- -
- 100%
- +
© Дмитрий Голяков, 2026
ISBN 978-5-0070-1026-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Память тела
Он проснулся от того, что земля давила на грудь.
Не метафорически. Буквально. Сотни килограммов сырой, липкой глины, перемешанной с ноябрьским снегом, лежали на нём. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Воздуха не было. Только вкус железа — кровь из разбитых губ — и ощущение, как рёбра ломаются одно за другим под тяжестью чужого мира.
Артём Серебряков открыл глаза.
Потолок. Белый. Чистый. Трещина в углу, похожая на карту неизвестной страны. Квартира. Питер. Сентябрь 2024 года.
Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми. Простыня под ним — от сырости, будто он только что выбрался из реки.
— Твою мать, — выдохнул он, садясь на кровати.
Нога онемела. Левая. Всегда левая после этого сна. Он потёр икру, восстанавливая кровоток, и посмотрел на часы на тумбочке — 05:47. За окном серое петербургское утро мешало свет фонарей с первыми признаками рассвета. Где-то на Невском уже завывала сирена — скорая, полиция или просто идиот на сигнализации, разницы не было.
Третий раз за неделю.
Нет, не сон. Воспоминание. Он научился различать их лет в двенадцать, когда впервые увидел, как его убивают в смрадном чумном бараке. Тогда он подумал, что сходит с ума. Потом подумал, что это галлюцинации. Потом — что он просто талантливый самоубийца, который придумывает себе чужие смерти, потому что свою собственную прожить не решается.
Потом он перестал думать. И просто принял факт: он помнит свои прошлые жизни. Три штуки.
Первая — 1348 год, Псковская земля. Чума.
Его звали Флор. Он был кожевником. Двадцать восемь лет. Жена, двое детей, собственная мастерская у реки Псковы. Жили бедно, но сносно — Флор умел выделывать кожу так, что купцы из Новгорода специально заезжали к нему.
Чума пришла из Ливонии. Сначала умер соседний кузнец, потом священник в церкви, потом дети на соседней улице. Флор решил бежать. Собрал самое ценное — три тюка выделанной кожи на продажу, мешок овса, топор, ножи. Посадил жену и детей на телегу. Сам пошёл рядом с лошадью.
Они двинулись на юг, к Москве. Шли лесом, подальше от больших дорог — там, где меньше людей, меньше чумы.
На второй день пути, в глухом лесном овраге, их нагнали четверо мужиков. Свои же, псковские. Флор узнал одного — дьякона из соседнего прихода. Дьякон был пьян, его глаза бешено блестели.
«Отдавай кожу и лошадь, — сказал дьякон. — Жену и детей не тронем».
Флор мог закричать. Мог выхватить топор из телеги. Мог хотя бы попытаться. Он был мужчина, не слабый — в мастерской каждый день ворочал тяжести.
Но он испугался. Испугался, что убьют прямо сейчас. Испугался, что дьякон передумает и заберёт жену. Он отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Смотрел, как мужики хватают лошадь под уздцы, как стаскивают тюки с кожей. Слышал, как жена кричит: «Флор! Флор, что ж ты стоишь?!»
Он стоял. Молчал. Не шевелился.
Мужики ушли. Забрали лошадь. Забрали кожу. Забрали почти всю еду. Оставили телегу, немного овса и жену с детьми.
Флор повёл семью дальше — пешком, без лошади, без запасов. Овса хватило на три дня. Потом они начали голодать. Жена ослабла первой, она отдавала последние куски детям. В какой-то момент у неё начался жар. Не чума — просто истощение и простуда. Она умерла на пятый день, на руках у семилетнего сына.
Дети продержались ещё неделю. Артём помнил их лица — они не плакали. Просто смотрели на отца, который шёл впереди и молчал.
Они умерли в один день. Сначала сын, через два часа дочь. Флор закопал их прямо в лесу, руками, без лопаты. До Москвы он добрался один. Там ему удалось продать свою рабочую рубаху — купил кусок хлеба и устроился на ночлег в общий барак для беженцев.
Чума настигла его через неделю. Он лежал на грязной соломе, воняло мочой и гниющим деревом, изо рта сочилась кровь. Перед смертью он думал о жене. И о дьяконе. И о том, что он просто стоял и смотрел.
