- -
- 100%
- +
© Дмитрий Голяков, 2026
ISBN 978-5-0070-1843-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Пробуждение
Иришка проснулась от того, что кто-то смотрел на неё.
Она не открывала глаза — лежала тихо, прислушиваясь к себе. За пятнадцать лет жизни в Погорелке она научилась чувствовать чужое присутствие за версту. Бабка Нюра говорила: это первый признак ведьмы. Обычные люди просыпаются, только когда их тронут. Ведьма просыпается, когда на неё просто смотрят.
— Не притворяйся, — раздался знакомый скрипучий голос. — Всё равно не обманешь.
Иришка открыла глаза. На краю её кровати сидела бабка Нюра и смотрела на неё в упор. Как она попала в дом — отдельный вопрос. Дверь была заперта, окна тоже, а бабка Нюра в свои восемьдесят с лишним лазать по стенам точно не могла. Но она сидела здесь, старая, сморщенная, с вечным платком на голове, и смотрела. В темноте её глаза блестели — не как у старой женщины, а как у той, кто видит то, что скрыто от других.
— Ты чего, баб Нур? — спросила Иришка, садясь. — Случилось что?
Она зевнула и потянулась, косясь на окно. За ставнями ещё было темно — даже петухи не пели. Самая глухая пора ночи, когда обычные люди спят, а ведьмы собираются на Лысую гору. Или, как в случае с бабкой Нюрой, приходят в гости без приглашения.
— Случилось, — сказала бабка Нюра. — Ты выросла.
Иришка усмехнулась. Это она знала и без бабки Нюры. В зеркало смотрелась каждый день — давно уже не та кудрявая девчонка, что впервые переступила порог старого дома у леса. За десять лет учёбы она вытянулась, стала выше матери, плечи развернулись, руки налились силой. Деревенские парни косились, но близко не подходили — знали, с кем имеют дело. Погорельская ведьма, внучка того самого Димы, который когда-то спас деревню от тьмы.
— И что? — спросила она, натягивая одеяло до подбородка. Ночь была тёплая, но от бабки Нюры веяло холодом — не физическим, другим. Тем, что бывает, когда кто-то долго ходит по границе между мирами.
— А то, что время пришло. Одевайся и пошли.
— Куда?
— Ко мне. Разговор есть. Долгий.
Бабка Нюра поднялась и, не говоря больше ни слова, вышла. Дверь за ней даже не скрипнула — хотя скрипела всегда, сколько Иришка себя помнила. Это была не магия — просто бабка Нюра знала, где нажать, чтобы не издать звука. Или, может, магия. С ней никогда нельзя было понять наверняка.
Иришка посидела пару секунд, потом встала и начала одеваться. Спорить с бабкой Нюрой было бесполезно — если она сказала «пошли», значит, пошли. Иришка усвоила это ещё в пять лет, когда впервые пришла к ней учиться. Тогда она думала, что старуха просто вредная. Потом поняла: бабка Нюра никогда не тратит слов зря. Если зовёт — значит, так надо.
Она натянула льняную рубаху, поверх — сарафан, на ноги — кожаные постолы. Волосы собрала в тугую косу, чтобы не мешались. В зеркале отразилась девушка с тёмными глазами, высокими скулами и спокойным, изучающим взглядом. Иришка посмотрела на себя и подумала: «Сколько ещё таких ночей?»
Мать уже хлопотала на кухне. Увидела дочку, нахмурилась. Ирина всегда вставала рано — даже когда не было нужды. Ей не спалось в последнее время, с тех пор как отец начал говорить, что «чует что-то». Дима вообще многое чуял — после тех событий, много лет назад, он стал другим. Не колдуном, нет, но чувствительным. Как будто часть той силы, что прошла через него, осталась навсегда.
— Бабка Нюра приходила? — спросила она, помешивая кашу в печи.
— Ага.
— Я так и знала. Чай будешь?
— Некогда. Она ждёт.
Мать вздохнула, но спорить не стала. Она тоже знала: если бабка Нюра позвала, значит, надо идти. Так было заведено в этой семье уже много лет — с тех пор как Дима привёл маленькую Иришку к старой ведьме и сказал: «Научи. Она особенная». Ирина тогда плакала — боялась за дочку. Но Дима настоял. И, как показало время, был прав.
— На, возьми хоть пирожок с собой, — сказала мать, суя в руку тёплый ещё пирог с капустой. — Дорога дальняя.
