- -
- 100%
- +
— Страшно, пап.
— Правильно. Страх — это не стыдно. Стыдно, когда страх мешает делать то, что надо. Ты не позволишь.
— Не позволю.
— Тогда иди, собирайся. Мать напечёт в дорогу.
Ирина уже доставала из печи пироги, складывала их в чистую тряпицу. Глаза у неё были на мокром месте, но она молчала. Знала — словами не поможешь. Только делом.
Иришка подошла к матери, обняла.
— Я вернусь, мам.
— Знаю, — всхлипнула Ирина. — Ты всегда возвращаешься.
Малышка, старая собака, что лежала у порога, подняла голову и посмотрела на Иришку долгим, понимающим взглядом. Будто говорила: «Я с тобой. Куда ты — туда и я».
Иришка погладила её по голове.
— И тебя возьму, старушка. Куда ж без тебя.
Малышка тявкнула и завиляла хвостом.
День тянулся медленно, как смола. Иришка помогала отцу на пасеке, возилась с пчёлами, собирала мёд. Работа успокаивала, отгоняла лишние мысли. Пчёлы гудели, солнце грело, ветер шевелил листву на берёзах. Всё было как всегда — и в то же время по-другому. Будто мир знал, что завтра что-то изменится, и прощался.
Вечером пришла бабка Нюра. Просто так, без зова.
— На вот, — сказала старуха, протягивая маленький узелок. — Травы. Если заболеешь в том мире — завари. Если не заболеешь — всё равно завари. Для профилактики.
— Спасибо, баб Нур.
— И ещё. Медальон не снимай. Никогда. Что бы ни случилось. Поняла?
— Поняла.
— Повтори.
— Не сниму. Никогда. Что бы ни случилось.
Бабка Нюра кивнула.
— Ты сильная, Иришка, — сказала она. — Сильнее всех, кого я знала. Помни это.
— Помню.
— Иди. Завтра рано вставать.
Она поднялась и ушла в сумерки, не оглядываясь. Иришка смотрела ей вслед, пока силуэт не растаял в темноте.
Ночью она почти не спала. Ворочалась, слушала, как дышит мать за стенкой, как похрапывает отец, как Малышка скребёт лапой в поисках удобного места. Мысли лезли в голову одна за другой. Что там, за границей? Какой он — тот, кто проснулся? Справится ли она? Не подведёт ли?
Медальон лежал на груди, тёплый и спокойный. Будто говорил: «Спи. Всё будет хорошо. Я с тобой».
Иришка закрыла глаза и провалилась в сон.
ЕЙ приснился сон.
Она стояла на поляне, той самой, где когда-то видела оленя с золотыми рогами. Только теперь оленя не было. Вместо него в центре поляны лежал огромный камень — серый, гладкий, с выбитыми на нём знаками. Знаки были похожи на те, что Иришка видела в старых книгах бабки Нюры, но она не умела их читать. Слишком древние. Слишком чужие.
Она подошла ближе, протянула руку. Камень был тёплым — как медальон на её груди. Как живой.
— Ты пришла, — раздался голос. Не громкий, но отчётливый. Будто говорил сам камень.
— Кто ты? — спросила Иришка.
— Тот, кто ждал. Долго ждал.
— Чего ты хочешь?
— Чтобы меня вспомнили.
Иришка хотела спросить ещё, но камень начал трескаться. По его поверхности побежали тонкие линии, из них хлынул свет — золотистый, тёплый, знакомый. Такой же, как у медальона.
— Помни, — сказал голос. — Главное — помнить, кто ты.
Камень разлетелся на тысячу осколков, и Иришка проснулась.
Было ещё темно. За окном только начинало светать — край неба на востоке едва заметно розовел. Медальон на груди был горячим — не просто тёплым, а именно горячим, как будто только что из огня. Иришка потрогала его — не обжёгся. Металл был терпимым, но температура явно превышала нормальную.
— Ты тоже это видел? — спросила она шёпотом.
Медальон пульсировал в такт сердцу. Иришка поняла ответ.
Она встала, оделась. В этот раз не спешила — двигалась медленно, обдуманно, как перед дальней дорогой. Надела льняную рубаху, поверх — плотный сарафан из домотканого сукна, на ноги — кожаные сапоги, которые отец сшил специально для неё в прошлом году. Сапоги были удобными, разношенными, в них можно было идти хоть на край света.
