Непростые дети. Каменные стены II. Тонкие места

Глава 1. Это не ловушка

«Привилегия – это всегда ответственность в красивой упаковке» – Фридрих Ницше

Кафедра встретила их запахом, который за лето не изменился ни на йоту: мокрая шерсть и свежий кофе из автомата. Тая, войдя в старое крыло, поймала себя на том, что вдыхает этот аромат с удовольствием, как вдыхают запах любимой выпечки. Год назад коридор с истёртыми плитами считал её шаги, как считают шаги чужаков; теперь плиты под ногами молчали по-свойски, и даже портреты в тёмных рамах смотрели со стен без прежнего неодобрения – признавали за свою.

Изменилось и другое, менее очевидное: год назад она входила в этот коридор, стиснув кулаки в карманах, чтобы не задеть ладонью стену, а сегодня провела пальцами по камню между двумя рамами случайно, мимоходом, как проводят по перилам собственной лестницы. Камень отозвался вполголоса, ровным глубоким гулом, в котором больше не было ничего страшного. Она убрала руку только потому, что пора было садиться. Вот это и есть привычка, подумала Тая, и мысль оказалась не такой уютной, как обещала.

Автомат в конце коридора мигал лампочкой и не выдавал ничего, как и в июне. Таня постучала по нему костяшкой, уважительно, как стучат по барометру.

– Так и не починили за целое лето. Кафедра, изучающая запредельное, за три месяца не смогла победить кофейный автомат.

– Может, это эксперимент, – сказала Тая и отобрала у сестры монету, которую та уже нацелила в щель.

– Тогда я в контрольной группе. Мне не досталось кофе, я разочарована и требую сатисфакции.

Аудитория наполнялась звуками второго курса: стучали сиденья, шуршали куртки, кто-то рассказывал про лето сразу троим, и все трое слушали вполуха, готовя собственный рассказ. Тая заняла привычное место у стены, Таня села рядом, и они, не сговариваясь, оглядели зал, быстро и по-домашнему, пересчитывая своих однокурсников.

Однокурсников оказалось меньше.

Два места пустовали. Не так, как пустуют места опаздывающих, с брошенной курткой, с соседом, присматривающим за сумкой, а окончательно и бесповоротно, как места, которые оставили навсегда. В третьем ряду, у прохода, весь первый курс на этом месте сидел швед, конспектировавший так старательно, что ломал грифели: он подтачивал карандаш перочинным ножом прямо на лекции, стружка сыпалась ему на колени, и он потом виновато отряхивал её, будто это его личный недостаток. Правее и выше обычно сидела девушка из Манчестера, задававшая ровно один вопрос за лекцию, всегда по существу, сам вопрос обычно приходился на ту минуту, когда все уже теряли нить повествования, за что ей все были благодарны. Не вернулись после лета. Без объяснений, без прощальных писем, просто растворились, как последние теплые дни августа. Без предупреждения уступив место чужой, холодной осени.

– Ты знала? – тихо спросила Тая.

Таня покачала головой. Она смотрела на пустые места, чуть наклонив голову, как прислушиваются к комнате, из которой вынесли мебель, и Тая заметила, как сестра развела и снова свела ладони, будто проверяя, тёплые ли: этот жест означал, что сейчас она прислущивается не только ушами.

– Даже эха нет. Знаешь, как бывает: человек ушёл, а его место ещё неделю звучит, будто кто-то встал и вышел на минуту. А тут ровно, гладко, ни следа. Значит, решили давно, ещё весной. Просто досидели до звонка и ушли в собственную жизнь.

Со стороны всё ясно, подумала Тая. Это они и увидели.

– Как думаешь, им стало скучно или появилась причина уйти?

– Мне за них не думается, в ответ тишина. Возможно это хуже, – сказала Таня и потёрла висок, где начинало давить.

