- -
- 100%
- +
© Дмитрий Голяков, 2026
ISBN 978-5-0071-4457-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог. Последняя битва
Осень 1958 года. Погорелка.
Ночь полыхала огнём, которого не видели живые.
Чёрное пламя вздымалось до самых звёзд, пожирая небо, и в этом аду стояла она — молодая женщина с золотыми волосами, рассыпанными по плечам. В руке её был посох, увитый пчелиными сотами, светящимися изнутри. Свет этот был живой — он пульсировал, дышал, отражал удары тьмы, что накатывала со всех сторон бесконечной, непроглядной волной.
— Уходи, Николай! — крикнула она, не оборачиваясь. — Забери дочь! Я задержу их!
Николай, двадцатипятилетний парень, сжимал в руках банку с мёдом и трёхмесячный свёрток. Дочка Люда спала, не чувствуя, как содрогается земля, как воет тьма за околицей, как трещит по швам сама граница миров.
— Я не оставлю тебя! — рванулся он вперёд, но невидимая стена отбросила его назад, припечатала к земле.
— Глупый! — жена обернулась на мгновение, и в её глазах он увидел бездонную усталость, бесконечную любовь и прощание. — Ты нужен ей. Живи. И помни: род не кончается. Я буду с вами.
Она шагнула в чёрное пламя, и свет её посоха взорвался ослепительной вспышкой. Тьма закричала — пронзительно, предсмертно, на тысячи голосов — и начала таять, сворачиваться, как подпалённая кожа, рассыпаться пеплом по выжженной земле.
Когда Николай пришёл в себя, вокруг была тишина. Осенний лес шумел листвой — обычной, живой, мирной. Луна освещала поляну, где ещё час назад бушевал ад. От жены осталась только россыпь золотистых искр, медленно оседающих на траву, да маленький медальон.
Николай подполз, поднял медальон дрожащими руками, прижал к груди. Металл был тёплым, живым, будто хранил частицу её тепла.
Люда заплакала в свёртке — тоненько, жалобно, будто понимала, что матери больше нет.
— Тише, дочка, — прошептал Николай, глотая слёзы. — Тише. Мы теперь вдвоём. Я не дам вас в обиду. Никогда.
Он поднялся, прижимая ребёнка к себе, и побрёл к дому. Пасека гудела тревожно, пчёлы метались над ульями, но граница затихла. Впервые за много лет.
Тьма отступила. Но цена была высока — неподъёмно высока для одного человека.
Глава 1. Хранитель
Зима 1958—1959. Погорелка.
Мороз под сорок, снегу по пояс, и ветер — такой, что, казалось, выстужает душу до самого донышка. Николай топил печь не переставая, но в избе всё равно было холодно. Люда спала в зыбке, укутанная в овчинный тулупчик, и иногда вздрагивала во сне.
Николай сидел у стола, перебирая дедовы тетради. Старый дед оставил ему не только пасеку, но и знания. Толстые клеёнчатые тетради, исписанные корявым, но твёрдым почерком. «Пчеловодство. Записи за 40 лет», «Лечебные свойства мёда и прополиса», «Наблюдения за поведением пчёл в разные фазы луны». А отдельно — самая страшная, самая важная: «Граница. Защита. Битвы».
Николай раскрыл её на закладке, где дед описывал тьму.
«Тьма не имеет формы. Она может быть туманом, тенью, ветром. Она проникает в щели, в мысли, в сны. Боится только света — настоящего, живого. Свет дают пчёлы, мёд, воск. И люди, в которых течёт наша кровь. Если Хранитель погибает, граница истончается. Но если у него есть потомок, сила передаётся. Не теряй надежду».
Николай захлопнул тетрадь. Надежда… Какая уж тут надежда, когда жена лежит на погосте, и даже могилы толком нет — только пепел да медальон, который он носит на шее, грея своим теплом.
В дверь постучали.
Николай вздрогнул. Кто мог прийти в такую ночь? Он подошёл к двери, прислушался. Стук повторился — настойчивый, уверенный, но не злой.
— Кто там?
— Открывай, Коля, свои.
Голос был женский, молодой, твёрдый. Николай отодвинул засов и увидел на пороге Нюру. Соседку, знахарку, о которой в округе ходили слухи — кто с уважением, кто с опаской. Ей было лет под сорок, но держалась она крепко: широкие плечи, уверенный взгляд, в руках — узелок, за плечами — охотничий карабин.
