкладку куртки из рюкзака Гены, превращаясь в его новый, фантомный аромат.

Машина, недорогой «китаец», стояла в сотне метров, успев покрыться инеем. Он забрался на пассажирское сиденье, холодное, как скамья в морге, и замер. Не включал свет. Не заводил мотор. Сквозь заиндевевшее стекло он не видел ничего. Прошло десять минут. Пятнадцать. Потом из темноты материализовалась фигура Гены. Он сел за руль, пахнущий холодом и металлом, вставил ключ, и двигатель завёлся с хриплым, нездоровым кашлем.

Они ехали молча. По улицам спальных районов, мимо ярких витрин круглосуточных супермаркетов и тёмных панельных окон. Гена вёл машину спокойно, не нарушая правил, идеально вливаясь в поток. Для него этот вечер был рутиной. Для Аркадия — путешествием в один конец из реальности.

Каморка в Мурино оказалась не комнатой, а клеткой. Крохотная студия в новом, но уже обшарпанном «человейнике». Чистый, безликий капкан: белые стены, ламинат цвета «светлый дуб», старый плоский телевизор на стене, встроенная кухонная панель с индукционной плитой, которая никогда не включалась, и вид из окна — прямо в стену такого же дома через узкий колодец двора. Воздух был спёртым, пахнущим свежей краской и одиночеством. Гена оставил ему ключ, несколько купюр в конверте и сухой паёк — воду, консервы, лапшу быстрого приготовления.

— Сиди. Не высовывайся. Выходи только в темноте, за едой, если кончится. Капюшон носи так, чтобы лица не было видно. Не брейся — опусти бороду. Связь — только через «чистый» телефон, — бросил он на прощанье и растворился, словно его и не было.

Аркадий остался один. Он не включал свет, боясь, что его силуэт будет виден в окне. Сидел на краю скрипучего дивана-кровати, уставившись в белую, пустую стену. Его сознание, перегруженное ужасом и адреналином, наконец, отключилось, погрузив его в состояние оцепенения. Он проспал до позднего вечера.

Проснувшись незадолго до полуночи, приняв душ, приготовив макароны, открыв консервы, Аркадий уселся ужинать и включил телевизор. Он нашёл местный городской канал, в полночь начались новости.

Ярко-красная бегущая строка бежала под холёной дикторшей, била в глаза:

«МОЛНИЯ. Крупный пожар в круглосуточном магазине „Микси“ на проспекте Славы. Есть погибший. Предположительная причина — неисправная электропроводка. На месте работают экстренные службы».

Он уставился на эти слова. Они были безличными, цифровыми, частью бесконечного потока городского шума. Но за ними стояло нечто конкретное, физически ощутимое, материальное — тёмное помещение склада, скрип напильника по зубам, запах химии и холодная кожа под его пальцами. В новостях не было никаких имён. Только факты: адрес, название сети, один погибший, работник магазина, пожар локализован. Показали только короткий любительский ролик, снятый, видимо, из окна соседнего дома: в ночной темноте мигали синие огни машин МЧС, тонкая струйка дыма тянулась из вентиляционной решётки, озарённая прожекторами. Никакой драмы. Никакого ужаса. Просто инцидент. Ещё один сбой в работе городского механизма, который завтра починят и забудут.

Аркадий отшвырнул пульт, как раскалённый уголь. Он лёг на спину, глядя в потолок, где призрачно отражался свет уличных фонарей из колодца двора. Он был мёртв. Для системы, для города, для новостной ленты. Его смерть уместилась в три строчки текста и двадцать секунд трясущегося видео. Это было так… просто. И так необратимо.

В тишине каморки его слух, обострённый стрессом, уловил новый звук. Сначала едва различимый, потом всё более явный. Это был плач. Детский, жалобный, доносящийся из-за тонкой стены соседней квартиры. Кто-то другой, в этой же бетонной коробке, страдал от своей, живой боли. Аркадий закрыл глаза. Он был призраком, и призракам не положено утешать живых. Он мог только лежать и слушать, как в мире, из которого он только что вычеркнул себя, жизнь — чужая, незнакомая, непонятная — продолжается.

Глава 4: Цирк сгорел

На четвёртый день — это был уже февраль, самое его начало, — хоронили Аркадия Турова. На кладбище «Памяти жертв 9 января», казалось, сама погода в этот день решила стать соучастницей скорби, подлой и размытой.