— Спасибо, мам.
Иришка сунула пирог за пазуху, на ходу откусив кусок. Вкусно. Мать всегда пекла лучше всех в деревне — может, потому, что в тесто любовь добавляла. А может, просто руки золотые.
Она вышла на крыльцо. Солнце только вставало — край неба на востоке розовел, звёзды ещё не погасли. Трава блестела от росы, пахло мятой, чабрецом и чем-то ещё, неуловимым — тем самым запахом утра, который не спутаешь ни с чем. Пчёлы уже гудели в ульях — отец вставал рано, проверял пасеку. Дима сидел на лавочке у крыльца, пил чай из глиняной кружки и смотрел на дочку. Взгляд у него был спокойный, но Иришка знала отца — он волновался. Всегда волновался, когда дело касалось её.
— Бабка Нюра звала? — спросил он.
— Звала.
— Я знал. Держи.
Он протянул ей что-то маленькое, блестящее. Иришка взяла — на ладони лежал медальон. Старое серебро, потускневшее от времени, с выгравированной пчелой на крышке. Пчела была сделана тонко, искусно — каждая прожилка на крыльях, каждое сочленение лапок. Казалось, она вот-вот взлетит. Иришка смотрела на медальон и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она видела его раньше — отец никогда не снимал его в особые дни. Но в руки не давал.
— Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась.
— Дедово. Ещё от прадеда. Я его носил, когда ходил туда, куда тебе сейчас идти. Он помогает не потеряться. Во времени, в мирах, в себе. Понимаешь, когда переходишь границу, легко забыть, кто ты и откуда. Этот медальон помнит. И напоминает.
— Ты ходил туда? — Иришка посмотрела на отца с новым интересом. Она знала, что Дима когда-то был проводником, но подробностей никогда не рассказывал. — Куда именно?
— Туда, за границу. Где живут те, кто потерялся. Где спят древние. Где время течёт иначе. Я ходил один раз — с Андреем. Больше не смог. Не хватило сил. А тебе хватит.
Иришка надела медальон на шею. Металл сразу стал тёплым, будто живым. Будто узнал её. Будто сотни лет ждал именно этого момента. Она почувствовала, как по телу разливается спокойствие — глубокое, древнее, уверенное. Медальон говорил с ней. Не словами — ощущением. «Ты не одна, — говорил он. — Мы с тобой. Все, кто носил меня до тебя».
— Спасибо, пап.
— Иди. Она ждёт.
Иришка спустилась с крыльца и пошла к дому бабки Нюры. Не оглядывалась — знала, что отец смотрит вслед. И мать выглянула из окна, крестит её в спину. И Малышка, старая собака, что лежала у калитки, проводила её долгим, понимающим взглядом.
Дорога была знакомой до мелочей. Каждый камень, каждая травинка — всё здесь было родным. Погорелка стояла на краю леса, а дом бабки Нюры — на краю Погорелки, у самой опушки. Старый, покосившийся, с заколоченными ставнями — со стороны казалось, что там давно никто не живёт. Но Иришка знала, что это только видимость. Бабка Нюра умела отводить глаза. Люди проходили мимо и видели руины, хотя внутри было чисто, тепло и пахло травами.
Она толкнула калитку — та даже не скрипнула. Отвод глаз, маскировка, защита. Первое, чему бабка Нюра научила её десять лет назад.
Иришка вошла во двор. Здесь всё было по-другому. Не так, как в деревне. Трава росла сама собой, никто её не косил. Но она не лезла в огород, не мешала — будто знала своё место. В углу двора стояли ульи — не такие, как у отца. Чёрные пчёлы с золотыми полосками гудели тихо, мелодично, не как обычные. Бабка Нюра говорила, что они особенные — из тех, что живут на границе миров. Их мёд лечит всё — от простуды до разбитого сердца.
— Проходи, не стой, — раздалось из дома.
Иришка вошла.
Внутри пахло мятой, смородиной, воском и ещё чем-то неуловимым — тем, что бабка Нюра называла «силой места». Иришка вдыхала этот запах с детства, и каждый раз он действовал на неё одинаково: успокаивал, настраивал, напоминал, кто она есть. Бабка Нюра говорила, что запахи — это память дома. Если дом пахнет правильно, он будет тебя беречь. Если неправильно — лучше уходить.
