Любовница

Название: Любовница

Автор(-ы): Дмитрий Крупан

Ссылка: https://author.today/work/656401

Часть 1. Преступление. Глава 1. Последняя встреча

Дождь смывал с лобового стекла остатки осенней пыли, размазывая свет редких фонарей в мутные желтоватые полосы. Дворники скрипели на каждом втором взмахе: резинки давно пора было сменить, но на прошлой неделе Сергей так и не выбрался на авторынок — в бригаде шли предпоходовые проверки, из штаба флота то и дело спускали новые графики, а вчера до полуночи пришлось перепроверять запасы топлива и пресной воды.

Он заглушил двигатель у дома номер двенадцать. Во дворе пахло сырой прелой листвой, сыростью из подвалов и близким морем — этим въедливым, тяжелым духом мазута и водорослей, от которого в городе не спасали даже закрытые стеклопакеты.

Сергей посидел минуту в темноте, не выключая фар, глядя на второй этаж. В двух окнах горел приглушенный желтый свет. Кухня и комната. Значит, дома, ждет.

В бардачке лежала плитка горького шоколада, купленная еще утром на заправке, — обертка слегка помялась, но Сергей все равно сунул ее в карман кителя. На заднем сиденье лежала форменная фуражка в чехле и пухлый портфель с документацией, которую следовало занести на борт до семи утра. Завтра в десять — съемка со швартовов. Фрегат уходил на три недели, и этот последний вечер Сергей выкраивал с трудом, с точностью до четверти часа. Светлане он сказал, что останется на ночь в офицерском общежитии при штабе, чтобы не мотаться через мост на рассвете. Жена даже не подняла глаз от гладильной доски: просто кивнула, отставила утюг и сухо напомнила, чтобы он не забыл положить в сумку шерстяное белье.

Светлана давно перестала задавать лишние вопросы. Иногда Сергею казалось, что это величайшее удобство их брака, но чаще от этой тишины становилось не по себе — так бывает в пустом отсеке, где отключена вентиляция и слышно только, как остывает металл переборок.

Он поднялся на второй этаж, стараясь не звенеть связкой ключей. Замок поддался мягко. В прихожей было сумрачно: горела только маленькая бра в форме ракушки, которую Надя привезла когда-то из своей первой студенческой поездки на Кавказ.

— Надь? — негромко позвал он, вешая куртку.

На вешалке висело только ее серое пальто. Но внизу, у самого обувного шкафчика, Сергей сразу наткнулся взглядом на непривычный предмет: на полу стояла большая дорожная сумка из темного брезента с кожаными ремнями и объемистый картонный ящик, аккуратно заклеенный полосами коричневого скотча. На ящике черным маркером было четко выведено: «Материалы. Лак, грунт, пигменты».

Сергей нахмурился, стянул ботинки и прошел на кухню.

Надя стояла у плиты спиной к нему. На ней был старый свитер крупной вязки — темно-синий, с вытянутыми рукавами, которые она всегда подворачивала, когда работала, — и свободные полотняные брюки. Волосы, густые и тяжелые, были небрежно закручены в узел на затылке и заколоты обычной деревянной палочкой для суши. Эта нелепая палочка вместо шпильки когда-то казалась ему ужасно трогательной.

— Привет, — сказал он, подходя ближе. Он положил руки ей на плечи, привычным жестом наклонился, чтобы коснуться губами шеи чуть ниже мочки уха — там, где кожа всегда пахла миндальным мылом и сухим теплом.

Надя не вздрогнула, но плечи под его пальцами окаменели. Она плавно, без суеты шагнула в сторону к разделочному столу, и руки Сергея соскользнули в пустоту.

— Ты поздно, — сказала она. Голос был ровным, без привычной хрипловатой теплоты, которую Сергей привык слышать в первые минуты после долгой разлуки. — Я думала, тебя уже не отпустят.

— Удалось вырваться. Лебедев остался дежурить, так что у меня есть время до пяти утра.

Он достал из кармана шоколад и положил на край стола.

Стол был непривычно пуст. Ни кистей в стеклянной банке с растворителем, ни стопок реставрационных отчетов, ни крошечных керамических ступок, в которых Надя растирала минеральные порошки. На подоконнике больше не стоял фикус в глиняном горшке — остался только белесый след от поддона на выцветшей краске.

— Чайник только что вскипел, — сказала Надя, не глядя на шоколад. — Будешь?