Тая посмотрела на пустое место в третьем ряду, потом на свою тетрадь с ещё не подписанной обложкой, и на секунду увидела эту аудиторию в следующем сентябре, откуда-то сверху и со стороны: два пустых места у стены, чья-то куртка, чей-то стаканчик, и кто-то новый оглядывает зал, а её и Тани в этой аудитории уже нет. Картинка пришла и ушла сама, без холода в пальцах, без стеклянного провала, обычная человеческая мысль. Тая сдвинула локоть на пару сантиметров, пока не коснулась локтя сестры, и держала так, пока не согрелось место соприкосновения.

Искал вошёл, положил портфель, оглядел аудиторию, и его взгляд задержался на пустых местах ровно на секунду дольше, чем на занятых. Он не сказал ничего: не отметил, не пошутил, не предложил вспомнить отсутствующих добрым словом. Секунда прошла, и он открыл лекцию так, словно зал был полон. Но Тая эту секунду заметила и поняла её без перевода. Кафедра не удерживала: здесь не клялись в верности, тихо входили и тихо уходили, а дверь, в которую они с Таней когда-то боялись войти, точно так же не запиралась и на выход. Честное место, подумала Тая. И от этой честности пустые места выглядели не потерей, а напоминанием: каждый сентябрь ты делаешь выбор заново, и никто не спросит, почему тебя здесь больше нет.

Вместо приветствия он сказал:

– Второй курс отличается от первого одним. В прошлом году я рассказывал вам, что думали другие. В этом году меня будет интересовать, что думаете вы. Это значительно менее комфортно. Начнём.

По залу прошло короткое движение, как проходит цепной импульс по вагонам, когда поезд трогается. Повинуясь этому общему толчку, Таня наклонилась к сестре и сказала уголком рта, глядя строго вперёд:

– Из всех известных мне способов сказать «расслабиться не удастся» этот самый вежливый, – шепнула Таня.

– Он ещё и честно предупредил, – отозвалась сестра, открывая чистую тетрадь.

– Вот это и обидно, – Таня едва заметно фыркнула и уткнулась в конспект.

Искал написал на доске одну строку, крупно, с нажимом, от которого крошился мел: «Как вверху, так и внизу; как внутри, так и снаружи». Потом отряхнул пальцы от мела и повернулся к залу.

– Второй принцип «Кибалиона», Закон Соответствия. У него репутация самой красивой фразы герметизма и самого затасканного эпиграфа. Её пишут на открытках. Её произносят люди, которые не смогли бы объяснить её и под страхом смерти. Поэтому договоримся сразу: сегодня мы снимаем с этой формулы упаковку. О тайном догадывайтесь по явному. Другого не дано́.

Говорил он медленно, подбирая слова так, как хирург подбирает инструмент – единственный нужный из целого лотка, и от этой медлительности лекция словно густела.

– Мир снаружи всегда зеркало того, что внутри. Это не метафора и не утешение. Это рабочий принцип – он безотказен, и в этом легко убедиться. К сожалению для скептиков и к ещё большему сожалению для энтузиастов, потому что и тем и другим он не льстит.

– Посмотрите на свои комнаты, – Искал сделал короткую паузу, и в тишине аудитории этот призыв прозвучал почти неприлично, словно он заставлял всех прилюдно вывернуть карманы. – На хаос на рабочих столах, на сломанные вещи, которые вы третий месяц обещаете себе выбросить или починить. На башни из немытых чашек. Вы думаете, это просто лень или нехватка времени? Нет. Это топография вашего ума в данный конкретный момент. Внутренний раздрай, который не помещается в черепной коробке и выплескивается наружу, материализуясь в хлам.

Он повернулся к доске, но писать не стал, лишь коснулся пальцами меловой пыли.

– Или ваши затяжные, изнуряющие конфликты. Когда вам кажется, что мир состоит исключительно из дураков, хамов и предателей, которые сговорились усложнить вам жизнь. Закон Соответствия безжалостен: внешнее окружение лишь манифестирует вашу собственную глубинную агрессию или страх, который вы так тщательно прячете от самих себя. Вы транслируете в пространство напряжение – пространство возвращает вам удар. Вы не жертвы обстоятельств, вы их соавторы.

