Пять пепельных троп

Глухово

ГЛАВА 1. ДОРОГА В НИКУДА

Тьма приходит не тогда, когда гаснет свет. Она приходит, когда ты понимаешь, что свет больше никогда не зажжется.

Дорога до Глухово заняла у Артёма почти восемь часов, и с каждым километром ему казалось, что он едет не на север, а в прошлое.

Сначала пропала связь. Телефон на держателе, прикрепленном к лобовому стеклу старенького «Соляриса», мигнул последней палочкой сети и превратился в бесполезный кусок пластика с калькулятором. Затем закончились нормальные заправки. Вместо ярких вывесок с хот-догами и кофе появились ржавые будки с одинокими мужиками в ватниках, которые заправляли бензин вручную, глядя на московские номера так, будто Артём прилетел с Марса.

И, наконец, закончились люди.

Трасса сузилась до одной полосы, зажатой между двумя стенами хмурого, черного леса. Ели стояли так плотно, что снег ложился только на верхушки, а под кронами царил вечный, сырой полумрак.

— Твою мать, — пробормотал Артём, вглядываясь в карту, распечатанную на принтере. Чернила на сгибе, где должно было находиться Глухово, расплылись в серое пятно.

Наследство. Смешно. Ему, тридцатичетырехлетнему неудачнику, который уже месяц как сидел на мели и договаривался с коллекторами об отсрочке, вдруг сваливается на голову дом. Да не просто дом, а целое поместье, судя по документам. Двоюродный дядя Семён, о существовании которого Артём узнал из письма нотариуса, оставил ему «деревянное строение с прилегающим участком и библиотекой».

«Библиотека» — это слово и зацепило. Артём мысленно прикинул, сколько могут стоить старые книги, если это действительно антиквариат. Возможно, дядюшка был коллекционером. Возможно, удастся сорвать куш и закрыть долги.

Но сейчас, глядя на этот бесконечный серый снег и молчаливые деревья, Артём понимал, что цена этого «куша» может оказаться слишком высокой.

Дорога сделала крутой поворот, и машину занесло. Задние колеса завизжали по ледяной колее. Артём выругался, выравнивая руль. Сердце бухнуло в груди.

В свете фар, метрах в двадцати, стояло нечто.

Артём ударил по тормозам. Ремень врезался в грудь.

Это был лось? Нет. Слишком высокий. Оно стояло на обочине, возвышаясь над сугробом. Силуэт напоминал человека, но человек не может быть таким длинным. В свете фар Артём успел разглядеть только темную, костлявую фигуру, которая не убегала, а просто стояла, слегка покачиваясь, будто водоросль под водой.

А потом оно шагнуло в лес.

Не побежало. Именно шагнуло, плавно и бесшумно, растворившись в черноте стволов.

Артём еще минуту сидел, вцепившись в руль, слушая стук собственного сердца. Печка дула теплым воздухом в лицо, но его бил озноб.

— Показалось, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо и неубедительно. — Свайный столб. Или коряга.

Он тронулся с места. Машина, кашлянув, поехала дальше.

Вскоре деревья расступились, и Артём увидел поселок.

Он оказался меньше, чем Артём ожидал. Два десятка домов, утопающих в сугробах по самые окна, пара заброшенных пилорам, уродливый остов бывшего клуба с выбитыми окнами и небольшое кирпичное здание администрации с облупившимся гербом. Над единственной улицей висели провода, провисшие под тяжестью снега. Где-то вдалеке, за черной полосой леса, угадывалась гладь озера. Артём остановил машину у покосившегося указателя. Надпись на нем почти стерлась, но можно было разобрать:

«ГЛУХОВО. Основано в 1831 г.»

И ниже, свежей белой краской, неровным почерком кто-то дописал:

«УЕЗЖАЙ, ПОКА ЖИВ».

Артём усмехнулся. Детские шалости. Хотя какие, к черту, дети в этой дыре?

Он нашел нужный дом на другом конце поселка. Он стоял на отшибе, у самой кромки леса. Артём ожидал увидеть развалюху, но реальность превзошла ожидания. Дом был огромен. Двухэтажный, из почерневших от времени бревен, с высокой крышей и мансардой. Окна были закрыты ставнями, что придавало дому вид слепца. Единственное, что портило картину сурового величия — это свежие, наколоченные крест-накрест доски на входной двери и ярко-оранжевые бирки МЧС на воротах.

