Непростые дети. Каменные стены II. Тонкие места

Тая смотрела на отца и знала, что происходит: он не думал, он ждал. Она видела это тысячу раз, с детства, и всё равно каждый раз ей становилось не по себе от того, насколько это не похоже на обычное человеческое размышление. Люди, размышляя, шевелятся: трут лоб, переставляют предметы, начинают фразу и останавливаются. Дима сидел неподвижно и смотрел на свои руки, как смотрят в воду, дожидаясь, пока осядет муть, и в комнате от этого делалось тише.

– Это возможность, не ловушка, – сказал он наконец. – Разница чувствуется.

Он поднял глаза на дочерей.

– Ловушка льстит и торопит. Вас не торопят и, заметьте, не льстят: он назвал не просто суть, но и цену конструкции. «Громоздкая», сказал он. Человек, который продаёт, прячет недостатки товара. Человек, который предлагает – называет их сам.

Он помолчал, тронул остывшую чашку но пить не стал, а добавил, не повышая голоса:

– Спросите его, какую цену он видит сам. Не ту, что назначает университет – ведь расписание и экзамены это всего лишь арифметика. А именно его цену. Он тридцать лет смотрит, как одарённые люди уходят в глубину. И знает, что там дорого. Пусть скажет, чем придётся платить.

– Ты думаешь, там дорого? – спросила Таня.

– Я знаю, что там дорого.

Он закончил тем же ровным тоном, каким начал, и в кухне на секунду стало слышно, как из плохо закрытого крана капало в раковину. Тая посмотрела на отца иначе, чем смотрела минуту назад: в кресле напротив сидел человек, который всю жизнь прожил со знанием, о котором никому не мог сказать, платил за это ежедневно и ни разу не произнёс этого вслух. Он не сказал «мне было тяжело». Он сказал «я знаю, что там дорого», и в этой замене одного на другое было столько искренней отцовской любви, что у Таи защипало под веками и она поспешно опустила глаза, пряча эту внезапную, обжигающую гордость за него.

Дима, поймав её взгляд, сделал ровно то, что делал всегда: слегка приподнял бровь и глазами показал на её тарелку, где остывала недоеденная картошка. Этого хватило, чтобы Тая выдохнула и взяла вилку.

Катя не отрывалась от нарезки, её нож продолжал стучать.

– А я добавлю приземлённого. Будет ли дополнительная нагрузка в часах? Потому что «глубина» – это красиво, но спать по шесть часов в вашем возрасте глупо. И я хочу знать, какая из двух формулировок правдивее.

Таня подняла палец.

– Он это предугадал. Слово в слово. Сказал: «Ваша матушка спросит об этом первым делом, и будет права».

Катя перестала резать, обернулась с ножом в руке и посмотрела сначала на дочерей, потом на мужа, и в лице у неё боролись два выражения, из которых победило то, что было смешнее.

– «Матушка», – повторила она. – Вот так, значит… Я, между прочим, ещё не старая матушка, у меня даже фартук молодёжный.

Она снова взялась за морковь, и нож застучал чуть быстрее, чем нужно.

– Ну хорошо. Хоть один человек в вашем университете понимает, кто в семье считает часы. Уже спокойнее.

– Он декан кафедры парапсихологии, мам.

– Тем более.

Катя смахнула нарезанное в кастрюлю, накрыла крышкой и повернулась, вытирая руки о фартук.

– В этом доме, если хочешь, чтобы тебя услышали, надо угадывать мысли. Я к этому привыкла раньше вашего декана.

Дима в кресле хмыкнул, один раз, коротко и очень выразительно, но так и не поднял глаз от своих рук.

– Вот и вся повестка, – сказала Таня сестре вполголоса. – Папа про суть, мама про быт. Между ними всё и помещается.

Тая кивнула и, глядя на родителей, на отца со свёрнутой газетой и на мать с полотенцем через плечо, подумала, что семейный совет в этом доме устроен лучше любого учёного совета: за двадцать минут повестка исчерпана, роли распределены, лишнего не сказано. И одновременно, вторым слоем, тише, подумала другое: сколько ещё таких советов будет. Три года? Пять? Потом магистратура кончится, кончится и следующее, и однажды они с Таней будут решать нечто похожее в другой кухне, без отца в кресле и без матери с ножом, стучащим в такт. Она не стала эту мысль развивать и додумывать, но чётко запомнила, как выглядит кухня в этот вечер: жёлтая лампа, пар из-под крышки, выцветший стикер на подоконнике, у которого совсем загнулся угол.

Катя сняла с плеча полотенце и повесила его сушиться.

– А вы сами-то чего хотите? А то мы всё про Искала и про часы.

Сёстры переглянулись, на это им хватило меньше секунды, потому что ответ был готов у обеих ещё в аудитории и весь вечер ждал, когда его наконец спросят.

– Хотим, – сказала Таня. – Обе. Это даже обсуждать не пришлось.

– Ну и сла́вненько, – сказала Катя. – Терпеть не могу, когда вы делаете вид что советуетесь, когда решение уже принято.

Она достала чайник, глянула на воду, долила ещё, хотя воды хватало, и щёлкнула кнопкой.

– Чай будете?

Никто не ответил, потому что вопрос был не о чае, и все четверо это знали. Чайник загудел, набирая звук, и Тая заметила, как мама, стоя к ним спиной, у окна с двумя отражениями в тёмном стекле, на секунду опустила плечи: так опускают их, когда наконец можно расслабиться.

Потом Катя обернулась, уже с обычным лицом, и спросила совершенно будничным голосом:

– А обедать вы там когда будете?

– Мам…

– Нет, не мам. Глубина глубиной, а с двенадцати до двух у человека должен быть полноценный обед.

Она достала четыре кружки, хотя чай никто не попросил, и расставила их в ряд.

– Я не спорю с вашим деканом. Я просто хочу, чтобы в этом доме кто-то отвечал за нижний этаж.

Тая посмотрела на мать и вдруг увидела её так, как впервые видят человека со стороны: невысокая женщина в фартуке стоит на кухне в чужой стране и держит своими руками весь нижний этаж их семейного мира, потому что верхний ей не подчиняется и никогда не подчинялся. Ни на Оркни она с ними не была, ни в мартовской библиотеке; ей рассказывали потом, дозированно, за ужином, а она слушала, кивала и ни одного единого раза не сказала: возьмите меня с собой. Только спрашивала про часы и про суп. И вот теперь дочерям предлагали подняться ещё выше, туда, куда ей хода нет, и она отвечала на это единственным, чем могла: обедом с двенадцати до двух.

– Мам, – сказала Тая. – Мы будем обедать.

– Вот и договорились, – сказала Катя. Она разлила чай, и по кухне сразу разнёсся густой, тёплый аромат.

Она не поворачивалась, но Тая, глядя на её отражение в тёмном оконном стекле, чувствовала: мать всё поняла. Не только то, что прозвучало вслух, но и многое из того, что осталось недосказанным.