Искал прошёл вдоль доски, задев рукавом мел, но не заметил белой полосы, появившейся на его локте.

– Заметьте: закон не говорит о вине, он говорит о соответствии. Мир вокруг и мир внутри – это текст и рука, которая его написала. Изучая одно, вы неизбежно узнаёте другое. Вопрос лишь в том, с какой стороны вам удобнее начинать чтение.

– Самая большая ошибка – думать, будто масштаб имеет значение, – Искал чуть наклонил голову, глядя куда-то поверх студенческих макушек. – Закон Соответствия стирает понятия «большого» и «малого». Пять тысяч лет, застывших в граните древнего мегалита где-нибудь на краю земли, и пятьдесят лет человеческой жизни внутри вашего сознания – это геометрически равные величины. Огромная цивилизация гибнет по тем же законам, по которым распадается личность одного-единственного человека. Внешний космос и внутренний хаос – два зеркала, поставленные друг напротив друга. Они бесконечно отражают одну и ту же пустоту или один и тот же свет, и вы никогда не определите, какое из них было первоисточником.

Кто-то на задних рядах хмыкнул, негромко, но достаточно, чтобы это все услышали. Искал не обернулся и продолжил.

– Скептическое хмыканье принято к сведению, более того, приветствуется. Но вынужден предупредить: этот закон особенно неприятен именно для скептиков. Он не требует веры. Он требует наблюдательности, а наблюдательность, в отличие от веры, проверяема, и оспорить результат гораздо труднее.

Таня рядом чуть повела плечом, Тая, не поворачивая головы, поняла почему: аудитория изменила свой звук. За год у сестры выработались для этого свои рабочие слова, вроде «сегодня гудят» и «сегодня плоско», и сейчас, судя по тому, как она положила обе ладони плашмя на тетрадь и потёрла переносицу, гудело. Тая знала эту последовательность наизусть: сначала ладони, потом переносица, потом Таня начинает дышать чуть глубже, чем обычно, делая вид, что просто устала. Она не глядя локтем подвинула сестре свою бутылку с водой, Таня, тоже не глядя, локоть перехватила и на секунду сжала.

Студенты записывали. Кто-то скептически поджимал губы, уже привычно, по-домашнему, как поджимают губы на шутки старого родственника. Тая слушала, положив руки на тетрадь, и испытывала странное ощущение, которого не было в прошлом году ни на одной лекции: ей не открывали новое, ей помогали вспомнить. Она знала это соответствие на ощупь. Знала по мартовской библиотеке, после которой мир три дня был серым изнутри, и чай тогда казался тёплой водой, и лица людей на улице все были похожи на одно лицо. Знала по Оркни, где камень показал ей: пять тысяч лет снаружи и вся её жизнь внутри, и оба масштаба отражались друг в друге, как два зеркала в парикмахерской.

Эти мысли отозвались под ложечкой странной пустотой – так ухает вниз сердце, когда лифт трогается слишком резко. Если закон работает в обе стороны, то он работает и в ту, о которой на лекции не сказали: значит, всё, что снаружи с ней происходило, было и её собственным делом тоже.

И серая мартовская неделя. И то, как тело реагировало на ложь: Тая вспомнила, как перед каждым сложным разговором с отчимом у неё каменели плечи и перехватывало горло, будто физический зажим пытался удержать внутри слова, которые нельзя было произносить. Тело просто переводило её страх на понятный соматический язык, выстраивая внутреннюю баррикаду, которая со стороны выглядела как сутулость и вечная простуда.