«Дом С. К. Вяземского. Объект N 7. НЕ ВСКРЫВАТЬ».

Артём вышел из машины. Морозный воздух обжег легкие. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Ни лая собак, ни крика птиц. Только снег, скрипящий под ботинками, и его собственное дыхание, вырывающееся клубами пара.

Он подошел к калитке. Петли заржавели. Сорвав веревку, он вошел во двор.

Здесь было холоднее. Заметно холоднее, чем на дороге. Дом нависал, как гигантский улей. Артём поднял глаза к окнам второго этажа и вздрогнул: ему показалось, что за мутным стеклом промелькнула тень.

— Разум играет злые шутки с уставшими людьми, — прошептал он, повторяя фразу своего психотерапевта, к которому ходил после увольнения.

Он обошел дом вокруг. Задняя стена. Одна из ставен оказалась сорвана. Окно чернело, как открытый рот. Артём сунул руку под пальто, нащупал в кармане перочинный нож. Глупо, конечно. Но так было спокойнее.

Внутри дома было темно и пахло пылью, смешанной с чем-то сладковатым, приторным, похожим на запах гниющего дерева. Артём включил фонарик на телефоне. Луч вырвал из мрака кусок комнаты: старинный буфет, стол, накрытый клеенкой, и... целую стену книжных полок.

Книги. Их были сотни. Они стояли ровными рядами, не тронутые молью и сыростью. Артём подошел ближе. Это были не бульварные романы. Толстые фолианты в кожаных переплетах, с выцветшими золотыми тиснениями на неизвестных языках. На некоторых были замки.

Он провел пальцем по корешку одной из книг. «De Vermis Mysteriis». Странное название. Книга была тяжелой и очень холодной.

В этот момент он услышал звук.

Скрип. Медленный, протяжный, похожий на шаг по половицам.

Звук шел сверху.

С потолка на пол, прямо перед ногами Артёма, упала маленькая струйка пыли. Он замер. В доме явно кто-то был.

— Эй! — крикнул он, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Здесь есть кто живой?

Тишина.

А затем — легкий, почти неуловимый детский смех. Он раздался не сверху и не снизу, а будто бы прямо внутри его головы, между ушей.

Артём резко обернулся, выставив нож. Луч фонаря заметался по стенам. Никого.

Смех оборвался.

Сквозняк, подумал Артём. И старые трубы. В таких домах все звучит иначе.

Он не хотел здесь находиться. Инстинкт, древний, как само человечество, кричал: «Беги». Но вместо этого Артём сделал шаг к лестнице, ведущей наверх.

Деревянные ступени застонали под его весом. Он поднимался медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Наверху оказался длинный коридор с тремя дверями. Две были заколочены, третья приоткрыта.

Он толкнул ее.

В комнате стояла детская кровать. Старая, железная, с панцирной сеткой. На подушке, аккуратно сложенная, лежала старая фотография.

Артём подошел и поднял ее. Снимок был черно-белый, потрескавшийся. На нем был изображен мужчина с длинной бородой и странными, слишком большими глазами, а рядом с ним — мальчик лет семи. Артём вгляделся в лицо мальчика и почувствовал, как желудок сжался в ледяной ком.

У мальчика не было зрачков. Только белые, закатанные белки.

И он улыбался.

Вдруг на Артёма, из темноты дверного проема, посмотрели две пары таких же белых, светящихся в темноте глаз.

Есть места, где время не течет — оно гниет.

Артём не помнил, как выскочил из дома.

Сознание зафиксировало только белый снег, обжигающий лицо, и резкий, колючий воздух, который рвал легкие. Он бежал, спотыкаясь, проваливаясь по колено в сугробы, пока не оказался у машины. Руки тряслись так, что он дважды ронял ключи, матерясь сквозь зубы. Только когда двери заблокировались с мягким щелчком, а печка загудела, выплевывая теплый воздух, Артём позволил себе выдохнуть.

В зеркале заднего вида дом стоял неподвижно. Слепые окна. Черные бревна. Никакого движения.