— Нюра? — удивился Николай. — Ты как? Дорога вон какая, ночь, мороз…
— На лыжах, — коротко ответила она и шагнула через порог. — Закрывай, холод напустишь.
Она прошла в избу, скинула тулуп, уставилась на зыбку.
— Дочка-то?
— Люда, — кивнул Николай. — Три месяца всего.
— Хорошая. В мать пойдёт. — Нюра присела на лавку, выдохнула, отогревая руки. — Я зачем пришла, Коля. Ты теперь один. Границу держать надо. А у тебя дитя на руках.
— Я знаю, — глухо ответил Николай. — Дедовы записи читаю. Учусь.
— Мало читать. Делать надо. Завтра с рассветом пойдём к границе. Я покажу, что да как. Ты теперь Хранитель. И не смей нюни распускать. Жена твоя погибла не для того, чтобы ты скис.
Николай поднял голову. В глазах Нюры была такая сила, что спорить не хотелось.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра пойдём.
Люда во сне зачмокала, потянулась ручками. Николай подошёл, поправил одеяльце, коснулся пальцем крошечной щёчки.
— А с ней что делать? — спросил он.
— С собой возьмём, — отрезала Нюра. — Не в первый раз. Жену твою тоже с пелёнок по границам таскали. Привыкнет. Иначе нельзя — если оставить, тьма может через сны подобраться. Она сейчас слабая, раны зализывает, но чует нашу кровь.
Николай хотел возразить, но понял: Нюра права. Оставлять дочку одну нельзя. Значит, будет носить с собой. Как медведица медвежонка.
Утром, едва рассвело, они вышли.
Николай нёс Люду в заплечном мешке, приспособленном как люлька. Внутри — овчина, сверху — полог, чтобы ветер не задувал. Девочка спала, даже не просыпаясь от покачивания.
Мороз кусал щёки, но Нюра шагала впереди на лыжах легко и быстро. Николай едва поспевал за ней, проваливаясь в сугробы.
Лес встретил их настороженной тишиной. Только снег скрипел под лыжами да где-то далеко стучал дятел — отмерял время.
— Стой, — вдруг сказала Нюра, вскидывая руку. — Чуешь?
Николай прислушался. Ничего. Только ветер в кронах.
— Тьма близко, — тихо сказала она. — Она всегда рядом после таких битв. Раны зализывает, силу копит. Но и мы не лыком шиты.
Она достала из-за пазухи горшочек, откупорила. Пахнуло мёдом — но не обычным, а каким-то древним, густым, с оттенком трав и звёзд.
— Мажь на виски и запястья, — велела Нюра. — И девочке капельку на лобик. И на родничок, пока не зарос.
Николай сделал, как велено. Люда во сне улыбнулась и чмокнула губками.
— Она чует, — кивнула Нюра. — Сильная будет. Сильнее нас. Если захочет.
— Что значит «если захочет»?
— А то и значит. Дар — он не кандалы. Можно и отказаться. Только потом всю жизнь жалеть. Или не жалеть — кто знает. Её выбор. Не нам решать.
Николай промолчал. Слишком страшно было думать, что дочь может отказаться. Но и заставлять он не мог — жена бы не простила.
Они пошли дальше. Через час вышли на поляну.
Здесь воздух дрожал, хотя мороз стоял лютый. Снег на поляне не лежал — земля была чёрной, дымящейся, и по краям росла странная трава — сизая, светящаяся в сумерках.
— Граница, — сказала Нюра. — Тонкое место. Здесь твоя жена билась. Здесь она и ушла.
Николай опустился на колени. Люда заворочалась в мешке, но не проснулась.
— Я чувствую её, — прошептал он. — Она здесь.
— Здесь, — подтвердила Нюра. — И всегда будет. Граница — она как река. Те, кто ушли, остаются в ней. Помогают нам. Слушай.
Николай закрыл глаза. И вдруг услышал — не ушами, а сердцем, самой глубиной — тихий, знакомый голос:
«Коля… береги дочку. Я с тобой. Всегда с тобой».
Слёзы брызнули из глаз, но он сдержал рыдания. Нельзя. Он теперь Хранитель. За них двоих.
— Вставай, — строго сказала Нюра. — Работа есть.