И то, как в детстве от неё отсаживались за партой. Теперь она видела это иначе: не её отвергали – это она сама, сжавшись в комок, транслировала в класс такую ледяную, звенящую просьбу оставить её в покое, что другие дети просто подчинялись этому невидимому приказу. И то, что было до парты, до Москвы, до всего, о чём она не думала уже много лет и о чём помнила главным образом по запаху казённого мыла. Дверь туда приоткрылась сама, без спроса. Но Тая не дала ей распахнуться: аккуратно, почти вежливо придержала ладонью и записала на следующей строке новую фразу Искала. Ровным почерком, без единой помарки.

Они с Таней прожили в этом законе всю жизнь, как живут в доме, не зная его адреса. Теперь им называли адрес, отчего дом стал и понятнее, и холоднее одновременно.

Таня на полях тетради написала одно слово и подвинула к сестре. Слово было: «Нас узнаёшь?». Тая посмотрела, взяла ручку и приписала снизу: «Теперь называем законом Соответствия». Таня прочла, кивнула, подумала и приписала третьей строчкой, мелко: «У него мел на локте». Тая не улыбнулась. Она посмотрела на белую полосу на рукаве лектора, потом на ровные строчки в собственной тетради. Мел на локте Искала был явным, случайным, приземленным – но он безупречно соответствовал той плотности и тяжести знаний, которые он только что выплеснул в зал.

Всё вставало на свои места с пугающей, математической точностью. Знать адрес своего дома – значило потерять право жаловаться на плохую погоду за его окнами. Если мир вокруг – это текст, написанный её собственной рукой, значит, у неё больше не осталось алиби. Некого было винить в серости марта и холоде детских воспоминаний.

Тая выдохнула чуть длиннее, чем нужно, накрыла ладонью написанное, будто закрывая тетрадь от постороннего взгляда. Ей казалось, что под её ладонью сейчас остывает горячая, живая ткань. До конца лекции обе сестры больше не отвлекались.

Когда прозвенел звонок и зал пришёл в движение, Искал сказал поверх шума, не повышая голоса:

– Мисс Голубева и мисс Голубева. Задержитесь на несколько минут, если располагаете временем.

Располагали. Аудитория вытекла в коридор, унося с собой шум, шарканье и обрывки чужих планов на обед, стало слышно, как за высокими окнами возится сентябрьский ветер, а в батарее что-то щёлкает и остывает. Тая осталась стоять у своего стола, в этой внезапной пустоте зал вдруг оказался очень большим, а её собственная сумка на плече очень тяжёлой. Она поймала себя на том, что перебирает в уме недавние промахи, как мелочь в кармане на ощупь: библиотека в марте, чужая брошь, слишком точный ответ на семинаре. Всё это было глупо, потому что вызывают не только за проступки, но инстинкты такими доводами не пользовались. Они привычно выдавали одно: тебя окликнули по фамилии, значит, что-то не так.

Искал не сел за стол и не пригласил их подойти к кафедре. Он отошёл к окну с видом на двор и встал там, глядя во двор, а когда заговорил, академическая дистанция исчезла из его голоса мгновенно и бесследно, как исчезает эхо, когда пустой зал заполняют мебелью.

– Я наблюдал за вами год, – сказал он. – Вы знали, для вас это не новость. Новость в том, что я намерен сделать из этих наблюдений практический вывод.

Он повернулся от окна и посмотрел на сестёр.

– Университет допускает параллельный исследовательский трек: магистерская программа поверх бакалавриата. Это редкая конструкция, громоздкая, и я не предлагаю её никому. За тридцать лет я предлагал её четыре раза. Сегодня пятый и шестой.

Тая почувствовала, как рядом замерла Таня – собранно, чтобы не пропустить ни слова. Сама она услышала своё сердце: оно ударило один раз в горле, потом ещё раз, после этого стало неприлично громким, будто кто-то поставил его на стол между ними. Семнадцать лет её учили не выделяться. Семнадцать лет главным достижением дня было то, что никто ничего не заметил. И вот стоял человек, который заметил всё, наблюдал целый год и сообщал об этом ровным голосом, каким сообщают расписание, и от этого у Таи одновременно горели уши и холодели кончики пальцев.