Сама бабка Нюра сидела за столом, перед ней дымились две кружки чая. В одной — мятный, для Иришки. В другой — какой-то тёмный, почти чёрный, с горьким травяным духом. Старуха пила его маленькими глотками, и от каждого глотка морщины на её лице становились глубже, будто чай не успокаивал, а вытягивал из неё жизнь. Или наоборот — возвращал туда, где она была молодой.
— Садись, — сказала она, кивнув на лавку. — Чай пей. Разговор долгий будет.
Иришка села, взяла кружку, отпила. Чай был горячий, терпкий, с мёдом — тем самым, погорельским, который пчёлы делали на травах, растущих на границе миров. Такой мёд больше нигде не водился. Отец пробовал вывозить его в город — торговцы давали любые деньги. Но Дима не продавал. Говорил, что такой мёд нельзя продавать, можно только дарить. И то не каждому.
— Хороший чай, — сказала Иришка, ставя кружку на стол.
— Бабка моя так заваривала, — ответила Нюра. — И её бабка. Секрет в травах. И в руках. Если руки правильные — любой чай будет лечить. Если нет — даже золотой мёд не поможет.
Она помолчала, глядя в свою кружку. Иришка не торопила. Она знала: бабка Нюра всегда говорит намёками, но в этих намёках всегда есть смысл. Надо только уметь слушать. Ждать. Не перебивать. Десять лет учёбы научили её терпению — главному качеству проводника. Без него никуда. Потерянные не терпят суеты. Они приходят только к тем, кто умеет ждать.
— Сегодня последний урок, — сказала бабка Нюра, поднимая глаза. — Не потому, что я больше не могу учить. Могу. Ещё лет десять могу. А потому, что время пришло.
— Какое время? — спросила Иришка, хотя уже догадывалась.
— Твоё время. Ты готова. Всё, что я знала, я тебе передала. Остальное ты сама узнаешь, когда придёшь туда.
— Куда?
— Туда, куда я ходила. Туда, куда твой отец ходил. Туда, куда всем нам рано или поздно приходится идти. За границу.
Иришка молчала, ждала продолжения. Медальон на груди чуть потеплел — будто одобрял. Или предупреждал. Она ещё не научилась различать его сигналы. Это тоже придёт со временем, как всё остальное.
— Покажи, чему научилась, — сказала бабка Нюра. — Всё сразу. Без подготовки.
Иришка кивнула, закрыла глаза, сосредоточилась. Это было как настраивать старый приёмник — сначала шум, потом писк, потом чистота. Она чувствовала, как сила течёт по жилам, накапливается в ладонях. Не больно — приятно. Как тёплая вода после долгого холода.
Щелчок пальцами — и над правой рукой вспыхнул золотистый огонёк. Небольшой, но яркий, живой. Он танцевал на кончиках пальцев, переливался, дышал. Иришка подержала его пару секунд, потом погасила. Огонь не обжёг — он был ручным, послушным. Как собака, которая знает своего хозяина.
— Дальше, — сказала бабка Нюра, и в её голосе промелькнуло что-то похожее на гордость. Или на грусть. Иришка не разобрала.
Она представила вокруг себя стену. Прозрачную, но прочную — такую, через которую не пройдёт ни пуля, ни магия, ни зло. Бабка Нюра учила: защита должна быть не просто щитом, а продолжением тела. Как кожа, только крепче. Как кость, только гибче. Иришка потратила на это умение целый год — дольше, чем на всё остальное. Но теперь она могла поставить стену во сне.
Бабка Нюра взяла со стола ложку и запустила в Иришку. Ложка ударилась о невидимую преграду и со звоном упала на пол. Потом вторую — нож. Третью — тяжёлую кочергу из чугуна, которую старуха держала у печи. Кочерга отскочила с глухим стуком, оставив в защите едва заметную трещину.
— Хорошо, — сказала бабка Нюра. — Но кочергу ты должна была поймать, а не отбить. Лучше поймать, чем блокировать. Экономия сил.
— Я знаю, — ответила Иришка. — Но ты кидала неожиданно.
— В бою всегда неожиданно. Продолжай.
Дыхание под водой. Иришка задержала дыхание и мысленно перестроила лёгкие. Бабка Нюра учила: лёгкие — это просто мясо. Главное — вера. Если ты веришь, что можешь дышать под водой, ты сможешь. Иришка верила. Пять минут, десять, пятнадцать. Она сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как воздух проходит туда, где его не должно быть. Как будто лёгкие стали жабрами. Как будто тело вспомнило что-то древнее, что умело делать миллионы лет назад.
