Люди непростой судьбы

Введение

Здравствуй, уважаемый читатель! Та часть, которая называется «Введением», написана мной в последнюю очередь, уже после написания книги. Так получилось не от лени и не от желания что-то скрыть. Просто я долго не знал, как правильно впустить тебя в этот мир. С какого порога начать разговор, чтобы не спугнуть и не наврать с первого шага. Когда-то давно, ещё в доковидные времена, когда никто из нас не знал, что такое масочный режим и социальная дистанция, я решил написать произведение. Не похожее на те, что читал сам. А читал я много — с детства, с тех самых пор, как научился складывать буквы в слова. Книги были моей отдушиной, побегом, а иногда — единственным честным собеседником в комнате, где никто не понимал, о чём я на самом деле молчу.

Я перечитал горы биографий великих врачей и учёных. Там всё всегда красиво: родился, учился, стажировался у знаменитого профессора N, потом работал под руководством не менее знаменитого X и вот он, триумф: пенициллин, эфирный наркоз, первая успешная операция на открытом сердце. Чинно, благородно, с портретами и перечнем наград. Читаешь и кажется, что эти люди никогда не просыпались с похмелья, не теряли зачётку перед сессией, не врали матери по телефону, что «всё отлично, мам, учусь хорошо», когда внутри полная пустота и страх отчисления.

Я не великий врач. И не великий учёный. Возможно, никогда им не стану. Но меня всегда волновало не то, что на виду, а то, что между строк биографии. Как именно вчерашний школьник, который ещё вчера боялся признаться девушке в любви и прятал от родителей двойку по химии, превращается в человека, способного зашить чужую рану, принять роды, сказать родственникам «мы сделали всё, что могли» — и не развалиться на части после этих слов? Где находится та самая точка невозврата? И что происходит с душой в процессе этой метаморфозы?

Эту книгу я писал не для того, чтобы похвастаться. И не для того, чтобы пожаловаться на трудную судьбу. Судьба у меня, в общем-то, обычная — таких историй тысячи, если не миллионы. Просто мне захотелось зафиксировать тот момент, когда мальчик перестаёт быть мальчиком. Когда мечта, которой ты жил с седьмого класса, начинает трещать по швам, но ты всё равно держишься за неё — потому что ничего другого не умеешь и не хочешь.

В процессе воспоминаний я снимал с себя шелуху памяти. Слой за слоем. Это было больно, смешно, стыдно, а иногда неожиданно радостно. Некоторые вещи я не могу рассказать до сих пор. Некоторых людей не имею права называть. Кое-что пришлось изменить, чтобы не навредить. Но почти всё, что ты здесь прочтёшь, — правда. Не вся, конечно. Память штука хитрая, она всегда чуть-чуть приукрашивает или, наоборот, вытравливает самое острое. Но я старался быть честным. Настолько, насколько это вообще возможно, когда пишешь о себе.

Кому эта книга может быть интересна? Тем, кто сейчас сидит над учебниками в общаге медицинского университета и не понимает, зачем ему вся эта анатомия с гистологией. Тем, кто боится первого вызова на «скорой». Тем, кто когда-то был отчислен — или думал, что его отчислят. Тем, кто любил не того человека, потерял его, а потом понял, что это к лучшему. И просто тем, кто любит читать честные тексты под шум дождя в вагоне поезда или дома на диване за кружкой чая.

Я не даю рецептов счастья. Не учу «как стать успешным врачом за пять шагов». У меня их и самого не было. Я просто рассказываю историю. Ты можешь верить мне. Можешь не верить. Можешь закрыть книгу на десятой странице — я не обижусь.

Но если останешься — обещаю: иногда будет смешно, иногда невыносимо грустно, а иногда ты вдруг узнаешь в моём прошлом себя. И это, пожалуй, главное, ради чего всё затевалось.

Итак, поехали. Поезд отходит.

Часть I. Дивный новый мир

Люди думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом понимают: куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя.

Нил Гейман.