— Надь, что это за коробки в коридоре? — Сергей сел на табурет, чувствуя, как внутри начинает подниматься знакомое глухое раздражение. Он устал, спина после двенадцати часов на ногах ныла, в висках пульсировала тяжесть, а вместо отдыха начиналось что-то невнятное. — Опять мастерская переезжает? Я же говорил тебе: скажи своему Пахомову, пусть наймет грузчиков, а не заставляет вас таскать барахло по лестницам.

Она налила кипяток в большую кружку. Никакого заварочного чайника — просто пакетик, упавший на дно с глухим шелестом.

— Пахомов здесь ни при чем, — ответила Надя. Она повернулась к нему, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру, и скрестила руки на груди. — Мастерская остается на месте. Уезжаю я.

Сергей усмехнулся. Вышло немного натянуто.

— Куда это? На курсы в Питер? Ты же говорила, что набор только весной.

— В Вологду, Серёжа. На постоянную работу. В филиал научно-реставрационного центра. Мне утвердили ставку, дают комнату в ведомственном доме. Завтра в три часа дня у меня поезд.

Она произнесла это буднично, словно перечисляла список покупок. Ни слез, ни дрожи в голосе, ни упрека. Именно это спокойствие полоснуло Сергея сильнее, чем любая истерика. За три года их встреч Надя плакала лишь дважды: первый раз, когда тяжело заболела ее мать, и второй — прошлой зимой, когда Сергей в очередной раз пообещал, что после майских праздников обязательно снимет отдельную квартиру и поговорит со Светланой начистоту. Май прошел, наступил август, потом октябрь. Разговора не случилось.

— Какая еще Вологда? — Сергей подался вперед, положив тяжелые кулаки на клеенку стола. — О чем ты говоришь вообще? Мы же договаривались: я возвращаюсь из этого похода, закрываю квартальный отчет, получаю распределение по выслуге, и мы…

— Мы ничего не договаривались, — мягко перебила она. В ее темных глазах не было злости — только бесконечная, выжженная пустота. — Договаривался ты сам с собой. Ты три года кормишь меня этими походами, отчетами, учениями. Сначала надо было подождать, пока Илья сдаст ОГЭ. Потом — пока Светлане сделают операцию на связках. Потом у тебя на корабле сорвало редуктор, и тебя могли снять с должности, если бы пошли слухи о разводе.

— Надя, это служба! — повысил голос Сергей. — Ты прекрасно знаешь, как у нас смотрят на моральный облик. Одно неверное движение — и меня сошлют в штабную канцелярию перекладывать бумажки до пенсии! Я не могу просто прийти и швырнуть рапорт на стол!

— А я не прошу тебя швырять рапорт, — сказала она тихо. — Я больше вообще ничего у тебя не прошу. Всё, Серёж. Закончилось.

Она подошла к окну, отодвинула край короткой занавески. На улице хлестал холодный дождь. В черном стекле двоилось ее бледное, осунувшееся лицо с тонкими губами и кругами под глазами.

Сергей встал. Он был на голову выше ее, шире в плечах, привыкший к тому, что в замкнутом пространстве каюты или ходовой рубки его присутствие подчиняет себе всё вокруг. Здесь, на крошечной шестиметровой кухне хрущевки, он всегда казался себе слишком большим, но раньше это рождало ощущение силы и защиты. Сейчас он чувствовал себя неуклюжим и застигнутым врасплох.

— Значит, за моей спиной? — процедил он, подходя к ней вплотную. — Пока я сутками торчал на причале, ты втихаря собирала вещи? Нашла куда сбежать?

— Я не сбегаю. Я уезжаю жить своей жизнью. Пока она у меня еще осталась.

— Какая, к черту, Вологда?! Что ты там забыла? Сырость, глушь, три полуразвалившихся монастыря! Ты здесь ведешь главные заказы музея!

— Здесь я любовница женатого офицера, — четко, раздельно произнесла Надя, глядя ему прямо в переносицу. — Женщина, к которой приходят по расписанию, оглядываясь по сторонам у подъезда. Женщина, которой нельзя позвонить в выходной. Которая празднует Новый год первого января в три часа дня, потому что в новогоднюю ночь у тебя семейный ужин. Мне тридцать два года, Сережа. Я устала сидеть на запасном пути и ждать, когда у твоего поезда освободится расписание.

— Прекрати, — глухо сказал он. В горле пересохло. — Ты же знаешь, я люблю тебя. Со Светланой нас ничего не связывает, кроме Ильи и этой проклятой квартиры, которую мы не можем разменять!