«Я испугался», — шептал Флор. — «Я испугался».
Он умер на рассвете. Последнее, что он увидел — крыса, перебежавшая через его ноги.
Вторая — 1812 год, Смоленская губерния. Отступление из Москвы.
Его звали Пьер Лефевр. Маркитант наполеоновской армии. Двадцать четыре года. Из Лиона, сын булочника. В армию пошёл не за славой — за деньгами. Торговал сухарями, сушёным мясом, дешёвым вином и тёплыми носками для офицеров. В сражениях не участвовал — прятался в обозе.
В Москву Пьер вошёл одним из первых, но грабить не стал. Он боялся. Боялся наказания, боялся мародёров, боялся, что русские вернутся и перережут всех, кто взял чужое. Поэтому он просто торговал в своём фургоне — честно, без наценок. Офицеры его уважали: «Пьер — хороший парень, не ворюга».
Отступление началось 19 октября. Французы уходили из Москвы по Калужской дороге, но русские войска преградили путь. Пришлось поворачивать на старую Смоленскую — ту самую, где не было ни запасов, ни жилья, ни даже нормальных деревень.
Пьер шёл со своим фургоном. У него были две крепкие лошади, запас продовольствия на месяц, бочонок вина и два тулупа — себе и на продажу.
В конце октября ударили морозы. Сразу минус двадцать. Лошади падали, солдаты замерзали прямо на ходу. Обоз растянулся на десять километров, командиры бросили своих людей, никто никого не ждал.
В какой-то день к Пьеру подошёл молодой поручик. Лоран Делон. Двадцать два года. Бледный, с красными глазами, без шинели. Он попросил подвезти его до Вильно.
— Я не больной, — сказал Лоран. — Просто замёрз. И ночью не спал. Дай посидеть на облучке.
Пьер пожалел его. Посадил рядом с собой. Накормил сухарём, налил вина для тепла.
Два дня они ехали вместе. Лоран оказался приятным парнем — из хорошей семьи, знал итальянский, смеялся над собственным положением: «Мой отец сказал: „Иди прославляй Францию“. Не думаю, что он имел в виду замерзание в русской грязи».
На третий день Лорана скрутило. Он начал кашлять — сначала сухо, потом с мокротой. Температура подскочила так, что жар чувствовался через два тулупа. Пьер понял: это не простуда. Это тиф.
Он испугался. Смертельно. В бессмертие души Пьер не верил, он был сыном булочника — верил в хлеб, деньги и здоровье. А тиф косил французскую армию быстрее, чем русские пули.
Пьер решил избавиться от Лорана.
Он сделал это ночью, когда поручик спал в фургоне. Не убивал — просто выпряг одну лошадь, перетащил на неё самые ценные припасы: половину сухарей, бочонок с вином, один тулуп. Лоран проснулся от того, что фургон накренился.
— Пьер? — окликнул он. — Что ты делаешь?
— Прости, — сказал Пьер. — Я не могу рисковать. У меня семья в Лионе.
— Какая семья? Ты же говорил — нет ни жены, ни детей!
Пьер ничего не ответил. Он вскочил на лошадь и уехал в темноту, не оборачиваясь.
Что случилось с Лораном, Пьер узнал через три дня. Он нагнал другую группу отступающих. Там был офицер из того же полка, что и Лоран. Офицер сказал:
— Делон? Он умер. Нашли в фургоне. Лошадь сдохла, еды не было. Он замёрз. Но перед смертью написал письмо отцу, представляешь? Своей кровью на краю фургона. «Простите, не оправдал надежд».
Пьер запомнил эти слова. Они врезались в память, как заноза.
Он добрался до Вильно, но через две недели сам слёг с тифом. Умирал в лазарете, где на полу вповалку лежали десятки таких же. Перед последним вздохом он всё пытался вспомнить лицо Лорана. Вспомнил только бледную щёку и красные глаза. И кашель. И слова: «Простите, не оправдал надежд».
Он умер с ощущением, что его кожа горит изнутри. Хотя это был всего лишь жар.
Третья — 1919 год, Екатеринославская губерния, село Синельниково. Гражданская война.
Его звали Андрей Соболев. Поручик Добровольческой армии. Двадцать девять лет.