Они обошли поляну по кругу. Нюра показывала, где ставить обереги, как закапывать горшочки с мёдом, какие слова читать. Николай слушал и запоминал — каждой клеткой, каждым нервом, потому что знал: это не просто слова, это жизнь.
К вечеру вернулись в избу. Нюра осталась ночевать. Напоила Николая чаем с мятой, накормила Люду и велела спать.
— Завтра ещё много дел, — сказала она. — И послезавтра. И всю жизнь. Готовься.
Николай лёг на лавку, прислушиваясь к дыханию дочки. Впервые за эти дни он почувствовал — не одиночество, а опору. Нюра была рядом. И мать его жены была рядом. И дед. И она.
Все они — с ним.
Весна пришла поздно. Только к середине апреля сошёл снег, и пасека ожила — пчёлы вылетели на первые облёты, загудели, закружили над проталинами. Николай работал с утра до ночи, но теперь у него была цель — не просто выжить, а держать границу. Он обходил её каждую неделю, проверял обереги, ставил новые. Люду носил с собой — в мешке за плечами, как учила Нюра.
К концу весны девочка начала сидеть. Раньше срока, говорила Нюра, но Николай только улыбался. Люда могла подолгу рассматривать свои пальцы, тянуться к солнечным зайчикам, а когда слышала гул пчёл — замирала и прислушивалась, будто понимала их язык.
Нюра приходила раз в неделю — приносила травы, молоко, помогала по дому. Иногда оставалась ночевать, сидели с Николаем за столом, пили чай, говорили о разном.
— Ты бы женился, Коля, — сказала она однажды. — Молодой ещё, не век одному маяться.
Николай покачал головой.
— Некогда мне, Нюра. Пасека, граница, Людка. Да и кто пойдёт за меня? С дитём, с хозяйством… Да и не хочу я. Её забыть не могу.
— Не забывать — это правильно, — кивнула Нюра. — Забывать нельзя. Но жить дальше надо. Людке мать нужна.
— Ты же есть, — улыбнулся Николай. — Ты ей вроде бабки.
— Я — другое. Я скоро состарюсь, а ты молодой. Ладно, неволить не буду. Но ты подумай.
Николай и правда думал. Иногда, вечерами, когда Люда засыпала, накатывала тоска. Она снилась — живая, тёплая, смеющаяся. Просыпался — а рядом пустота. И только Людка в зыбке напоминала, что жизнь продолжается.
Он подходил к дочке, поправлял одеяльце, гладил по головке. И чувствовал — не один. Она здесь, рядом. В сердце.
Люда поползла. Сначала неуклюже, по-пластунски, потом быстрее, увереннее. Освоила пространство избы за неделю, и Николай только успевал убирать с нижних полок всё, что можно скинуть и разбить.
А вскоре она начала говорить. Сначала отдельные слова — «мама», «папа», «баба», «дать». Потом — короткие фразы. Нюра, услышав это, покачала головой:
— Рано. Обычные дети так в два года говорят. А ей года нет.
— Это плохо? — насторожился Николай.
— Это не плохо и не хорошо. Это просто так. Дар её толкает вперёд. Она видит больше — значит, и сказать хочет больше. Ты не удивляйся. Привыкай.
На пасеку он брал её с собой с первых дней. Люда сидела в тенечке, под яблоней, на старом одеяле, и наблюдала, как отец возится с ульями. Пчёлы кружили над ней, садились на плечи, на руки, ползали по голым пяткам. Люда смеялась, дёргала ножками, но ни разу не заплакала от укуса — пчёлы не жарили её.
— Своя, — довольно говорил Николай. — Кровь чувствуют.
Нюра, приходя, подолгу сидела рядом с Людой, что-то шептала ей, водила рукой над головой. Девочка замирала, смотрела на неё серьёзными глазами, будто понимала.
— Дар большой, — сказала Нюра однажды. — Я такого не видела. Ты, Коля, береги её. Не отдавай никому. И не пугай.
— Чем пугать?
— Всем. Снами, видениями, голосами. Она будет видеть то, чего другие не видят. Слышать мёртвых. Если испугается — закроется. И тогда дар уйдёт глубоко, может, навсегда.
Николай нахмурился.
— А как же… как её учить тогда?
— Любить. Просто любить. И принимать. А остальному я научу. И дедовы записи помогут. Главное — чтобы она не боялась.