— Там никого не было, — произнес он вслух, и собственный голос показался ему чужим. — Просто сквозняк. Просто тени. Просто...

Он не договорил. Потому что знал: то, что он видел на фотографии, не было игрой света.

Мальчик с белыми глазами смотрел на него из-за двери.

Артём с силой провел ладонями по лицу, пытаясь стереть липкое ощущение чужого присутствия. Сколько он просидел в машине — пять минут или полчаса? Телефон показывал 16:47. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая снег в болезненно-розовый цвет. Скоро стемнеет. А он сидит в машине на краю мертвого поселка, и у него нет ни еды, ни воды, ни нормальной связи.

Нужно было найти людей.

Артём завел двигатель и медленно поехал по единственной улице. Свет в окнах горел только в двух домах. Остальные — темные провалы, заколоченные крест-накрест. Поселок умирал, и умирал давно.

Первый жилой дом выглядел более-менее обитаемым: расчищенная дорожка, свежие следы валенок на снегу, дым из трубы. Артём остановился, вышел и постучал в калитку.

Тишина.

Он постучал громче.

Где-то за дверью послышалось шарканье. Потом скрип, и в щели мелькнул чей-то глаз.

— Чего надо? — голос был старческий, надтреснутый, но не враждебный. Скорее усталый.

— Я по поводу наследства, — Артём попытался придать голосу уверенность. — Дом Вяземского. Я его племянник.

За дверью помолчали. Потом щелкнул замок, и на пороге появился старик.

Ему было лет семьдесят, не меньше. Маленький, сухой, как осенний лист, с глубокими морщинами, изрезавшими лицо, и редкой седой бородой. Но глаза — живые, цепкие, смотрели на Артёма с такой проницательностью, что ему стало не по себе.

— Значит, племянник, — старик усмехнулся, обнажив желтые зубы. — А я уж думал, не приедет никто. Заходи.

Внутри было тепло и пахло сушеными травами. Артём огляделся: старинная русская печь, занимавшая треть комнаты, на стенах — пучки зверобоя и полыни, в углу — иконы, темные от времени. На столе — керосиновая лампа и раскрытая книга с пожелтевшими страницами.

— Игнат Ефимович, — представился старик, не подавая руки. — Местный... скажем так, смотритель.

— Артём Савельев. — Он почувствовал себя неловко. — Из Москвы.

— Знаю, откуда. По номерам видать, — Игнат прошел к столу, сел на лавку, кивнул на табурет. — Садись, гостем будешь.

Артём сел. Молчание затягивалось. Старик смотрел на него, не мигая, будто взвешивал.

— Ты уже был в доме, — произнес он наконец. Это был не вопрос.

— Был.

— И что видел?

Артём хотел соврать. Сказать, что ничего, просто осмотрел и ушел. Но слова застряли в горле.

— Фотографию, — сказал он. — И... мне показалось, что я там не один.

Игнат медленно кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Плохо, что ты туда полез, — сказал он. — Дом этот не любит, когда в него лезут без спросу.

— Дом? — Артём невесело усмехнулся. — Вы говорите так, будто он живой.

Старик поднял на него глаза, и Артём увидел в них нечто такое, от чего все веселье мгновенно испарилось.

— А ты думаешь, нет? — спросил Игнат тихо. — Дом — это только скорлупа. Оболочка. Под ним, в земле, лежит то, что спало сотни лет. А дом — он как крышка на кастрюле. Не дает этому... выйти.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Что за чушь? — он встал. — Если это такой портал в ад, почему вы здесь живете? Почему не уехали?

Игнат не ответил сразу. Он встал, подошел к окну и долго смотрел на темнеющую улицу.

— Потому что я — свидетель, — произнес он наконец. — Сторож. В каждой такой дыре должен быть кто-то, кто помнит. Кто знает, как не разбудить то, что внизу.

Он повернулся к Артёму.

— Твой дядька, Семён, тоже был сторожем. Только он свой пост бросил. Сорвался. Начал копать то, что копать не следовало. — Игнат помолчал. — Когда его нашли, он сидел посреди комнаты и рвал книги. Просто сидел и рвал страницы, одну за другой, часами. Пальцы в кровь. А на вопрос, зачем он это делает, ответил: «Оно уже прочитало».