— Хватит, — сказала бабка Нюра. — Верю.
Иришка выдохнула, открыла глаза. Голова чуть кружилась, но это было нормально — после глубокой концентрации всегда так. Кровь отливает от мозга, потом возвращается с новой силой. Как после долгого сна.
— Чтение мыслей.
Иришка посмотрела на бабку Нюру, нырнула в её сознание. Обычно она легко читала любого — люди не умели закрываться, их мысли были как открытая книга. Деревенские думали громко и просто: о еде, о работе, о детях, о соседях. Городские — сложнее, но тоже читались. Но бабка Нюра была закрыта наглухо — стена, за которую не пробиться. Иришка упёрлась в неё, попыталась обойти, просочиться — бесполезно. Старуха не просто ставила защиту — она жила в ней, дышала ею, стала её частью.
— Хитрая, — усмехнулась бабка Нюра. — А теперь читай.
Она убрала защиту. Не полностью — приоткрыла, как дверь в тёмную комнату. Иришка скользнула внутрь и увидела.
Увидела себя — маленькую, лет пяти, как она впервые пришла к бабке Нюре с отцом. Дима тогда держал дочку за руку и смотрел на старуху с надеждой и страхом одновременно. «Научи, — сказал он. — Она особенная». И бабка Нюра кивнула, потому что уже тогда знала, что эта девчонка пойдёт дальше всех.
Увидела, как бабка Нюра учила её первым заклинаниям — зажечь свечу взглядом, поднять с земли камешек, отвести глаза соседскому петуху. Как они сидели на этом самом крыльце и пили чай, и бабка Нюра рассказывала про травы, про духов, про границу миров. Как Иришка злилась, когда что-то не получалось. Как плакала от обиды. Как бабка Нюра гладила её по голове и говорила: «Ничего, внучка, у всех так. Со временем всё придёт».
Увидела что-то ещё. Тёмное, далёкое, страшное. То, о чём бабка Нюра никогда не говорила вслух. То, что прятала глубоко внутри, даже от самой себя. Образы, которые не складывались в картинку. Крик, которого не было слышно. Слёзы, которых никто не видел. И боль — такая сильная, что Иришка едва не задохнулась.
— Что это? — спросила Иришка, выныривая. Голос дрогнул — она не хотела, чтобы дрожал, но не смогла сдержать.
— Это не твоего ума дело. Пока.
Бабка Нюра поднялась, прошла к печи, помешала угли кочергой. Иришка видела, что у неё дрожат руки — впервые в жизни. Старуха, которая прошла через десятки миров, которая не боялась ни тьмы, ни смерти, теперь стояла у печи и не могла унять дрожь.
— Дальше, — сказала бабка Нюра, не оборачиваясь. — Продолжай.
Иришка сглотнула, взяла себя в руки. Щелчок — и в ладони появилось яблоко. Красное, сочное, будто только что с ветки. Бабка Нюра обернулась, посмотрела, кивнула. Извлечение предметов из воздуха — один из самых сложных навыков. Иришка научилась ему только к двенадцати годам. Бабка Нюра заставляла её доставать яблоки, груши, однажды — живого зайца. Заяц убежал, Иришка полдня его ловила. «Предметы — это тоже мысли, — говорила бабка Нюра. — Всё, что существует, когда-то было чьей-то мыслью. Просто вспомни». Иришка вспоминала. И у неё получалось.
— Отвод глаз.
Иришка встала, отошла в угол, прошептала заклинание. Бабка Нюра посмотрела прямо на неё, потом перевела взгляд на пустой угол — и обратно. Ничего не сказала, просто кивнула. Иришка знала, что это высшая похвала — бабка Нюра не тратила слова на пустое. Если кивнула — значит, отлично. Если промолчала — значит, лучше не бывает.
— Боевая магия, — сказала бабка Нюра. — Покажи, чему научилась.
Иришка вышла во двор. Бабка Нюра за ней. Утро только начиналось, небо на востоке светлело, но в лесу ещё было темно. Иришка развернулась лицом к старой груше, что росла в углу сада. Груша давно засохла, но бабка Нюра не разрешала её спиливать — для тренировок. Слишком много силы было в неё вложено. Слишком много ударов она выдержала.