Поезд отстукивал последние километры перед чем-то загадочно манящим и светлым. Хотелось сразу всего и много. Хотя конечно сложно сказать, чего, когда ты особо ничего не ожидаешь. В голове лениво сменялись мысли. Я вспоминал о встрече с Ольгой на вокзале Симферополя, что она очень похорошела за лето, а ты болван, даже не замечал этого в школе. Теперь-то она точно там, в Североморске не потеряется. Вот с Ирой непонятно что и как будет, хотя вроде бы тут-то должно быть все по-новому. Ссоримся часто, вот это грустно, но все понятно из-за чего — редко видимся, а сейчас, тут глядишь вскоре, будем снимать совместное жилье, и все пойдет, как положено. А учеба сама образуется как-нибудь Смог же, в конце концов, я сам поступить сюда? Жаль, что только вот компьютер остался дома. Только прикупили агрегат, и столько игр классных вышло, и на тебе. Теперь кто его знает, когда удастся поиграть. Такими простыми мыслями была занята моя голова. Никто не знал, что это прощание с детством: с милым Североморском, домом, где я вырос, запахом маминой выпечки, ощущением проглаженной, порошковой чистоты и того самого тонкого «какдолжнобыть». Тут поезд подкатил к какому-то одноэтажному длинному сараю с разбитым перроном. Площадь возле него была усеяна лужами размером с небольшое море. Шел дождь, небо было затянуто серыми облаками, и невыразимая вселенская тоска раскинулась над Городом. Площадь перед вокзалом украшали высокие зеленые деревья, и вокруг, стояли ржавого цвета девятиэтажки, похожие на старые корабли, которые давно списали за ненадобностью. Впереди нас с мамой ожидали незнакомые люди, которые «любезно согласились нас приютить и разрешить оставить вещи» Мама почему-то считала видимо это верхом гостеприимства, потом я, конечно, понял, что значит фраза «наглость — второе счастье». Но тогда, почему-то хотелось верить в свою звезду, свое предназначение, в любовь, которая непременно первая и настоящая и ведет к счастливой семье, в то, что ты в свои семнадцать лет уж точно знаешь, как и что нужно делать, чтобы схватить удачу за ее сладкое место!

Мы шли под сильным промозглым ливнем, пытаясь найти «где эта улица, где этот дом». Окружающий народ был какой-то грязный, озлобленный Мне стало казаться, будто мы перенеслись в параллельный мир, некое подземелье, где не бывает солнца, народ в основном представлен орками и троллями, которые и выстроили этот безобразный вокзал. Вообще, первое впечатление о городе сложилось не самое прекрасное. И, надо сказать со временем, оно почти не поменялось. Добравшись, наконец, пешком до «гостеприимных незнакомых» мы стали располагаться. Это была 3-х комнатная квартира на 8 этаже. В ней жило трое — парень, инвалид, его рано постаревшая и ссутулившаяся мать и отец, который в моей памяти остался лишь «пятном в тельняшке», а поэтому на его реалистичности я не настаиваю. Лишь только стены ВУЗа, сотни мест работы с больными людьми и не совсем дообследованными «здоровыми» смогли выбить из меня робость перед новыми лицами и страх заводить знакомства. Вечные фразы мамы, что я «очень коммуникабельный мальчик», наводили меня на идеи о раздвоении личности, потому что больше всего я любил быть один. Поэтому, когда формальности и взаимные расшаркивания остались позади, я с удовольствием остался в нашей комнатухе и уставился в окно. Пейзаж был еще тот — справа от сарай-вокзала раскинулись настоящие пустоши. Разваленные строения, какой-то монолит недостроенного здания за железной дорогой. Словно город держит последний оплот в каком-то зыбучем болте, которое постепенно завоевывает его территории по периферии, заливает сверху и пронизывает насквозь души его жителей могильной сыростью Картину отчаянья дополнял сын хозяйки, у которого была давняя травма позвоночника, и он бесцельно перемешался по квартире на инвалидной коляске смотря пустыми глазами на меня. Вы, наверное, все бывали в «чужих» квартирах, с которых хочется скорее уйти, все в них покрыто какой-то липкой субстанцией, а псевдорадушные лица хозяев похожи на дно кастрюли с кислыми щами