Это предательство было самым чистым. Без чумы, без тифа, без голода. Просто страх.
Их взяли в плен 4 ноября. Отряд Андрея прикрывал отступление белых к Перекопу. Красноармейцев было втрое больше, бой длился четыре часа, потом кончились патроны.
Андрея и штабс-капитана Владимира Кирсанова захватили вместе. С ними ещё пятерых солдат и командира полка — полковника Ржевского. Ржевского расстреляли сразу, прямо во дворе помещичьего дома, где устроили допросную.
Андрей и Кирсанов сидели в подвале. Дверь была старая, дубовая, с железной лентой. Можно было попытаться выломать — пьяный красноармеец на входе спал. Кирсанов предлагал.
— Рискнём, Андрей. Вдвоём уйдём.
— Увидят, — сказал Андрей. — Застрелят.
— А так не застрелят?
— Так хоть не сразу.
Они не ушли. Через два часа Андрея вызвали на допрос.
Красноармейский командир — молодой, лет двадцати пяти, с наганом на боку — говорил с ним почти вежливо. Спросил про адреса, про связи в городе, про другие офицерские группы. Андрей молчал.
Тогда командир сказал спокойно, без угрозы:
— Соболев, у тебя же семья в Харькове? Жена, дочка? Мы можем найти. Не мы, так особисты. Хочешь, чтобы они сидели в подвале вместо тебя?
У Андрея действительно была семья в Харькове. Жена Катя, дочка Наденька, четыре года. Он не знал, правда ли красноармейцы могут их найти. Но он испугался. Он представил Катю в этом подвале. И назвал адрес.
Явка на Сумской улице. Дом 17, квартира 9. Там скрывались ещё два офицера их полка. И там же, по иронии судьбы, в тот момент находился Кирсанов — его отпустили за водой и приказали вернуться. Кирсанов вернулся. Попал в засаду.
Его повесили на следующий день на базарной площади.
Андрея расстреляли через неделю. Но перед этим, как объяснил командир, «для острастки» закопали живьём по грудь в земле. Стоял ноябрь, земля уже промёрзла, яму копали три часа. Его опустили в неё, засыпали до живота, прибили доской.
— Подумай, — сказал командир. — Подумай, правильно ли ты прожил жизнь.
Андрей думал. Десять часов. Пока мороз не добрался до костей. Пока слёзы не замёрзли на щеках. Он думал о Кирсанове, который доверял ему. Который сказал: «Вместе, Андрей, не сдаём своих». И о том, как он произнёс адрес тихим голосом, боясь за жену и дочь, которых всё равно потерял — год спустя Катя вышла замуж за красного командира и уехала в Москву, а Наденьку он так и не увидел.
Перед смертью, когда земля дошла до груди, Андрей прошептал:
— Прости, Володя. Я испугался.
Артём Серебряков, 2024 год, Санкт-Петербург, частный детектив. Тридцать пять лет.
Он помнил все три смерти. Не как кино — как собственные дни рождения. Вкусы, запахи, цвет неба перед тем, как наступила тьма. Помнил и ненавидел себя за каждую.
«Ты предатель», — говорил он себе каждое утро. — «Ты трус. Ты заслужил страдать».
Он заслужил. Он знал это точно.
Артём встал с кровати, прошлёпал босыми ногами в ванную, сунул голову под кран. Ледяная вода обожгла затылок, стекая по шее на грудь. Он стоял так с минуту, пока дыхание не выровнялось. Потом вытер голову полотенцем, подошёл к зеркалу.
Лицо было бледным. Синяки под глазами — поживее, чем обычно. Он знал, что это не бессонница. Это от воспоминаний. Тело помнило смерть лучше, чем мозг. Левая нога ныла после сна про 1919 год — ныла ровно в том месте, где земля давила сильнее всего. Живот крутило после чумного барака. А после 1812-го чесалась кожа, будто сыпь на ней была.
— Фантомные боли, — сказал он вслух. — У мертвецов их не бывает. Только у живых.
Он умылся, почистил зубы, побрился — механически, без зеркала, наощупь. Руки делали своё дело, пока мысли крутились вокруг звонка.
Девушка. Лилия Черепанова. Двадцать три года. Выбросилась из окна в четыре утра. На руке написано «Ноль».