На поясе — маленький нож, подарок матери. «Не магия, — сказала тогда Ирина. — Но в хозяйстве пригодится». Иришка тогда улыбнулась, но нож взяла. Теперь он висел на поясе, оттягивая ткань.
Волосы она заплела в тугую косу — чтобы не мешались, чтобы не за что было схватить. Бабка Нюра учила: в бою длинные волосы — это слабость. Иришка не собиралась в бой, но на всякий случай решила быть готовой.
Из кухни тянуло запахом блинов. Ирина вставала затемно всегда, но сегодня — особенно рано. Когда Иришка вышла, мать уже накрывала на стол.
— Садись, — сказала она. — Ешь. Дорога дальняя.
— Спасибо, мам.
Иришка села, взяла блин, откусила. Горячий, с мёдом — тем самым, погорельским. Она закрыла глаза и просто наслаждалась вкусом. Дом. Покой. Тепло. Может, в последний раз.
— Не каркай, — сказала мать, будто прочитав мысли. — Вернёшься.
— Я молчала.
— А думала громко. Я тебя чувствую.
Иришка улыбнулась. Мать действительно чувствовала — не как бабка Нюра, не магией, а материнским чутьём. Это было сильнее любой магии.
Из спальни вышел Дима. Одетый, причесанный, серьёзный. Он не спал всю ночь — Иришка знала, потому что слышала, как он ворочался. Отец редко показывал свои чувства, но когда дело касалось её — всегда волновался.
— Готова? — спросил он.
— Почти.
— Медальон на месте?
— На месте.
— Не снимай. Никогда.
— Ты уже говорил, пап.
— Повторю. На всякий случай.
Он подошёл, обнял. Крепко, по-мужски, как умел только он. Иришка уткнулась носом в его плечо и постаралась запомнить этот момент. Запах отца — мёд, дерево. Тепло его рук. Ритм дыхания.
— Я вернусь, — сказала она.
— Знаю.
— Ты меня жди.
— Всегда жду.
Она отстранилась, посмотрела на мать. Ирина стояла у печи, вытирала слёзы фартуком, но держалась молодцом. Не плакала — только губы дрожали.
— Мам, ты это… не переживай.
— А кто будет переживать, если не я? — ответила Ирина. — Иди уже. А то я сейчас разревусь.
Иришка поцеловала её в щёку, вышла на крыльцо.
Малышка уже ждала у калитки. Старая, седая, с мутноватыми глазами, но всё такая же преданная. Она сидела и смотрела на хозяйку, будто спрашивала: «Ну что, идём?»
— Идём, старушка, — сказала Иришка. — Пора.
Они пошли к дому бабки Нюры. Утро только начиналось, солнце ещё не взошло, но светало быстро. Птицы уже проснулись, заливались кто во что горазд. Пчёлы ещё спали — Иришка знала, что они просыпаются позже, когда солнце поднимется выше. Всё шло своим чередом.
Бабка Нюра ждала у леса. Она стояла на том самом месте, где они прощались вчера, опираясь на свою клюку. Иришка знала, что клюка не нужна, но молчала — бабка Нюра имела право на свои странности.
— Готова? — спросила старуха.
— Готова.
— Медальон с тобой?
— Да.
— Не снимай. Никогда. Что бы ни случилось. Поняла?
— Поняла. Ты уже три раза говорила.
— И скажу в четвёртый, если надо. Поняла?
— Поняла.
Бабка Нюра посмотрела на неё долгим взглядом. И вдруг сделала то, чего никогда не делала — обняла. Крепко, по-настоящему, как обнимают только самых родных. Иришка ощутила запах старухи — травы, воск, дым, старость. И ещё что-то, неуловимое, что было только у бабки Нюры. Сила. Мудрость. Покой.
— Ты сильная, Иришка, — сказала она в самое ухо. — Сильнее всех, кого я знала. Помни это.
— Помню.
— Иди.
Иришка шагнула в лес.
Лес встретил её тишиной. Не той тишиной, что бывает в погожий денёк, когда птицы поют и ветер шумит в ветвях. Другой — мёртвой, настороженной. Будто всё вокруг замерло и ждало.
Малышка шла рядом, ухо востро. Она тоже чувствовала — шерсть на загривке стояла дыбом, но собака не рычала, не боялась. Только принюхивалась и слушала. Старая, опытная, она знала: в лесу бывает всякое. Главное — не паниковать и держаться рядом с хозяйкой.