— А она… — Николай замялся. — Она ведь ещё и говорить рано начала. Ей года нет, а она уже «мама», «папа», «баба». Нюра, это нормально?
— Для обычного ребёнка — нет, — ответила Нюра. — А для такого, как она, — да. Дар он не только в глазах. Он весь её насквозь пронизывает. И ум, и речь, и память. Она будет быстрее расти, быстрее понимать, быстрее говорить. Ты не пугайся. Просто знай: она не такая, как все. И никогда такой не будет.
Николай посмотрел на дочку. Люда сидела на полу, с котятами, и что-то им шептала.
— И что мне делать? — спросил он.
— Ничего. Просто любить. И не мешать.
В ту ночь Люда впервые заплакала во сне. Не просыпаясь, навзрыд, так, что Николай подскочил, схватил её на руки, прижал к себе.
— Тихо, тихо, дочка. Я здесь. Папа рядом.
Люда открыла глаза — мокрые, испуганные — и посмотрела куда-то поверх его плеча.
— Мама, — сказала она. — Мама плачет.
Николай обернулся. В углу комнаты, у печки, дрожал воздух — будто кто-то невидимый стоял и смотрел на них.
— Ты? — прошептал он.
Воздух дрогнул, потеплел, и запахло мёдом. Люда перестала плакать, уткнулась отцу в плечо и засопела.
— Она ушла, — сказала девочка. — Сказала, что любит нас.
Николай сел на лавку, прижимая дочку, и долго сидел так, глядя в пустой угол. Сердце колотилось, но на душе было светло и спокойно. Она приходила. Она с ними.
С той ночи Люда часто говорила о матери. Рассказывала, что та приходит во сне, что показывает ей что-то — цветы, лес, пчёл. Иногда говорила о «прозрачных людях», которые сидят на крыльце и смотрят на пасеку.
— Это предки, — объяснял Николай. — Наш род. Они нас берегут.
— А почему я их вижу, а ты нет?
— Потому что ты особенная. У тебя дар большой.
Люда задумывалась, кивала и убегала играть. Для неё это было так же естественно, как дышать.
Осенью Люда пошла. Первый шаг — у крыльца, схватившись за перила. Второй — уже без опоры. Третий — и она плюхнулась попой в опавшие листья, но не заплакала, а засмеялась.
— Молодец, дочка! — крикнул Николай, подхватывая её на руки. — Теперь бегать будешь!
— Бегать! — повторила Люда и показала пальцем на ульи. — Ба!
— Пчёлы, — поправил Николай. — Пчёлы, дочка.
— Ба-ба-ба, — затараторила Люда, и Николай рассмеялся.
В тот вечер пришла Нюра с большим узлом.
— Это Людке, — сказала она, разворачивая тряпки. — Вещи, игрушки. Мои выросли, а эти целы. Пусть носит.
В узле были аккуратные платьица, вязаные кофточки, деревянные лошадки и тряпичные куклы. Люда тут же вцепилась в одну из кукол, прижала к себе.
— Ляля, — сказала она довольно.
— Ляля, — подтвердила Нюра. — Твоя.
Они сидели за столом, пили чай, слушали, как за окном шумит ветер. Люда возилась с куклой, укладывала её спать в коробку из-под обуви.
— Знаешь, Коля, — сказала вдруг Нюра. — Я тебе вот что скажу. Ты не думай, что ты один. Я рядом. И пока жива, буду помогать. А там, глядишь, и Людка подрастёт, и легче станет.
— Легче? — Николай усмехнулся. — Нюра, я каждый день вижу эту границу. Каждую ночь слушаю, не идёт ли тьма. Я даже спать боюсь — вдруг пропущу?
— Не пропустишь. Ты Хранитель. Чувствуешь. А тьма сейчас тихая. Ещё лет пять-десять будет тихая. Раны зализывает. Так что успеешь Людку вырастить.
— А потом?
— А потом она решит. Может, примет дар, может, нет. Это её выбор. Ты не дави.
Николай кивнул, хотя сердце сжалось. Он уже не мыслил жизни без пасеки, без границы. А вдруг Люда откажется? Вдруг уйдёт в город, как другие? Что тогда? Кто будет держать границу?
Но вслух ничего не сказал. Рано об этом думать. Люде всего год.
Глава 2. Дар
Весна 1960 — зима 1961. Погорелка.
Люда росла, и с ней рос её дар.