Артём вышел из ванной, достал из тумбочки чистую рубашку — единственную, которую погладил на прошлой неделе. Джинсы, куртка, ботинки. Пистолет в сейфе он трогать не стал — не тот случай. Никто не угрожал. Просто странная смерть.
Он сел за стол, включил ноутбук. Пока грузился — минута, не меньше — налил остывший чай, сделал глоток. Горький. Принцесса Нури, мать её.
Система ожила. Артём вбил в поиск: «Лилия Черепанова самоубийство».
Вылезла только одна новость — короткая, на городском портале, без фото. «В ночь на 12 сентября в доме 24 по набережной Фонтанки выбросилась из окна 23-летняя девушка. Личность установлена, по факту ведётся проверка. Предварительная причина — суицид».
Ниже — десять комментариев. Два соболезнования, три «эпидемия самоубийств, где власти смотрят», один оккультный бред про «чёрных жнецов» и четыре срача меж анонимов.
Артём закрыл вкладку.
Полез в соцсети. «ВКонтакте» у Лилии был открытый профиль. Последний пост — от 10 сентября, за два дня до смерти. Фото: кофе в бумажном стаканчике, на заднем плане Невский. Подпись: «Иногда кажется, что если перестать бояться, мир рухнет. А может, это мир и есть страх?»
Под постом — три лайка, один комментарий от подруги: «Лиля, ты в порядке?» Ответа не было.
Артём пролистал стену дальше. Обычная девушка. Селфи, цитаты про психологию (она же училась на психолога), репосты статей про тревожные расстройства, мемы про сессии, картинки с котиками.
Ничего. Ровно ничего подозрительного.
Кроме одного.
Телефонный звонок. Запись.
Артём перечитал описание: «Девушка выбросилась из окна в четыре утра. У неё на руке было написано слово „Ноль“».
Он вспомнил свой сон. Там не было слова «Ноль». Но там было другое: ощущение, что кто-то снимает с него энергию. Словно из солнечного сплетения вытягивают нить, и чем больше боишься, тем сильнее тянут.
Артём тряхнул головой. Хватит. Это работа. Сны и чужие странные смерти не связаны.
Он закрыл ноутбук, взял ключи и вышел из квартиры.
На улице было сыро. Сентябрьское утро в Питере пахло мокрым асфальтом, выхлопными газами и осенней листвой, которая уже начала гнить в кучах у парадных. Артём купил у метро дешёвый пирожок с капустой — это был завтрак — и пошёл к Каменному мосту.
Идти было минут двадцать. Он специально вышел рано, чтобы пройтись. Мысли укладывались в голове в папки: дело Черепановой — раз, странный звонок подруги — два, слово «Ноль» — три.
Подруга ждала у перил. Молодая женщина, чуть старше Лилии — двадцать пять-двадцать шесть. Короткая стрижка, длинное пальто, лицо опухшее от слёз. Она курила, и руки у неё тряслись.
— Артём Леонидович? — спросила она, когда он подошёл.
— Серебряков. Вы Инга?
— Инна. Инна Морозова.
— Рассказывайте.
Инна затушила сигарету о перила, сунула окурок в карман — куда-то механически, не глядя.
— Я пришла к ней вчера утром. Ну, то есть сегодня. В восемь утра. У нас был ключ друг от друга. Я зашла, а она… она лежала внизу. Под окном. Я сначала не поняла, что это она. Потом увидела татуировку на руке.
— Какую татуировку?
— У неё был эскиз. Забавный. Котик с крыльями. Она планировала набить через неделю. Но на левой руке, там, где обычно часы носят, было написано. Фломастером. Красным. «Ноль».
— Вы видели это сами?
— Да. Я… я сфотографировала. Пока полиция не приехала.
Инна достала телефон, нашла фото. Артём взял его, всмотрелся.
Рука мёртвой девушки. Бледная, в синих прожилках. На запястье — слово, написанное неровными печатными буквами: «НОЛЬ». Не капслоком, но крупно, на всю внутреннюю сторону запястья.
— Её что, по голове ударили? — спросил он. — Может, кто-то написал?
— Нет, подруга, — Инна всхлипнула. — Это её почерк. Я узнала. Она так букву «Л» писала — с петлёй. В институте конспекты вела. Это её рука.
Артём вернул телефон.