Иришка шла знакомой тропой. Туда, где когда-то была граница. Теперь границы не было — тьма рассеялась, проходы закрылись. Но она знала: это не навсегда. Границы не исчезают совсем. Они просто становятся тоньше. Или толще. Или меняют форму. Но они всегда есть — просто не все умеют их видеть.
Медальон на груди чуть потеплел. Иришка остановилась, прислушалась.
— Я знаю, что ты здесь, — сказала она вслух. — Выходи.
Из-за деревьев выступил Андрей. Почти живой, почти настоящий. Прозрачный чуть-чуть, если присмотреться. Улыбнулся. В его глазах Иришка увидела грусть и радость одновременно. Грусть — оттого, что он уже не совсем здесь. Радость — оттого, что она выросла и идёт своим путём.
— Здорово, племянница.
— Дядя Андрей. Я думала, ты там.
— Я и там, и тут. Проводить тебя до границы.
— Она есть?
— Для тебя — будет.
Они пошли дальше. Андрей молчал, Иришка тоже. Медальон грел грудь, успокаивал, напоминал, что она не одна. Малышка шла сзади, иногда поглядывая на прозрачную фигуру, но не боялась. Собаки вообще редко боятся того, что не могут понять. Они просто принимают.
— Бабка Нюра сказала, там кто-то проснулся, — сказала Иришка, когда лес стал редеть.
— Правда.
— Кто он?
— Не знаю точно. Никто не знает. Он старше всех, кого мы встречали. Старше тьмы, старше этих лесов, старше самого времени.
— Он злой?
— Нет. Он просто хочет домой.
— А где его дом?
— Там, откуда он пришёл. А откуда он пришёл — никто не помнит. Даже он сам.
Иришка подумала об олене, которого они с отцом отпустили много лет назад. Тот тоже хотел домой. Только помнил куда. Этот не помнил ничего — только желание. Может, это хуже. А может, лучше. Не помнить — значит, не страдать.
— Я помогу, — сказала она.
— Знаю. Поэтому он тебя и позвал.
Они вышли на поляну. Ту самую, где когда-то стояла граница. Теперь здесь был просто лес, просто трава, просто небо. Но Иришка чувствовала: что-то изменилось. Воздух дрожал, будто в жару, хотя было холодно. И пахло не лесом — чем-то чужим, далёким, древним. Пахло так, как пахнет старый камень в пещере, куда тысячи лет не ступала нога человека.
— Дальше я не пойду, — сказал Андрей. — Там начинается твоё.
— Что там?
— Не знаю точно. Что-то большое. Оно зовёт тебя.
— Откуда знаешь?
— Оно всех зовёт, кто слышит. Ты слышишь сильнее всех.
Иришка посмотрела вперёд. Там, за поляной, воздух дрожал сильнее, складываясь в причудливые узоры. Медальон на груди горел ровно, уверенно. Малышка прижалась к её ноге — не от страха, от поддержки.
— Я пойду, — сказала Иришка.
— Иди. Я буду здесь. Если что — кричи.
— А если не услышишь?
— Услышу. Я теперь всегда слышу.
Иришка шагнула в дрожащий воздух.
Мир перевернулся.
Глава 2. «Тот, кто проснулся»
Она упала на траву.
Не на ту траву, что в Погорелке — другую. Густую, синеватую, пахнущую незнакомыми травами. Небо над головой было фиолетовым, и на нём висели две луны — одна большая, оранжевая, другая маленькая, голубоватая. Они светили странно, не как привычное солнце или луна, а будто изнутри, разливая по миру мягкий, призрачный свет.
Иришка лежала на спине и смотрела в это небо несколько секунд, пытаясь понять — она спит или всё происходит наяву. Слишком уж нереальным казалось происходящее. Слишком ярким, слишком чужим. Но медальон на груди был горячим — не как во сне, а как настоящий металл, нагретый солнцем. И трава под ладонями была настоящей — холодной, влажной, с капельками росы, которых не могло быть во сне.
— Ничего себе, — прошептала Иришка.
Она села, огляделась. Малышка приземлилась рядом, отряхнулась по-собачьи и замерла, принюхиваясь. Старая собака не паниковала — она вообще редко паниковала, слишком много повидала на своём веку. Только уши настороженно торчали в разные стороны, и нос шумно втягивал воздух, пытаясь разобрать этот новый, чужой запах.