Утром мы с мамой пошли искать жилье! Вспоминая то время, хочется сказать о том, насколько сейчас стало ловко и комфортно жить. Имея в руках смартфон с доступом в интернет, ты можешь быть практически полностью адаптирован в любом городе — поесть, поспать, найти квартиру, вызвать такси да все что угодно. Но тогда у нас была лишь газета объявлений «Губерния» и городской пляж Оказалось, что найти квартиру в Городе совсем не просто. Масса потомков и поклонников М. В. Ломоносова каждый год стекались в Город для получения знаний, документов об окончании, сертификатов специалистов и дипломов установленного образца. Все они хотели комфортно жить, желательно в квартире, желательно в недорогой и желательно недалеко от AlmaMater. Итого — выбор пал только на два варианта. На первом нас ждала женщина, которой далеко «за». Квартира «хрущовка» с проходными комнатами. Финансовое положение на то время не позволяло снимать квартиру, поэтому критерии поиска сузились еще больше. Хозяйка жилища нас встретила с некоторым подозрением, пригласила зайти и осмотреться. Квартирка была сносная. Вся заставленная старыми комодами, статуэтками Ахматовой смотрящих на бюст Сталина, каких-то бронзовых подстаканников, фигурок зубров и потрясающе уродливых поморских рыбаков, вырезанных из кости невиданных зверей. Нас все устраивало. Даже запах старого нафталина, охранявший сохранность мехов в кладовке, не испугал меня перед обладанием собственных, пусть и съёмных, квадратных метров. И когда, казалось все так славно сложилось, хозяйка квартиры-музея, взглянув на меня и прикинув мой возраст, смутилась, как 16-летняя курсистка. Оказалось, что жить все-таки мне с ней не светит. По ее мнению, я непременно буду подглядывать за ней в момент ее переодеваний, чем конечно могу крайне ее стеснить. Причину, столь резкого изменения ее настроения мы с мамой так и не поняли. Но рады были, что человек заявил о своих странностях на первом этапе знакомства. Выбирать больше было не из чего. Комната на улице революционерки Розы Люксембург встретила нас состоянием перманентного ремонта. Моя комната была меблирована двустворчатым шкафом, столом-книжкой, кроватью типа тахта. В углу стояла раковина, которая должна была уехать на ПМЖ в ванную комнату, но на деле прожила со мною до конца моего проживания в этой квартире и использовалась мною для усиления звука транзисторного миниприемника «Phillips». Иных средств коммуникации в квартире не было. Хозяйкой была разведенная женщина лет 40—50, которой на память от мужа осталась 10 дочь и психическая травма, усугубленная работой медсестрой в Жаровихинском психоневрологическом интернате.

Мы сидели с мамой на песчаном пляже, смотрели на широкую Двину и ели беляши, запивая их кефиром. Мое проживание было определено, учеба должна была начаться со дня на день. Мы сидели и молчали Мама смотрела на меня грустными глазами. Начиналась моя взрослая жизнь

«Сегодня будильник я не завел. Надеюсь, на милость Господа пусть он решит, пойду на первую пару или нет».

из просторов интернета

Что такое учёба в медицинском университете? Романтика белого халата, блестящий секционный зал морга с запахом формалина Это всё не так на самом деле. Или у меня всё было иначе. Потому что вместо романтики было выживание.

Потратив деньги, которые мама выдала мне на месяц, в первые пять дней, я закономерно вступил в режим выживания. Оказалось, что к самому примитивному планированию я не способен. Пришлось опять просить у мамы. На то время пластиковые карточки, как и банкоматы, только зарождались в нашем обществе. Средством перевода денег в моём случае была сберкнижка. При заселении на квартиру приятным бонусом стало то, что отделение Сбербанка находилось в соседнем дворе. Однако в первую же неделю они переехали в другой район города.

Надо признаться, уроки первого месяца пошли мне впрок. Я стал внимательнее выбирать продукты, обращать внимание на магазины, где закупался. Старался ходить пешком, курил более бюджетные сигареты. Смущало только одно: большинство моих друзей так не экономили — им высылали на порядок больше средств, да и жили они в съёмных квартирах, а не комнатах. Взрослая жизнь пока больше огорчала, ежедневно преподнося новые испытания.