Иришка выставила руку, сосредоточилась. Сила потекла по венам, собралась в ладони, уплотнилась. Она чувствовала, как воздух вокруг наэлектризовывается, как волосы на затылке встают дыбом. Медальон нагрелся — предупреждал, что удар будет сильным. Иришка не сдерживалась. Бабка Нюра просила показать всё — она покажет всё.
— Бей, — сказала бабка Нюра.
Иришка ударила.
С пальцев сорвался сгусток света — яркий, обжигающе белый. Он ударил в грушу, и та взорвалась. Не просто разлетелась на щепки — взорвалась, будто внутри у неё была бомба. Древесная пыль осела на землю. В воздухе запахло озоном и горелой древесиной. Несколько щепок долетели до крыльца и со стуком упали на ступени.
Иришка опустила руку, тяжело дыша. Откат всегда был сильным — после такого удара хотелось лечь и не вставать. Сила выходила не только из рук, но и из ног, из спины, из самого нутра. Как будто из неё вынули что-то важное и забыли положить обратно.
— Сильно, — сказала бабка Нюра. — Очень сильно. Но медленно.
— Я знаю, — выдохнула Иришка.
— В бою будешь целиться — тебя убьют. Ты должна бить не думая, не целясь. Рефлекс. Как дышать.
— Тренируюсь.
— Тренируйся больше.
Они вернулись в дом. Бабка Нюра снова налила чаю — руки уже не дрожали, лицо было спокойным, будто ничего и не случилось. Но Иришка знала: случилось. Она увидела то, что увидела. И бабка Нюра знала, что она увидела. Этот разговор ещё будет. Не сейчас — позже. Когда придёт время.
— Ты меня всему научила, — сказала Иришка, глядя в кружку. — Огонь, вода, воздух, защита, бой, мысли. Чего ты меня не научила?
— Тому, чему научить нельзя.
— А можно узнать?
— Можно. Сама. Когда придёшь туда.
— Куда?
Бабка Нюра долго молчала. Потом заговорила — тихо, медленно, будто вытаскивала каждое слово из самой глубины.
— Ты была там, Иришка. Когда маленькая. С отцом, с дядей Андреем. Помнишь?
Иришка помнила. Смутно, как сон. Лес, поляна, огромный олень с золотыми рогами. Свет, тепло, и чувство, что всё правильно. Что она на своём месте. Тогда ей было пять лет, и она не понимала, что происходит. Просто шла за отцом и улыбалась. А потом олень посмотрел на неё — и в его глазах отразились все звёзды мира. Иришка тогда не испугалась. Наоборот — захотелось подойти ближе, дотронуться, узнать. Но отец взял её за руку и сказал: «Не сейчас. Потом». Она заплакала, но послушалась.
— Помню, — сказала она. — Оленя. С золотыми рогами.
— Это был не просто олень. Это был хранитель. Один из первых. Он пришёл попрощаться с вашим миром. Вы ему помогли.
— Мы?
— Твой отец и дядя Андрей. Они открыли проход, через который он ушёл домой. Туда, где его ждали. Ты была маленькая, но твоя сила уже тогда чувствовалась. Он тебя запомнил.
Иришка провела пальцами по медальону. Тот был тёплым, спокойным. Она чувствовала, как внутри него пульсирует что-то древнее, сильное. Не живое в обычном смысле — но и не мёртвое. Что-то среднее. Как память, которая стала самостоятельной.
— Там, за границей, не только души, — продолжала бабка Нюра. — Не только те, кто застрял. Там целые миры. Некоторые спят, некоторые просыпаются. Один из них скоро проснётся. Я чувствую.
— Откуда ты знаешь?
Бабка Нюра посмотрела на неё долгим взглядом. Иришка увидела в её глазах то, чего никогда не видела раньше — страх. Настоящий, глубокий, выстраданный страх. Не тот, что бывает перед опасностью. А тот, что живёт внутри годами, как червь, который точит душу по ночам.
— Я не всегда была старой, Иришка. Я тоже ходила туда. Много лет назад. И видела то, что видеть не стоило. Но я вернулась. А некоторые не вернулись.
— Кто?
— Не важно. Важно то, что ты сильнее меня. Ты сможешь туда войти и выйти. Ты сможешь помочь.
— Кому?
Бабка Нюра подалась вперёд, понизила голос до шёпота. В доме стало тихо — даже пчёлы за окном замерли, будто прислушивались. Свеча на столе дрогнула, хотя ветра не было. Иришка чувствовала, как воздух сгущается, становится плотным, почти осязаемым.