Вокруг был лес. Тоже не такой, как дома — деревья выше, толще, с корой, переливающейся серебром. Листья на них были синие, красные, золотые — сразу все цвета, будто художник разлил краски. Иришка никогда не видела таких деревьев даже на картинках в бабкиных книгах. Они росли не так, как обычные — не прямо вверх, а как будто закручивались, образуя причудливые спирали. Некоторые ветви касались земли и снова уходили вверх, создавая арки и тоннели.
Тишина стояла звенящая, но не мёртвая — живая, внимательная. Где-то вдалеке пела птица, но голос у неё был странным — не как у соловья или зяблика, а глубоким, горловым, похожим на человеческий шёпот. Где-то журчала вода — может, ручей, может, маленький водопад. Иришка прислушалась — вода здесь тоже звучала иначе, будто каждая капля падала в пустоту, а не в реку.
Малышка тявкнула — коротко, предупреждающе. Иришка встала, отряхнулась. Медальон горел теплом, но не обжигал — просто напоминал, что она здесь не одна.
— Ты пришла, — раздался голос.
Иришка обернулась.
Из-за деревьев вышел Он. Не человек. Не зверь. Что-то среднее — огромное, выше самого высокого дерева, но при этом лёгкое, почти прозрачное. Оно не касалось земли — его ноги, если это были ноги, парили в нескольких вершках над травой. Оно светилось изнутри мягким золотым светом, но не ослепительным, а приятным, как свет от печи в зимний вечер.
Глаза — два озера, тёмных и глубоких, в которых отражались все звёзды этого мира. Иришка смотрела в них и видела не просто отражение — она видела целые галактики, мириады солнц, бесконечную череду миров, которые проходили перед этим существом за долгие века его сна. В его взгляде не было угрозы. Было только любопытство и какая-то древняя, усталая мудрость.
Иришка смотрела на Него и не чувствовала страха. Только удивление и любопытство. И ещё — странное чувство узнавания. Будто она уже видела Его когда-то, очень давно, в другом времени, в другой жизни. Медальон на груди пульсировал в такт сердцу, и этот ритм совпадал с пульсацией света, исходящего от существа.
— Ты кто? — спросила она. Голос не дрожал. Бабка Нюра учила: страх — это нормально, но нельзя показывать его тому, кто сильнее. Иначе он почует слабину и подчинит.
— Я был здесь всегда, — ответил Он. Голос шёл отовсюду сразу, но не давил, не пугал. Он был тихим, как шум леса, и глубоким, как подземная река. — Я спал. А теперь проснулся.
— Почему?
— Ты позвала.
— Я?
— Ты и те, кто до тебя. Вы помогали тем, кто застрял. Вы открывали проходы. Ваша сила росла. И я услышал. Сначала как шёпот, потом как голос, потом как крик. Я потянулся к этому звуку. И проснулся.
Иришка подошла ближе. Малышка пошла за ней, но держалась чуть сзади — на всякий случай. Собака не рычала, но и не расслаблялась. Старая, умная, она чувствовала, что это существо не опасно, но инстинкт говорил: осторожность не помешает.
— Ты злой? — спросила Иришка прямо.
Он улыбнулся. Улыбка была тёплой, как у дедушки, как у бабки Нюры в редкие минуты, когда она позволяла себе быть просто старой женщиной, а не ведьмой и хранительницей. Его лицо — если это можно было назвать лицом — сморщилось в добрых морщинах, и на мгновение Иришка увидела в нём кого-то знакомого. Кого-то, кого она знала всю жизнь, но не могла вспомнить.
— Нет. Я просто забытый. Мой дом был здесь. Потом пришли другие. Они заняли моё место. Я ушёл в сон. А теперь не могу вернуться.
— Куда?
— Туда, откуда я пришёл. Туда, где мои.
— А где это?
Он покачал головой. Огромная голова, увенчанная чем-то похожим на корону из света, двинулась медленно, печально. Свет вокруг него померк на секунду, будто воспоминание о доме причиняло боль. Иришка почувствовала эту боль — она разлилась в воздухе, густая и тяжёлая, как туман перед рассветом.
— Не знаю. Потерял дорогу. Слишком долго спал. Моя память стёрлась, как старая надпись на камне под дождём. Я помню только ощущения — тепло, свет, голоса. Но не помню лиц. Не помню имён. Не помню, как туда вернуться.