К весне ей исполнилось полтора года, и она уже вовсю командовала отцом, тыкая пальцем то в печку, то в банку с мёдом, то в дверь — гулять.
— Папа, ба! — требовала она, и Николай покорно одевал дочку и нёс на пасеку.
Пчёлы зимовали спокойно. Николай прослушивал ульи через трубочку — гул был ровный, без тревоги. Люда сидела у него на руках, тоже прикладывала ухо к стенке и замирала.
— Гу-у, — тянула она. — Гу-у-ут.
— Гудят, — соглашался Николай. — Спят почти. Но гудят.
Нюра приходила теперь реже — раз в месяц, проведать, помочь по хозяйству, принести запасы. Но каждый раз, уходя, она заглядывала в глаза Николаю и спрашивала:
— Держишься?
— Держусь, — отвечал он.
— Ну держись. Я рядом.
В феврале ударили такие морозы, что даже печка не спасала. Николай топил не переставая, дрова таяли на глазах, пришлось идти в лес за валежником. Люду брать с собой нельзя — замёрзнет. Оставить не с кем. Пришлось нести.
Он укутал дочку во всё, что нашлось: овчинный тулупчик, поверх него — старую шубу, оставшуюся от жены, сверху — платок. Люда сидела в санках, как маленький куль, и только глаза блестели из-под вороха одежды.
— Холодно? — спрашивал Николай, останавливаясь.
— Не, — отвечала Люда и требовательно тянула руки. — Папа, ба!
— Какие ба, дочка? Зима. Пчёлы спят.
— Ба, — упрямо твердила Люда и показывала на лес.
Николай прислушался. В лесу было тихо, только снег поскрипывал под ногами. Но что-то дрожало в воздухе — едва заметно, на самой границе чувств. Граница. Тонкое место.
— Чуешь? — спросил он у дочки.
Люда кивнула и серьёзно посмотрела на лес.
— Там мама, — сказала она.
Николай вздрогнул.
— Где?
— Там. — Люда показала пальцем в сторону леса. — Мама идёт.
Он всмотрелся в морозную дымку. Ничего. Только деревья, снег, тишина.
— Мама далеко, дочка. Она не может прийти.
— Может, — уверенно сказала Люда. — Она всегда может. Она просто не хочет пугать.
Николай вздохнул. Люда говорила чисто, длинными фразами — для полутора лет это было чудом. Нюра говорила: дар ускоряет всё. И речь, и память, и понимание. Но иногда Николаю становилось не по себе — слишком взрослой была его дочь. Слишком много видела. Слишком много понимала.
Николай присел перед санками, взял дочку за руку.
— А ты не боишься?
— Нет. Она добрая. Она меня греет.
Николай почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Она. Рядом. С ними.
— Поехали дальше, — сказал он, вставая. — Дрова нужны.
Они набрали валежника, загрузили санки и двинулись обратно. Всю дорогу Люда молчала, только иногда поворачивала голову к лесу и улыбалась кому-то невидимому.
Дома Николай растопил печь, согрел чай, накормил дочку. Люда быстро заснула — утомилась на морозе. А он сидел у стола, смотрел на огонь и думал о ней.
Она приходит к дочке. Она греет её. Значит, правда — не ушла. Значит, есть что-то за границей, кроме тьмы.
Он достал дедову тетрадь, раскрыл на той странице, где было написано про связь с ушедшими.
«Те, кто погиб, защищая свет, не исчезают. Они становятся частью границы. Их можно чувствовать, с ними можно говорить — если есть дар. Не бойся этого. Это не тьма. Это продолжение жизни».
Николай закрыл тетрадь и посмотрел на спящую дочку.
— Ты моя связь с ней, — прошептал он. — Ты наша кровь.
Люда во сне улыбнулась.
Морозы отпустили, но снег ещё лежал глубокий. Николай чинил инвентарь, готовился к весне. Люда вертелась под ногами, таскала щепки, совала нос во все банки.
В тот день Нюра пришла не одна. С ней был парень — молодой, лет двадцати, в городской одежде, с фотоаппаратом на шее.
— Это Костя, — представила Нюра. — Из города. Фотограф. Хочет снимки деревни сделать, людей, природу. Я ему про пасеку рассказала.
Николай насторожился. Городские — они разные бывают. Но Костя смотрел открыто, улыбался дружелюбно.