В комнате повисла тяжелая тишина. Где-то в печке треснуло полено, и Артём вздрогнул.

— И где он сейчас? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— В областной психушке, — Игнат развел руками. — Если еще жив. Три года как увезли. Все кричал, что из озера выходят люди с черными лицами.

Артём вспомнил темную фигуру на обочине. Высокую, покачивающуюся, как водоросль. Он сглотнул.

— Послушайте, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, — я сюда не за мистикой приехал. Мне нужно продать дом. И если вы знаете, что там происходит, может, поможете мне не сойти с ума, пока я здесь?

Игнат усмехнулся, но глаза его остались серьезными.

— Уже поздно, парень. Ты вошел внутрь. Это как зайти в клетку к голодному тигру — можно еще выйти, но запах твой он запомнил.

Старик подошел к столу, выдвинул ящик и достал маленький холщовый мешочек.

— Вот, — сказал он, протягивая его Артёму. — Соль. Четверговая. Не спрашивай, где взял. Будешь спать — насыпь под порог. И под подушку положи.

Артём хотел отказаться, но рука сама потянулась к мешочку.

— Я не собираюсь здесь ночевать, — сказал он.

— А куда ты поедешь? — спросил Игнат. — Трассу до утра не открыть. Снегопад к ночи будет — завалит все. Твоя легковушка и до поворота не дойдет.

Это было правдой. За окном уже начинал сыпать мелкий, сухой снег, колючий, как песок.

— У меня есть комната, — неожиданно предложил старик. — Тесная, но теплая. Переночуешь здесь. А завтра подумаем, что с домом делать.

Артём хотел ответить, но в этот момент его взгляд упал на раскрытую книгу, лежавшую на столе. Он не знал языка, но одна фраза, написанная на полях карандашом, была на русском. Почерк был неровный, с наклоном влево, будто писавший спешил или боялся.

*«Оно не спит. Оно ждет, когда его позовут по имени. Имя его — ***»

Последнее слово было зачеркнуто так сильно, что бумага порвалась.

Игнат резко захлопнул книгу.

— Не смотри туда, — сказал он глухо. — Не сейчас.

ВСТАВКА ИЗ ДНЕВНИКА С. К. ВЯЗЕМСКОГО (запись 17)

«Они приходили снова. Я слышал, как они царапались в стены. Не снаружи — изнутри. Как будто дом сам переваривает их, и они просят выпустить наружу. Я нашел щель в подполе. Там пахнет мокрой землей и еще чем-то... сладким, как падаль. Я забил ее досками, но к утру доски прогнили. Гниль была черная, с белыми прожилками. Я никогда не видел такой. Она шевелилась. Жена сказала, что нам надо уехать. Я сказал, что не могу. Я сторож. Я дал слово. Но я не помню, кому я его дал. Помню только, что где-то там, внизу, лежит дверь. И дверь эта не должна открыться. Кто-то должен остаться. Кто-то должен...»

(Далее текст обрывается на середине предложения, переходя в неразборчивые каракули)

Артём лежал в маленькой комнате на жесткой лежанке и смотрел в потолок.

Соль он, конечно, насыпал. Чувствуя себя полным идиотом, но насыпал. И под порог, и под подушку. Теперь эта соль хрустела под простыней при каждом движении, напоминая ему, как низко он пал. Верить в бабкины сказки.

За окном выл ветер. Ставни постукивали. Где-то далеко, на грани слышимости, скрипело дерево — будто что-то большое ходило по поселку, переступая с бревна на бревно.

Артём закрыл глаза.

И почти сразу услышал.

«Артёёём...»

Голос был тонкий, детский, и доносился он не снаружи, а откуда-то из-под пола.

«Артёёём... посмотри на меня...»

Он не открывал глаза. Он сжал зубы и накрыл голову подушкой. Сердце колотилось где-то в горле.

А потом он почувствовал запах. Сладковатый, тошнотворный, запах гниющего дерева и мокрой земли.

И чье-то дыхание у самого уха.

ГЛАВА 3. ЧУЖИЕ СНЫ

Сон — это дверь, которую мы закрываем за собой каждую ночь. Страшно не то, что кто-то может войти. Страшно то, что дверь может исчезнуть.