Февраль начался предательски. Это не была яркая, с капелью, оттепель. Это было прогнившее межсезонье — состояние мира, забывшего, что оно такое. Под ногами, на тропинках между памятниками, снег перестал быть снегом. Он превратился в тяжелую, зернистую кашу грязно-асфальтового цвета, которая с глухим чавкающим звуком обволакивала подошвы, оставляя на черной ткани штанин брюк мутные, солоноватые разводы.

Воздух был не холодным и не тёплым — он был влажным. Пронизывающая, тотальная влажность, температура, при которой тело не могло решить, зябнуть ему или париться под грузом одежды. Она висела не туманом и не изморосью, а мириадами невесомых, невидимых глазу капель. Они были осязаемы кожей лица как тончайшая, липкая паутина. Они цеплялись за ресницы, делая взгляд затуманенным, серебрили ворс на воротниках пальто, превращали гранит памятников в мокрые, потные плиты.

Ветра не было. Вернее, он был, но ленивый и сырой — не освежающий порыв, а медленное, тягучее движение этой промозглой массы, обволакивающее лодыжки и забирающееся под полы одежд, неся с собой запах. Воздух пах сложно и уныло: сверху — резковатой свежестью талого снега, снизу — кислым ароматом гнилой листвы, внезапно обнажившейся из-под оседающих сугробов. Было тихо, но тишина была густой, приглушённой этой всепоглощающей влагой.

Священник, торопливо пробормотав слова над ямой, где уже хлюпала на дне мутная, желтоватая вода, получил из рук менеджера тощий конверт, сложил его в складки рясы с сухим шуршанием и тут же, не оглядываясь, зашагал, шлёпая по грязи, к следующему островку скорби. Его место у края могилы заняла невыносимая, кричащая обыденность.

Гроб, опускаемый на скрипящих веревках, был не из полированного дерева, а из белого пластика, холодного на вид и, наверное, скользкого на ощупь. Весь он, от крышки до бортов, был испещрен жёлто-красными логотипами торговой сети «Микси» — веселыми буквами, которые теперь слепили глаза своей нелепой жизнерадостностью на фоне сырой земли. Эти же логотипы красовались на лацканах дешевых черных курток у немногочисленных собравшихся — коллег Аркадия. Они стояли тесной, неловкой группой, шаркая промокшими ботинками, и от них тянуло запахом магазинного кондиционера, дешевого одеколона и мокрой синтетики.

Тишину, густую и влажную, периодически нарушал скрипучий, плоский звук из динамиков старого бумбокса, который сжимал в одной руке Равшан, лучший работник месяца. В другой руке у него, завернутая в жирную бумагу, ещё дымилась очередная шаверма, от которой в сырой воздух поднимался пряный, луковый дух. Равшан стоял, равнодушно жуя, и периодически, когда пауза затягивалась, тыльной стороной ладони, держащей шаверму, нажимал кнопку. Из бумбокса грохотал ускоренный и искаженный до металлического визга электронный похоронный марш. Звук был таким резким и чужим, что заставлял людей вздрагивать. Каждая нота резала промозглый воздух, смешиваясь с хлюпаньем грязи под ногами и далеким карканьем вороны на голой ветке. После каждого включения Равшан делал большой, сочный укус, и хруст свежего огурца в эту секунду казался самым громким и осязаемым звуком на всем кладбище.

Ирина, Алиса и Виталик стояли под одним чёрным зонтом — дешёвым, с хлипкими спицами, которые уже выгибались под напором сырости. Виталик держал его за скользкую пластиковую ручку с видом глубоко оскорблённого мученика, словно эта обязанность была тяжелее гранитного надгробия.

Алиса стояла, кутаясь в мамин, слишком большой для её тощей фигурки плащ, от которого тянуло запахом нафталина и чужих духов. На голове у неё была широкополая пиратская шляпа с промокшим насквозь пером — атрибут пастафарианки. Она тихо всхлипывала, и это был не горький плач, а сдавленный, уставший звук, прерываемый порывами ветра, который леденил мокрые щёки. Слёзы, тёплые и солёные, смешивались с холодной влагой воздуха, оставляя на её бледной, почти прозрачной коже липкие дорожки. Она шаталась, но не от слабости — от внутренней пустоты, огромной и зияющей, как сама могила. Она плакала не столько по отцу, сколько по обманутому обещанию, которое теперь висело в воздухе, как этот гнилой запах талого снега. Фестиваль пастафариан в Перу навсегда остался лишь лживым обещанием отца. Её отец, «папа-ноль», не просто умер. Он сбежал, оставив после себя не память, а невыполненный зарок, который теперь жёг её изнутри холодным огнём обиды.