— Здравствуйте, — сказал он. — Не помешаю, если пару кадров сделаю? Красота у вас тут необыкновенная.
— Смотри, — разрешил Николай. — Только близко не подходи, пока я не скажу.
Костя щёлкал фотоаппаратом, делал снимки ульев, деревьев, самого Николая за работой. Люда сначала пряталась за отцовскую ногу, но потом любопытство пересилило — подошла, уставилась на камеру.
— Это кто? — спросила она, тыкая пальцем в объектив.
— Это фотоаппарат, — объяснил Костя. — Он картинки делает. Хочешь, я тебя сфотографирую?
Люда посмотрела на отца. Тот кивнул.
— Хочу.
Костя щёлкнул, и Люда засмеялась — ей понравилось.
— А можно маму сфотографировать? — спросила она вдруг.
Николай замер. Костя непонимающе оглянулся.
— Где мама?
— Там, — Люда показала на лес. — Она всегда там. Но её не видно.
Повисла неловкая тишина. Костя посмотрел на Николая, потом на Нюру.
— Мама… ушла, — тихо сказал Николай. — В прошлом году. Люда её иногда… видит.
Костя кивнул, не задавая лишних вопросов. Городской, а понятливый.
— Извините, — сказал он. — Я не знал.
— Ничего, — ответил Николай. — Ты не виноват.
Костя собрал аппарат, попрощался и ушёл. А Люда долго ещё смотрела на лес и шептала что-то своё.
— Она там, — повторила она. — Смотрит.
Николай обнял дочку.
— Знаю, родная. Знаю.
Вечером, укладывая Люду спать, он спросил:
— А какая она, мама?
Люда задумалась, наморщив лоб.
— Красивая. Светлая. Волосы длинные, золотые. И глаза добрые. Она всегда улыбается.
— А что говорит?
— Говорит, что любит нас. И что надо беречь пчёл. И что ты молодец.
Николай сглотнул комок.
— Спасибо, дочка. Спи.
Лето выдалось жаркое, душистое. Пчёлы гудели с утра до ночи, таскали нектар с цветущих лугов, с липы, с кипрея. Николай едва успевал подставлять новые рамки — мёд лился рекой.
Люда вертелась под ногами, но не мешала — наоборот, помогала. У неё была своя маленькая палочка, которой она «проверяла» ульи, и своя тряпочка для протирки. Пчёлы садились ей на плечи, на голову, ползали по рукам — она не боялась, только смеялась.
— Ты гляди, — сказала Нюра, зашедшая проведать их. — Царица пчелиная растёт. Такое раз в сто лет бывает.
— Что значит «царица»? — спросил Николай.
— А то и значит. Пчёлы её слушаются. Не просто не жалят, а слушаются. Чувствуют в ней главную. Были в старину такие ведуньи, что с роем могли разговаривать, куда хотели, туда и направляли. Считалось, что это самый сильный дар.
Николай посмотрел на дочку. Люда сидела на траве, окружённая пчёлами, и что-то шептала им. Пчёлы кружили над ней, будто танцевали.
— И что теперь? — спросил он.
— А теперь ничего. Радуйся. И береги. И не вздумай её учить по-своему. Она сама всему научится. Твоё дело — быть рядом.
В середине мая случилось то, что заставило Николая по-новому взглянуть на дочку.
Он возился в мастерской, чинил инвентарь, когда услышал Людин голос — она звала его, но не испуганно, а скорее удивлённо. Николай выбежал во двор и увидел, что дочка стоит у края пасеки и смотрит на лес. А из леса к ней шла… женщина.
Николай рванул к дочке, схватил её на руки, но женщина остановилась в нескольких шагах и улыбнулась. Она была молодая, красивая, в белом платье, и от неё исходило слабое свечение.
— Не бойся, — сказала она. — Я не причиню зла.
— Кто ты? — спросил Николай, прижимая дочку.
— Я та, кто была здесь до тебя. Твоя бабка. Мать твоего отца.
Николай опешил. Он знал, что его бабка погибла в битве с тьмой много лет назад, ещё до его рождения. Но слышал о ней от деда.
— Ты… как?
— Я часть границы теперь. Как и твоя жена. Мы здесь, рядом. Помогаем, когда можем. А эта девочка… — она посмотрела на Люду, — она особенная. Она видит нас. Слышит. Береги её.
— А ты зачем пришла?