Артём не спал до рассвета.

Он лежал, слушая, как ветер скребется в окно, как дом Игната поскрипывает и стонет под порывами метели, и пытался убедить себя, что дыхание у уха было сном. Просто сном. Гипнагогической галлюцинацией, вызванной стрессом, усталостью и разговорами о проклятых домах.

Но запах...

Запах гниющего дерева остался в ноздрях до самого утра.

Когда серый рассвет просочился сквозь заиндевевшее окно, Артём поднялся. Тело ныло, голова была тяжелой, будто он не спал неделю. Соль под подушкой сбилась в комок, смешавшись с потом.

В кухне уже гремел посудой Игнат. Старик выглядел так, будто встал задолго до рассвета, а может, и вовсе не ложился.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Каша, чай. Больше ничего нет.

Артём молча сел за стол. Есть не хотелось, но он заставил себя проглотить несколько ложек пресной овсянки. Игнат сел напротив, положив перед собой морщинистые руки.

— Ночью к тебе приходил кто, — произнес он. Снова не вопрос.

Артём отложил ложку.

— Голос, — сказал он. — Детский. Из-под пола. И дышало что-то. Прямо над ухом.

Игнат медленно кивнул:

— Это оно. Началось.

— Что «это»?

— Ты ему понравился, — старик говорил спокойно, будто о погоде. — Когда оно зовет по имени — значит, отметило. Теперь будет ходить за тобой. Везде, где бы ты ни был.

Артём провел рукой по лицу. Щетина кололась.

— Мне нужно уехать, — сказал он. — Сегодня же.

— Дорога не расчищена, — пожал плечами Игнат. — Трактор из района придет не раньше завтрашнего полудня. Если вообще придет. За последний год тут такое творится, что и коммунальщики боятся ездить.

— Что творится?

Старик поднялся, подошел к окну. За стеклом — белая стена снега. Метель утихла, но небо оставалось тяжелым, свинцовым.

— Люди болеют, — сказал он. — Не простудой. Не гриппом. У них сны. Одинаковые. Всем снится, как они идут к озеру, ложатся на лед и смотрят вниз, в темную воду. А там — лица. Много лиц. Они прижимаются ко льду изнутри и улыбаются.

Артём почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику.

— Люди здесь и так странные, — продолжил Игнат. — Но этой зимой стало хуже. Миронов, почтальон, третьего дня ломом соседу голову пробил. Говорит, тот ему шептал что-то на ухо по ночам. А сосед в больнице скончался. Не от раны — от ужаса. Врачи сказали, сердце не выдержало.

— А вы? — спросил Артём. — Почему вы не болеете?

Игнат обернулся. В глазах его мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

— А кто тебе сказал, что не болею? — он поднял рукав рубахи.

На худом предплечье старика, от запястья до локтя, тянулись длинные белые шрамы. Свежие, поверх старых. Слишком ровные, слишком методичные.

— Боль не дает спать, — сказал Игнат. — Пока болит — оно не может войти. Я так и держусь. Тридцать лет уже.

Артём отвернулся. Ему вдруг стало душно. Захотелось на воздух, подальше от этого дома, от этих шрамов, от этих разговоров.

— Мне нужно идти, — сказал он, вставая. — В дом. Дядин дом. Мне нужно найти документы. Понять, что делать с имуществом.

— Сходи, — тихо сказал Игнат. — Только не поднимайся наверх. И не трогай книги. Особенно те, что с замками.

— Почему?

— Потому что там, где закрыто, — старик помолчал, — там не для нас.

Поселок днем выглядел еще более мертвым, чем ночью.

Артём шел по расчищенной тропинке, утопая в снегу по щиколотку. Дома стояли серые, молчаливые. Ветер гнал по улице сухую снежную крупу. Ни одной живой души. Даже ворон не было видно, а ведь в такую погоду они обычно кружат над поселками в поисках падали.

У одного из домов Артём заметил странное: все окна были замазаны изнутри какой-то темной жижей. Похоже на деготь или смолу. На двери — свежий замок снаружи. Кто-то запер людей внутри? Или наоборот — запер то, что внутри?

Он ускорил шаг.