— Что она говорила вам перед смертью? Не в последний день, а вообще. В последнее время.
Инна задумалась. Собрала губы в нитку, сжалась вся — как будто готовилась сказать что-то, о чём знала, что это прозвучит безумно.
— Она стала странной. Месяца три назад. Сначала я думала — депрессия. Но нет. Она не грустила. Она… освобождалась.
— От чего?
— От страхов. Она читала какие-то книги. Проходила курсы. Говорила, что нашла способ «обнулить частоту», но не объясняла подробно. Сказала только: «Ты не представляешь, сколько энергии мы отдаём просто за то, что боимся». Я думала — увлечение психологией. Она же на психфаке, там вечно с теориями носятся.
Артём слушал внимательно, почти не дыша. «Обнулить частоту» — в его голове что-то щёлкнуло. Эти слова он слышал раньше. Не во сне. В жизни. Но где?
— Частота, — повторил он вслух. — Она использовала это слово?
— Всё время. Говорила: «Страх — это частота 17 герц». Я не помню, откуда она взяла эту цифру. Может, из какой-то статьи.
Артём достал блокнот — старый, в кожзаме, весь исписанный — и записал: «17 Гц — страх».
— Как вы нашли меня? — спросил он.
— Мне дал ваш номер отец Илья. Он сказал: «Если что-то будет связано с нулём или частотами, позвони Серебрякову. Он поймёт».
Артём замер.
— Отец Илья? — переспросил он. — Илья Градов?
— Да. Вы его знаете?
Артём не ответил. Он убрал блокнот в карман и посмотрел на воду. Фонтанка сегодня была тёмной, почти чёрной. Какие-то утки плавали у противоположного берега, не обращая внимания на то, что на этом берегу кто-то только что разбился насмерть.
Отец Илья. Бывший священник. Расстрига. Последний раз Артём видел его года два назад, когда тот жил в Псковской области в какой-то полуразрушенной часовне и говорил странные вещи. Что страдание не очищает. Что карма — это механизм, а не закон. Что «никто не должен страдать, система просто голодна».
Тогда Артём подумал — сумасшедший старик. Списывал. Не верил.
А сейчас? Сейчас девушка выбросилась из окна с числом 17 Гц и словом «Ноль» на руке.
— Где я могу найти отца Илью? — спросил он.
— Он приезжает в Петербург раз в месяц. Читает лекции. Нелегально, в арендованных подвалах. Говорит о чём-то, что называет «нулевой частотой». Я была на одной, полгода назад. Тогда я не поняла ни слова. Лиля… она ходила постоянно.
— Когда ближайшая лекция?
— Завтра. Вечером. Я могу дать адрес.
Артём кивнул. Инна достала телефон, переслала ему сообщение с адресом и временем.
— Артём Леонидович, — тихо спросила она. — Вы верите, что её убили?
Он помолчал. Потом сказал честно, глядя ей в глаза:
— Не знаю. Но то, что её смерть — не просто суицид, я уже уверен. Слишком много совпадений.
Инна заплакала. Молча, без звука — только слёзы побежали по щекам. Артём не знал, как её утешить. Он вообще не умел утешать. После трёх жизней, где он предавал людей, каждая попытка утешения казалась ему лицемерием.
— Держитесь, — сказал он и развернулся к метро.
Он отошёл на десять шагов, когда Инна окликнула его:
— Артём Леонидович!
Он обернулся.
— Вы не спросили. Главное. Почему она выбросилась именно в четыре утра?
— Почему?
— Она говорила: «Система активна с трёх до пяти. В это время она сканирует частоты. Если ты боишься — она тебя видит. Если нет — она ищет. В четыре утра она наиболее голодная».
Система. Сканирование. Частоты.
Артём почувствовал, как игла в солнечном сплетении дёрнулась. Больно. В первый раз за много лет — не фантомная боль от прошлой смерти, а настоящая. Живая.
— Спасибо, — сказал он. — Я разберусь.
Он ушёл быстрым шагом, не оборачиваясь. На подходе к метро достал телефон и набрал номер, который знал наизусть.
— Алло, — ответил мужской голос, хриплый, с простуженными нотками.
— Отец Илья? Это Артём Серебряков. Детектив. Вы меня помните?
Пауза. Потом — смешок.