Учёба не особо нравилась. Программа первого курса медицинского университета напоминает возведение фундамента, но с тем отличием от реальной стройки, что архитектор и главный прораб плохо представляют, как будет выглядеть здание в итоге. Картину дополняли нудные, бубнящие под нос преподаватели в мрачных аудиториях, завешанных посеревшими от времени плакатами. Затасканные, уставшие от многочисленной зубрёжки и сессий учебники больше походили на манускрипты с печатями: «Министерство образования СССР. АГМА. Город».

С Ирой отношения портились по нарастающей. Мы начали встречаться ещё в школе. И так получилось, что в тот момент я стоял перед выбором: большой Санкт-Петербург или неизвестный мне Город, в который поступала моя девушка и ещё один хороший друг-одноклассник. Я выбрал Город. И — Иру. Думал, так будет правильно.

Ира была моей первой настоящей любовью, человеком, с которым я как порядочный мужчина уже планировал детей и смерть от старости в один день в окружении правнуков. Наши отношения напоминали работу электрика в необесточенном щитке: порою был контакт, но чаще искрило и било током — так, что хотелось всё бросить. Как показывает время, между близкими людьми общение строится на взаимном уважении, желании дарить, а не обладать, готовности уступать, а не сражаться по поводу и без. Конечно, мы всего этого не знали.

Из-за новых условий учёбы и самостоятельной жизни, а может, по иной причине, мы стали видеться реже. Мои предложения куда-то сходить или как-то провести время вместе всё чаще получали отказ, но хотелось верить, что это временные сложности.

В один из дней мы договорились о встрече после университета. Я быстро пришёл домой, собрался и пошёл на остановку. Закавыка была в том, что у меня имелись деньги только на билет в одну сторону. Решив, что до неё доеду на троллейбусе, а обратно займу на проезд, я зашагал к остановке. Но потом, как назло, закончились сигареты. И я принял решение: дойду до неё пешком. Купив пачку противного «Союз-Аполлон», выдвинулся в путь.

Шёл довольно бодро, пока не пошёл дождь. Северный холодный дождь с промозглым ветром. Я стал замерзать и порою переходил на лёгкий бег, чтобы согреться и ускорить свой путь. Наконец, грязный и промокший, я явился к своей возлюбленной. Ира встретила меня с недовольным лицом — по поводу моей задержки. Но предложила пройти.

— Ты раздевайся, но ненадолго. Мы с Наташей уходим через полчаса.

— Как это? Ты же сказала, что она уйдёт, а мы проведём вечер вместе!

— Ну вот планы поменялись. Так что так. Да и ты говорил, что будешь через двадцать минут, а пришёл через час. Мог бы позвонить, сказать, что задерживаешься.

— Офигеть, конечно. Я не могу позвонить, у меня минус на балансе. Слушай, а может, ты меня покормишь? — я учуял запах жареных котлет и ещё чего-то невероятно вкусного.

— Ой, ты знаешь, я не готовила. Это Наташина еда. Не буду же я у неё воровать.

— Хорошо. А есть восемь рублей на проезд?

— Да, держи. — мне в ладонь вытряхнули мелочь.

— А сигареты есть у вас? — от «Союза» уже крутило живот.

— Я посмотрю. У меня нет. Вот Наташины возьми, там как раз последняя, тонкая.

— Последнюю не беру. Пока.

Я вышел от неё в эту непогоду. Улица встретила меня насмешливо, плюясь в лицо косым дождём. Снова эта могильная сырость, которой Город встречал меня в первый день, напомнила: я всего лишь планктон в его хищной пасти. Троллейбус уже не ходил. Я побрёл домой, уже не бежал. На душе было скверно — так же, как во рту после «Союза».

Позже я понял (а может, только придумал себе оправдание), что Ира, наверное, надеялась: я не приду. Или приду и сам отстану. Ей было не нужно моё жалкое «я тебя люблю» без денег, без уверенности. Но тогда я просто тупо шёл под дождём и чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Больнее всего резали по сердцу воспоминания о первых свиданиях ещё в Североморске, о романтических прогулках вечерами в Севастополе. Самое главное — я понимал, что теряю её безвозвратно. Просто огонь у неё затух. Винить вроде не в чем, но ощущение ненужности обескураживало.