– Почему мы? – спросила она, и голос вышел немного охрипшим.

– Потому что вы не обычные студенты. Я вижу редкое сочетание: дар и зрелость одновременно.

Сказано это было без торжественности, тем же тоном, каким он называл даты и источники информации.

– Дар без зрелости есть фейерверк: ярко, коротко и небезопасно для окружающих. Зрелость без дара даёт хорошую академическую карьеру, у меня таких выпускников сотни, и я ими доволен. А такое сочетание – редкость. И означает оно, что вам можно давать настоящие задачи, не боясь, что эти задачи начнут диктовать вам свои условия или управлять вами.

Тая слушала и понимала: нужно молчать и держать лицо. Но держать его оказалось неожиданно трудно. Cлово «дар» было произнесено вслух, в аудитории, при свете дня – буднично, без кавычек и оговорок. И от того, как легко оно прозвучало, у неё запершило в горле. За это слово всю её жизнь платили молчанием. Мама выучилась ставить чайник вместо ответа, отец записывал в тетрадь то, чего нельзя было сказать за столом, а они с Таней разработали целый язык, чтобы обходиться без него. А сейчас его просто бросили в воздух, как «расписание» или «семестр», и мир не треснул, окно не вылетело, портреты в коридоре не переглянулись. Тая опустила глаза на свои руки и увидела, что стоит, вцепившись в ремень сумки так, что побелели костяшки. Она медленно, один за другим, разжала пальцы.

Таня подала голос впервые в этом разговоре, и Тая по одной этой интонации поняла, что сестре тоже некуда спрятать своё волнение и переводит его в вопрос, как закипающий чайник – избыток пара в свист.

– Что это значит практически? Больше часов, больше практики, больше… чего?

– Больше глубины, – сказал Искал. – Своя исследовательская тема. Доступ к архиву кафедры, настоящему, не студенческому. Работа с материалом, который не входит в программу, потому что программу утверждает совет, а совет утверждает только то, что возможно объяснить.

Уголки его глаз дрогнули.

– Расписание, к слову, действительно станет плотнее. Ваша матушка спросит об этом первым делом, и будет права.

Таня моргнула, открыла рот, но промолчала и закрыла, посмотрела на сестру круглыми глазами, беззвучно, одними бровями спрашивая: он что, тоже? Искал уже снова смотрел в окно, где по двору тащился под зонтом кто-то из младших курсов, лицо у декана было непроницаемое, как у человека, который знает цену эффекту и не собирается портить его объяснением.

Таня не выдержала.

– Профессор, а вы её видели? Нашу мать?

– Нет, – сказал Искал, не оборачиваясь. – Но я тридцать лет разговариваю с родителями одарённых студентов, и все они задают вопросы в неизменном порядке. Отцы спрашивают, чего это будет стоить. Матери спрашивают, во сколько вы будете дома.

Пауза вышла ровно такой длины, какая нужна, чтобы сказанное улеглось.

– Вторые, как правило, оказываются полезнее, – Добавил Искал.

В отражении на стекле было видно, как уголки его глаз дрогнули второй раз, и это, судя по всему, было максимумом, который декан кафедры Кёстлера разрешал себе до обеда. Потом он обернулся к ним.

– Я не жду ответа сегодня. Такие решения не принимают в аудитории, их принимают за семейным ужином. Посоветуйтесь с родителями. Спросите меня о чём угодно, сейчас или позже, как вам будет угодно.

Сёстры переглянулись. Таня чуть наклонила голову к плечу – так она предлагала; Тая на это опустила веки, медленно, на полсекунды дольше моргания – так она соглашалась. Спрашивать сейчас рано, у них ещё не сформировался главный вопрос. Он появится вечером, дома, после ужина, обе это знали, и Искал, судя по его лицу, тоже знал.