— Помню, помню. Ты тогда назвал меня безумцем. И ушёл, хлопнув дверью.
— Я был неправ.
— О, — голос стал серьёзнее. — Значит, до тебя начало доходить. Что случилось, Артём?
— Девушка выбросилась из окна. Лилия Черепанова. Имя вам о чём-то говорит?
Долгое молчание. Артём слышал на том конце, как завывает ветер — отец Илья был явно не в городе, где-то в деревне или лесу.
— Лиля, — наконец сказал он. — Умная девочка. Слишком умная. Я говорил ей: не лезь глубоко, пока не поймёшь, как защититься. Она не послушала. Её съели, Артём. Система съела её.
— Какая система?
— Приходи завтра. Я всё объясню. Только не опаздывай. И не приводи никого. Те, кто приходят с компанией, возвращаются домой с чужими частотами в голове.
Отец Илья отключился.
Артём убрал телефон, спустился в метро. Станция была полупустой — час пик ещё не начался, но народ уже потихоньку подтягивался. Где-то играла музыка, уличный музыкант наяривал на гитаре что-то грустное.
Он сел в вагон, уставился в окно. Тоннель. Тьма. Изредка вспышки света от ламп.
«Система», — подумал он. Глупое слово. Слишком научное для того, что пахло мистикой. Но слово «Ноль» на руке мёртвой девушки пахло не мистикой. Оно пахло методом. Чётким, расчётливым, понятным.
Кто-то или что-то сделал так, что Лилия перестала бояться. А потом умерла.
«Если я перестану бояться, меня не станет», — сказала она.
Артём закрыл глаза. В темноте века вспыхнуло лицо Кирсанова — повешенный штабс-капитан смотрел на него с укоризной.
— Я заслужил страдать, — прошептал Артём. — Но она — нет.
Поезд нырнул в очередной тоннель. Где-то в Челябинске, за две тысячи километров, человек в бункере открыл глаза. Посмотрел в потолок. И закрыл снова.
Разница в частоте между ним и Артёмом была тридцать семь герц.
Домой Артём вернулся к обеду. Настроения не было ни есть, ни пить, ни даже раздеваться. Он сел за стол, открыл ноутбук и начал гуглить.
«Частота страха 17 Гц».
Вылезли научные статьи. Инфразвук. Исследования 1960-х годов, когда выяснили, что частота 17—19 Гц вызывает у человека необъяснимый ужас. Панику. Ощущение присутствия чего-то чужого в комнате. Учёные из НАСА проверяли это на космонавтах — низкочастотные вибрации давали эффект «призрака».
Дальше — больше. Частота вины. Артём вбил запрос. Ничего конкретного — пара статей в любительских журналах про психологию, одна работа по нейролингвистическому программированию. Но цифры не было.
Он вспомнил слова Инны: «Страх — это частота 17 герц». Лиля говорила именно про страх. Про вину — ничего.
Артём открыл новую вкладку. «Система сканирования частот».
Вылезли сайты про радиолокацию, военные разработки, биометрические сканеры в аэропортах. Ничего общего.
Он откинулся на спинку стула.
— Глупо, — сказал он вслух. — Ты ищешь конспирологию, а надо работать по фактам.
Факты были такие:
Лилия Черепанова, 23 года, студентка психфака, покончила с собой в 4 утра.
На её руке было слово «НОЛЬ».
Она говорила подруге про частоты и систему.
Она посещала лекции отца Ильи — человека, который года два назад втирал Артёму что-то про «энергетическое рабство».
Подруга нашла детектива через того же отца Илью.
Всё. Больше ничего.
Артём полез в базы — у него остались старые знакомства в полиции, пара человек в информационном центре, которые за небольшую плату пробивали данные. Нашёл телефон участкового, который вёл проверку по делу Черепановой.
— Слушай, Коля, — сказал он, когда трубку взяли. — Дело девушки с Фонтанки. Что там?
— Тёма? — голос был сонный, невыспавшийся. — А ты каким боком?
— Подруга попросила. Частное расследование. Понимаешь, родственники не верят в суицид.
— Да какой там суицид, — Коля зевнул. — Чистое самоубийство. Свидетели есть, предсмертной записки нет, но это необязательно. Девка слетела с катушек, бывает.