Иришка подумала. Медальон на груди грел, подсказывал, направлял. Она чувствовала, как нити — те самые, которые бабка Нюра учила её видеть — тянутся от этого существа в разные стороны. Одни нити были яркими, почти ослепительными — они вели в прошлое, в те времена, когда Он ещё помнил свой дом. Другие — тусклыми, обрывающимися на полпути — они вели в никуда, в пустоту. Третьи — пульсировали в такт сердцу, будто ждали, когда их заметят.
— Я могу помочь, — сказала она. — Я умею ходить между мирами.
— Знаю. Поэтому позвал.
— Что нужно делать?
— Найти проход. Тот, что ведёт домой. Он где-то здесь. В этом мире, в этом лесу. Но я не могу его увидеть — слишком долго спал, глаза отвыкли. Моё зрение приспособилось к темноте сна, а теперь свет слепит. Я вижу только то, что прямо передо мной. А проход — он всегда сбоку. Всегда там, где не ждёшь.
Иришка кивнула.
— Я поищу.
Она закрыла глаза, сосредоточилась. Бабка Нюра учила её видеть не глазами — нутром. Чувствовать время, пространство, грани. Это было как нырять в глубокую воду — страшно сначала, а потом привыкаешь. Вода смыкается над головой, и ты уже не боишься, потому что понимаешь: ты можешь дышать здесь. Ты можешь жить здесь. Ты можешь видеть здесь.
Медальон вспыхнул.
Иришка увидела.
Их было много. Сотни, тысячи тонких нитей, тянущихся в разные стороны. Они переплетались, расходились, снова сходились, создавая невероятную паутину, раскинутую на весь мир. Одни нити были яркими, живыми, другие — тусклыми, почти исчезнувшими. Иришка никогда не видела столько нитей сразу. Даже у бабки Нюры в самые сильные моменты их было меньше.
Она шла по ним взглядом, как по дорогам.
Вот одна нить — тёплая, золотистая. Ведёт в Погорелку. Иришка узнала её по знакомому запаху — мёд, трава, дом, мамины пироги, папины руки, бабка Нюра с её вечным чаем. Нить пульсировала ровно, спокойно — там всё хорошо. Родители живы, здоровы, ждут её. Иришка на мгновение задержалась на этой нити, впитывая тепло, и пошла дальше.
Вот другая — серая, тяжёлая. Тянется туда, где когда-то была тьма. Пахнет гарью, болью, смертью. Иришка отвернулась — туда не надо, там давно уже никого нет, только память о том, что было. Тьма ушла, но след остался. Как шрам на теле мира. Он никогда не исчезнет полностью, но можно научиться жить с ним.
Вот третья — пустая, белая. Ведёт в никуда, в пустоту. Такие нити обрывались, не доходя ни до какого мира. Наверное, там когда-то что-то было, но умерло, исчезло, забылось. Иришка пожалела их — те миры, которых больше нет. Она чувствовала их боль, их тоску, их бесконечное одиночество.
А одна нить светилась особенно ярко.
Она была не золотая, как домашняя, и не серая, как мёртвая. Она была всех цветов сразу — переливалась, пульсировала, жила своей жизнью. Тянулась куда-то далеко-далеко, за пределы видимого, за пределы того, что Иришка могла представить. Эта нить была толще всех остальных — в неё были вплетены тысячи других нитей, как будто она была главной дорогой, от которой отходили все остальные.
— Туда, — сказала она, открывая глаза. — Там твой дом.
Он смотрел на неё с надеждой. Огромный, древний, светящийся — а в глазах надежда, как у ребёнка, который потерялся в лесу и вдруг увидел знакомую тропинку. В этом взгляде не было величия древнего существа — была только простая, человеческая тоска по дому. Иришка почувствовала, как у неё сжалось сердце.
— Ты уверена? — спросил Он.
— Медальон показывает. Он не ошибается.
— Что это за медальон?
— Подарок отца. Его дед носил, потом отец, теперь я. Он помогает не потеряться во времени и в мирах.
Он посмотрел на медальон долгим взглядом. И вдруг Иришка увидела, как в Его глазах что-то мелькнуло. Узнавание. Не просто взгляд на красивую вещь — а глубокая, древняя память, которая вдруг проснулась после тысячелетнего сна.