Ира, обладая яркой внешностью, пользовалась вниманием ребят третьего-четвёртого курса. Я изводил её своей ревностью, а взамен ничего предложить не мог. Узнав о каких-то слухах, я гордо решил, что простить её выше моих сил. Теперь уже не важно, правда это была или нет. Шансов на продолжение отношений не осталось.

После расставания я очень сильно переживал. Осваивать новый материал, особенно латынь и анатомию, стало гораздо сложнее. Постоянные мысли о ней крутились волчком и заводили внутреннюю пружину. Простым выходом казалось отвлечься в алкогольном тумане. И тогда я впервые осознанно купил водку не для компании, а для себя одного. Чтобы отключиться. Хотя бы на вечер.

Хорошо помню тот дождливый вечер. Я сидел в своей комнатухе. Из компании — «маленькая» бутылка водки «Поморская», упаковка хлебцев со вкусом зелени и пачка сигарет «Союз-Аполлон». Надо сказать, пить «горькую» с горя и брутально закусывать килькой из банки, периодически затягиваясь сигаретой, — это всё же удел киношных актёров. В реальности «душная» водка вызывала рвотный позыв, хлебцы прилипали к нёбу, от сигарет болела голова. Плюс в то время я переживал какое-то нереальное одиночество! Запоем слушал тогда «Дельфина», «Многоточие». Эти группы, казалось, пели о чём-то таком близком

У моих друзей-мурманчан была своя общажная жизнь, к которой я пока был непричастен. Местными друзьями из университета я тоже ещё не обзавёлся. Звонить было дорого и особо некому. Телевизор я не смотрел — я слушал соседский. Он был прислонён к розетке через стену в комнате. Самое смешное, что особый трепет вызывала реклама жвачки «Орбит». Привычная музыка и текст спонтанно формировали в голове образ дома, запах еды и ощущение уюта.

Время лечит. Спустя пару месяцев было уже не так больно. При инфаркте миокарда нарушается кровоснабжение определённого участка сердечной мышцы. Если вовремя не оказать пациенту помощь, направленную на восстановление кровотока, на этом месте, скорее всего, сформируется рубец. Сердце после этого само по себе тоже претерпевает изменения. В медицине есть даже такой термин — ремоделирование миокарда. В моём случае в рубец превратилась та часть меня, которая была связана с детской верой в любовь и преданность противоположного пола. А ремоделированию подвергся я сам.

Я стал пытаться отвлечься в суете кутежей и гулянок. Путь этот оказался весьма прост и приятен. Появилась тьма друзей, с кем можно было выпить и закусить. А случилось это так: как-то раз в коридоре общаги меня окликнул земляк из Мурманска — узнал и вспомнил по вступительным экзаменам. Сказал: «Заходи, свои». Я зашёл. И остался. Мурманчане приняли меня в свою общажную семью. Я начал дружить с ребятами, которые потом надолго остались в моей жизни. Часть из них потом куда-то пропали, но я искренне верю, что их жизнь сложилась достойно.

Общение с девушками вышло на другой уровень — когда количество превышает качество. Все попытки построить отношения заканчивались обычно на первой-второй неделе. Местные девушки после наших мурманских «зажигалок» реально казались какими-то отбитыми. Хочу обратить внимание: позже я поменял своё мнение. Просто это были домашние, правильные девочки, хорошо воспитанные, которые пришли в университет учиться. Отбитым, скорее, тогда был я.

А вот местные ребята — панки, рокеры — мне наоборот показались «своими в доску». Ходить по городу и петь между парами и лекциями «Пой, революция!», «Моя оборона» и прочее творчество Егора Летова было классно! Я всерьёз задумался о покупке «косухи» — короткой кожаной куртки с зауженной талией и молнией наискосок. Именно от этой косой «молнии», именуемой в молодёжном жаргоне «трактором», куртка и получила своё название. Она была непременным атрибутом субкультуры панков и рокеров. Я начал откладывать на неё деньги — вернее, планировал начать