Отец сказал бы: учёный – не тот, кто отвечает на все вопросы, подумала Тая. Дальше он бы не договорил, он никогда не договаривал, но дальше и не требовалось.

– Нам нужно время, – сказала Тая.

– Разумеется, – согласился Искал.

В этом коротком согласии слышалось удовлетворение человека, получившего правильный ответ на незаданный вопрос.

– И последнее. Что бы вы ни решили, ваше решение будет верным. Эта дверь из тех, что не закрываются с обратной стороны.

Они вышли в коридор, и Тая обнаружила, что идёт слишком быстро – так ходят, когда мышцам нужно израсходовать то, что не растратилось в разговоре. Только на лестнице, у окна, откуда сквозило, Таня сказала вполголоса:

– Заметила? Он ответил маме раньше, чем мы спросили. Про нагрузку.

– Он готовился к этому разговору. Дольше, чем мы думаем, – сказала Тая и добавила: – Или у него дома тоже есть Катя.

Таня подышала на ладони и потёрла их одну о другую.

– Тай, он сказал это вслух. Просто взял и сказал. Без заморочек.

– Знаю.

– И ничего не случилось, – словно подводя итог всему произошедшему, тихо произнесла Таня.

Она сказала это ровно, глядя на мокрый двор за стеклом, но голос у неё в середине фразы всё-таки поехал. Обе сделали вид, что не заметили. Тая молча взяла сестру под руку, и так, сцепившись, они спустились по холодной каменной лестнице, где пахло мастикой и дождём, а внизу мигал лампочкой неисправный кофейный автомат, который за лето так никто и не починил.

Дома предложение Искала легло на кухонный стол вместе с ужином. Обсуждали его по семейному регламенту: сначала еда, потом дела. Этот регламент никто не вводил и вслух не зачитывал, но он держался прочно, как держатся все привычки, выросшие из опыта. За время жизни вчетвером выяснилось: любой разговор, начатый на голодный желудок, кончается хуже, чем мог бы. Поэтому сначала были картошка, огурцы и сетования на то, что в Карри опять перекопали тротуар. А затем Катя отставила тарелку на середину стола. Это означало: время пришло, можно обсуждать.

Рассказывала Таня – в лицах и с интонациями Искала. Она передавала их так точно, что Тая пару раз испуганно оглянулась на дверь. Таня даже прошлась вдоль мойки, глядя в окно, как он – вдоль доски: заложила руки за спину и произнесла «за тридцать лет я предлагал её четыре раза» таким сухим шотландским баритоном, что Катя не удержалась и прыснула в полотенце. А отсмеявшись, вытерла им намокшие от смеха глаза.

– Не смешно. Продолжай.

Дима слушал из кресла, куда перебрался с чаем. На коленях у него покоилась газета, которую он не читал: раскрыл по привычке и забыл на первом же Танином слове. Так она и осталась лежать раскрытая и забытая, до самого конца рассказа. Чашку он поставил на подлокотник и больше к ней не притронулся, так что чай успел совсем остыть. Когда Таня закончила, он повторил:

– Четыре раза за тридцать лет. Он называл имена?

– Нет, – хором ответили сёстры.

– И вы не спросили?

– Мы решили, что это вопрос второй. Мы ещё первый не задали, – сказала Тая.

Дима отозвался не сразу, словно сверялся с какими-то своими внутренними расчётами.

– Пока человек борется с собой – его не возьмёшь, – произнёс он тоном диктора, сообщающего погоду.

Он свернул газету, положил её на подлокотник и некоторое время молчал, разглядывая собственные руки. Катя у разделочной доски резала овощи на завтра. Её нож стучал ровно, не сбиваясь: она слушала всем телом, но очередь была не её, и она это знала. Лишь однажды нож споткнулся на полтакта – когда Таня дошла до слова «дар» – и тут же возобновился, став как будто еще ровнее.