Дом дяди встретил его прежним молчанием. Снег во дворе был нетронут, но Артём заметил кое-что, от чего внутри все оборвалось.

Следы.

Они от калитки к крыльцу. Не вчерашние. Свежие. Маленькие, босые. Детские.

И заканчивались они прямо у входной двери.

А на двери, поверх старых досок, была нацарапана кривая надпись:

«ЗАХОДИ. Я СОСКУЧИЛОСЬ»

Артём отступил на шаг. Рот пересох. Он огляделся — никого. Только тишина, ватная, давящая на уши.

— Это розыгрыш, — прошептал он. — Кто-то решил напугать приезжего.

Но внутренний голос, тот самый, что звучит, когда разум отключает защитные механизмы, ответил: «Детские босые следы на снегу в минус двадцать? Какой розыгрыш, дурак?»

Он все равно вошел.

Но не через главную дверь. Через заднее окно, которое вчера оставил открытым. Внутри было холодно, но не так, как снаружи. Пахло той же сладковатой гнилью, что и ночью.

Артём включил фонарик и двинулся по первому этажу. Он искал кабинет. Должен быть кабинет. У такого человека, как дядя Семён — коллекционера, затворника, сумасшедшего — обязательно было место, где он работал.

Кабинет нашелся за кухней, в дальнем углу.

Это была небольшая комната с одним заколоченным окном. Вдоль стен — стеллажи с папками, карты, разложенные на столе, груда исписанных тетрадей. Артём подошел ближе.

На столе лежала большая карта местности. Топографическая. Он узнал очертания озера, поселок, лесной массив. И вся карта была испещрена пометками. Кружочки, стрелки, вопросительные знаки. Но главное — красным карандашом было обведено несколько точек на льду озера.

Пять точек. Они образовывали почти идеальную пентаграмму.

А в центре — шестая точка, зачеркнутая так, что бумага порвалась.

Артём провел пальцем по этим пометкам. Руки дрожали. Он вспомнил вчерашнюю фигуру на дороге. Она появилась как раз со стороны озера.

Внезапно сзади послышался шорох.

Артём резко обернулся, выхватив нож. Луч фонаря метнулся по стенам. Никого. Только на полу, в пыли, лежала раскрытая тетрадь. Он готов был поклясться, что минуту назад ее здесь не было.

Он медленно подошел, наклонился.

Страница была исписана тем же неровным почерком, что и дневник.

«Они ходят кругами. Каждую ночь. Лед помнит их шаги. Если встать в центр и посмотреть вниз, можно увидеть дверь. Но нельзя смотреть долго. Потому что дверь откроется. И тогда уже ты увидишь нас. И мы улыбнемся тебе из глубины».

Ниже приписка, свежая, сделанная, кажется, совсем недавно:

«Ты зря приехал, Артём».

Пол под ногами Артёма дрогнул.

Едва заметно. Будто кто-то огромный пошевелился под домом.

И в этот момент он услышал, как наверху, на втором этаже, скрипнула дверь. Медленно. Протяжно. Будто кто-то открывал ее изнутри.

ВСТАВКА ИЗ ДНЕВНИКА С. К. ВЯЗЕМСКОГО (запись 23)

«Я слышал сегодня, как она пела. Голос шел из колодца, что за огородом. Колодец я завалил еще в прошлом году, но голос пробивался сквозь доски. Она пела о том, что под землей есть город. Белый город с высокими башнями. И что в этом городе никто не спит. И что она ждет меня. Жена говорит, что у нас нет колодца. Что мне все снится. Но я знаю — она просто боится. Боится, что я найду вход. А я его найду. Потому что должен. Потому что иначе оно придет само. И заберет всех. Не только меня. Всех».

(Запись обрывается. Далее — несколько страниц заполнены одним и тем же словом: «ГЛУБЖЕ». Написано с нарастающим нажимом, последняя строка продавила бумагу насквозь).

Артём не стал подниматься наверх.

Он выскочил через то же окно, чувствуя, как паника, словно ледяная вода, поднимается от живота к груди. Он бежал до самой машины, не оглядываясь. И всю дорогу, пока он бежал, ему казалось, что за ним из темных окон дома наблюдают. Не одни глаза. Сотни.