Кстати, одним из таких панков был мой одногруппник Олег Селяков. Редкий разгильдяй, но парень неглупый и очень весёлый. Понятно, что с такими данными ему было недоучиться до диплома. Хорошо запомнил время, когда мы с ним и с Антоном Некрасовым, тоже из моей группы, ходили на перерыве кушать в «мэрскую» столовую. Так мы обзывали общепит в Администрации Города на площади Ленина. Отпускала еду там очень колоритная повариха советского типажа, которая бедным студентам старалась положить порции побольше и щедро поливала блюда маслом! Удивлял факт: в нашей студенческой столовой перекус в виде салата, беляша и морса обходился примерно в пятьдесят рублей. А там на эту сумму мы ели первое, потрясающие блины с маслом — и ещё оставалось на чай или какао. Видимо, заработок тружеников Администрации был ниже стипендии студентов

Что касается кулинарии, тут, мне казалось, ситуация была более-менее стабильная. Мамины наказы — «придёшь домой — свари макароны, приготовь себе гречу, пожарь картошки» — оказались весьма кстати. Приняв за месяц правила походов в магазин и научившись готовить примитивно съедобные блюда, я мог себя обслуживать. Хотя аппетит был не очень. И логично, что я, как большинство иногородних студентов, к концу первого семестра превратился в подобие скелета.

Особым праздником считалось попасть к кому-то на день рождения и там поесть как следует. Радовал любой вариант домашней еды и быта. Иногда заботливые родители именинника давали какие-то салаты или пирожки с собой — на «докорм». Вообще, вряд ли в этом вопросе мы сильно отличались от иных студентов нашей огромной страны.

Как ни крути, я пытался заполнить внутреннюю пустоту хоть какими-то постоянными отношениями. На курсе со мной училась очень яркая и харизматичная девушка. Назовём её Кариной. Жила она с родителями на одной из главных улиц Города, и родители её были непростыми: папа — кем-то в администрации, мама — кем-то в министерстве, или наоборот. И вот, почему-то Карина обратила на меня внимание.

Начался милый период записок и коротких сообщений на транслите.

Об этом стоит рассказать подробнее, уважаемый читатель. В те времена мобильной связью пользовались процентов семьдесят-восемьдесят студентов. Сейчас все аппараты — копии «яблок» или самсунгов, блестящие куски пластика, в которые безотрывно смотрят от мала до велика. Из телефона добывают погоду, рецепты, способы доведения девушки до кульминации, читают Оруэлла и следят за диетами. Пластиковый кирпичик подскажет дорогу, поможет купить билет в Сыктывкар и даже перевести туда деньги.

На заре мобильной телефонии не было ничего такого. Были игры, где квадратик бегает по экрану и ест другие квадратики. Интернет стоил полмесячной зарплаты за пять минут в WAP-сети. Общение шло через SMS. Писать на русском было дороже — в одно сообщение помещалось меньше слов, чем на транслите. Почему — загадка до сих пор. Фраза «что мы будем делать ночью?» могла выглядеть как «chto mi budem delat nochu?», а могла и как «4to mw 6udem delatЬ no4iu». Смысл порой искажался до противоположного. Скорость набора на этом тарабарском языке достигала машинистки со стажем. Клавиши были стёрты — никого не смущало. Дайте мне сейчас кнопочный телефон — через час руки всё вспомнят. На лекциях студенты умели набирать сообщения, не вынимая телефон из-под парты.

Но вернёмся к Карине. На тот момент у неё были непростые отношения с молодым человеком, и вроде бы всё шло к расставанию. Тут и появился я. А точнее — я и был всегда, но вне зоны её внимания. Как сейчас говорят, во «френдзоне». Наше общение сводилось к редким прогулкам по набережной и встречам в её подъезде. Территория ограничивалась тамбуром у входной двери панельной девятиэтажки. Я плохо понимал, встречаемся ли мы на самом деле. Совместных походов в кино не было — с моей стороны, надо признать, инициатива тоже нулевая. Я и не рассчитывал на большее, чем поцелуй у двери.

Таким общением я не дорожил. В какой-то день я просто сказал, что у меня появилась другая. Зачем — не помню. Наверное, мне казалось, что именно так и надо расставаться с девушками. Я брал отношения как одежду в магазине: «Ну раз все носят, то и я такого фасона буду носить». И хотя каждая из девушек была по-своему чудесной, я ещё в самом начале знал, что это «мой типаж». Правда, внутри оставалось пусто. Карина исчезла так же внезапно, как и появилась. Я даже не расстроился — скорее удивился собственной холодности.