— Тому, кто просыпается. Он не злой, Иришка. Он просто забытый. И он хочет домой.
— Как его зовут?
— У него нет имени. Или он его забыл. Он спал так долго, что даже собственное имя стёрлось из памяти. Осталось только желание — вернуться. Туда, откуда пришёл.
— А откуда он пришёл?
— Никто не знает. Даже он сам. Может, из мира, которого больше нет. Может, из времени, которое не наступило. Может, он всегда был здесь, просто спал. Я не знаю. Никто не знает.
Иришка молчала, переваривая услышанное. Медальон на груди нагрелся сильнее — не обжигал, но настойчиво привлекал внимание. «Слушай, — казалось, говорил он. — Запоминай. Это важно».
— Почему он проснулся сейчас?
— Ты, — сказала бабка Нюра. — И те, кто до тебя. Вы помогали тем, кто застрял. Вы открывали проходы. Ваша сила росла. И он услышал. Сначала как шум вдалеке, потом как голос, потом как зов. Он потянулся к вам. И проснулся.
— Я его разбудила?
— Не ты одна. Но ты — последняя капля. Самая сильная.
Иришка опустила глаза. На неё вдруг навалилась тяжесть — не физическая, другая. Ответственность. Та, о которой бабка Нюра говорила всегда, но которую нельзя понять, пока не почувствуешь сам. Теперь Иришка чувствовала.
— Что я должна сделать?
— Пойти к нему. Узнать, чего он хочет. Помочь, если сможешь. Или остановить, если придётся.
— Остановить? Ты сказала, он не злой.
— Не злой. Но забытый. А забытые иногда творят странные вещи. Не со зла — от отчаяния. От одиночества. От того, что никто не помнит их имени.
Бабка Нюра замолчала, отпила чай. Руки её больше не дрожали — старое спокойствие вернулось. Но Иришка видела: старуха говорит не всё. Что-то осталось за кадром. Что-то важное, что она не решается сказать.
— Ты что-то скрываешь, — сказала Иришка прямо. — Я чувствую.
— Много чего скрываю, — усмехнулась бабка Нюра. — Всю жизнь скрываю. Привыкла.
— Расскажи.
— Не сейчас. Сейчас тебе надо готовиться. Завтра на рассвете пойдёшь.
— Куда?
— В лес. На то место, где когда-то была граница. Сейчас её нет — тьма рассеялась, проходы закрылись. Но ты сможешь открыть. Медальон поможет.
— А что там, за границей?
— Увидишь. Каждый видит своё. Для одного это лес, для другого — пустыня, для третьего — океан. Твоё подсознание выберет форму, которую ты сможешь принять. Не бойся. Что бы ты ни увидела — это не опасно. Пока.
— А что потом?
— Потом ты встретишь Его. И поймёшь, что делать дальше.
Иришка хотела спросить ещё, но бабка Нюра поднялась.
— Иди. Отдыхай. Завтра рано вставать.
— Я не устала.
— Устанешь. Поверь старой женщине.
Иришка встала, направилась к двери. На пороге остановилась, обернулась.
— Баб Нур, а ты его видела? Того, кто проснулся?
Бабка Нюра долго молчала. Потом сказала тихо, почти неслышно:
— Видела. Один раз. Много лет назад. Он был красивым. И страшным. И я испугалась. Не повтори моей ошибки.
Иришка кивнула и вышла.
Солнце уже поднялось над лесом, роса высохла, пчёлы гудели вовсю. Деревня просыпалась — где-то залаяла собака, закричал петух, запахло дымом из печей. Обычное утро в Погорелке. Никто не знал, что сегодня ночью решилась судьба не только этой деревни, но и многих других миров.
Иришка шла домой медленно, обдумывая разговор. Медальон на груди больше не грел — просто лежал, напоминая о себе спокойным, ровным теплом. Как сердце, которое бьётся где-то рядом.
Она зашла в дом. Мать хлопотала у печи, отец сидел за столом, чинил упряжь. Увидел дочку — отложил работу.
— Ну что? — спросил он.
— Завтра ухожу, — ответила Иришка. — В лес. За границу.
Дима помолчал, потом встал, подошёл, обнял.
— Я знал, — сказал он в макушку. — Чувствовал. Ты готова.