— Я знаю этот знак, — сказал Он. — Пчела. Это древний символ. Очень древний. Старше меня, даже. Те, кто носил его, были хранителями. Не просто проводниками — хранителями равновесия. Они отвечали за то, чтобы нити не путались. Чтобы миры не сталкивались. Чтобы потерянные находили дорогу.
— Мой дед был хранителем. И отец. И я теперь.
— Хороший род, — кивнул Он. — Сильный род. Я чувствую в тебе их всех. Они с тобой. Их голоса звучат в твоей крови, их сила течёт по твоим венам. Ты не одна, маленькая хранительница. Никогда не была одна.
Иришка улыбнулась. Она тоже чувствовала — иногда, в самые трудные моменты, когда она закрывала глаза и прислушивалась к себе, она слышала голоса. Не словами — просто присутствием. Дед, прадед, те, кто жил до них, кто тоже носил этот медальон. Они не говорили — они просто были рядом. Как тихий шёпот ветра. Как тепло земли под ногами.
— Веди, — сказал Он. — Я пойду за тобой.
Иришка пошла по нити.
Нить вела через лес.
Но это был не просто лес — это был лес забытых снов. Иришка поняла это не сразу, но чем дальше они шли, тем отчётливее чувствовала: вокруг не просто деревья и трава. Вокруг — чьи-то мысли, чьи-то воспоминания, чьи-то надежды, так и не сбывшиеся.
Она видела их краем глаза. Тени, мелькающие между стволами. Лица, появляющиеся и исчезающие в листве. Голоса, шепчущие что-то на незнакомых языках. Иногда эти голоса звучали громко, почти оглушительно, и тогда Иришка слышала целые истории — чьи-то жизни, чьи-то радости и печали, чьи-то мечты, так и не воплотившиеся в реальность.
— Что это? — спросила она.
— Сны, — ответил Он. — Все сны, которые когда-либо снились людям, зверям, птицам. Они стекаются сюда. Я их хранил.
— Все?
— Все. Каждую ночь миллиарды существ видят сны. А утром забывают. Но сны не исчезают — они приходят сюда. Я их хранил тысячи лет. Они жили во мне, как пчёлы в улье. Я был их домом.
— Зачем?
— Чтобы они не пропали. Чтобы у каждого сна был дом. Даже самый страшный сон заслуживает места, где его будут помнить.
Иришка шла и смотрела по сторонам. Вот пробежал мальчик, смеясь — наверное, ему снилось что-то хорошее. Вот прошла женщина в белом, печальная — может, её сон был грустным. Вот промчался всадник на коне, вот пролетела птица с человеческим лицом, вот проплыла рыба в воздухе, будто в воде.
Каждый сон был уникальным. Каждый — маленькая жизнь, прожитая за одну ночь. Иришка чувствовала их всех — их радость, их боль, их надежды. Это было почти невыносимо — столько эмоций сразу. Но медальон помогал, фильтровал, не давал захлебнуться в чужой памяти.
— Красиво, — сказала Иришка.
— Красиво, — согласился Он. — Но грустно. Они все хотят домой. Как и я. Каждый сон мечтает вернуться к тому, кто его видел. Но это невозможно. Сны не возвращаются. Они остаются здесь навсегда.
— А разве это не их дом?
— Нет. Их дом — там, где их видели. Здесь они только гости. Вечные гости, которые не могут уйти.
Иришка задумалась. Медальон на груди грел ровно, уверенно. Нить вела дальше, через лес снов, через поляны, через ручьи с водой, пахнущей чем-то забытым. Иногда они проходили мимо мест, где сны собирались в стаи — сотни, тысячи маленьких светящихся точек, кружащихся в хороводе. Иногда мимо мест, где сны лежали неподвижно, как мёртвые — наверное, это были сны тех, кто уже ушёл из жизни.
Они шли долго. Иришка не знала, сколько времени прошло — в этом мире время текло иначе. Может, час. Может, день. Может, год. Медальон не показывал время, только дорогу. А дорога была длинной.
Но наконец они вышли к месту, где нить обрывалась.
Перед ними была стена.
Не каменная, не деревянная — световая. Переливающаяся всеми цветами, пульсирующая, живая. Она уходила вверх до самого неба и в стороны до самого горизонта. Иришка никогда не видела ничего подобного. Эта стена была не просто преградой — она была живым существом. Она дышала. Она думала. Она ждала.