— Знаю, — кивнула Надя, и в уголках ее губ впервые мелькнула горькая, почти жалостливая усмешка. — Ты говоришь это каждый раз. И каждый раз я верю. А потом ты надеваешь фуражку, целуешь меня в щеку и уходишь туда, где у тебя настоящая жизнь. С сыном, с дачей, с законной женой, с уважением сослуживцев. А мне остаются пустые кружки и обещания. Больше не хочу. Билет в сумке. Ключи от этой квартиры я завтра утром отдаю хозяйке.

Сергей протянул руку, пытаясь обнять ее за талию, притянуть к себе, сломать это чужое, деревянное оцепенение, вернуть ту Надю, которая плакала у него на плече, зарываясь носом в воротник кителя.

— Наденька… Послушай меня. Давай не сейчас. Через три недели я вернусь. Я клянусь тебе: сразу после похода я подаю на развод. Плевать на штаб, плевать на квартиру. Мы снимем жилье в центре, ты перевезешь все свои картины…

— Не трогай меня, — она резко отшатнулась, уперевшись спиной в подоконник. Деревянная палочка выскользнула из волос, и темная тяжелая прядь упала ей на лицо. — Хватит врать. Ты никуда не уйдешь. Ты трус, Сережа. На мостике своего корабля ты герой и командир, а в жизни — обыкновенный трус, который боится даже собственного сына.

Слово ударило его, как пощечина. В висках застучала горячая кровь. «Трус». Ни один человек за двадцать лет службы не смел сказать ему это в лицо. Ни один адмирал, ни один проверяющий.

— Замолчи, — процедил он сквозь зубы.

— Не замолчу! — впервые за весь вечер Надя сорвалась на крик. Ее щеки вспыхнули лихорадочным румянцем. — Уходи отсюда! Слышишь? Уходи прямо сейчас! К своей Свете, к своему сыну, к своему кораблю! Оставь меня в покое!

Она рванулась мимо него к выходу из кухни.

Сергей среагировал машинально — так, как реагировал на внештатные ситуации на ходовом: перехватить, остановить, заблокировать. Он шагнул в узкий проем, перерезая ей дорогу, и схватил ее за руку выше локтя. Пальцы сжались на тонкой руке железным кольцом.

— Пусти! — Надя попыталась выдернуть руку, но он держал намертво. — Пусти, мне больно!

— Ты никуда завтра не поедешь! — прорычал Сергей, теряя контроль над собой. Перед глазами стояла красная пелена. Унижение, усталость, страх потерять ее и ярость от собственного бессилия смешались в слепой, удушливый ком. — Ты останешься здесь и дождешься меня! Ты слышишь?!

— Да пошел ты к черту! — крикнула она и изо всех сил ударила его свободной ладонью по лицу.

Удар пришелся по скуле. Не столько больно, сколько ошеломляюще. Сергей отшатнулся от неожиданности, и в ту же секунду его правая рука — тяжелая, тренированная рука офицера — пошла вперед наотмашь, толкая ее в грудь, чтобы отшвырнуть, поставить на место, заставить замолчать.

Он не рассчитал силу. Он никогда не бил женщин, он вообще не хотел бить — это был слепой, животный жест раздражения, короткий толчок ладонью в плечо и грудь.

Но Надя не удержалась на ногах. В узком коридоре, загроможденном коробками, ее нога зацепилась за край брезентовой дорожной сумки. Она нелепо, неловко взмахнула руками, пытаясь ухватиться за стену, но пальцы лишь скрежетнули по гладким обоям.

Ее развернуло боком.

Падение длилось какую-то долю секунды, но Сергею показалось, что время растянулось в густую смолу. Он видел, как запрокинулась ее голова, как рассыпались по плечам темные волосы, как расширились в немом испуге зрачки.

Угол дубовой тумбы для обуви — массивной, старой, с железной фигурной оковкой по углам — принял ее затылок с глухим, коротким звуком, похожим на хруст раскалываемого сухого ореха.

Надя осела на пол. Медленно, словно у нее внезапно подкосились колени, сползла по дверце тумбы и завалилась на правый бок. Ее ноги остались лежать на брезентовой сумке, а лицо уткнулось в ворс старого прихожего половика.

В квартире стало оглушительно тихо.

Только за тонкой межквартирной перегородкой монотонно бормотал чужой телевизор: диктор новостей зачитывал прогноз погоды на предстоящую неделю, обещая штормовое предупреждение по северным морям.

Сергей замер, тяжело дыша. Ладонь все еще горела от толчка.

— Надя? — позвал он. Собственный голос показался ему хриплым и чужим.

Она не шевелилась.

— Надь, брось… Перестань. Вставай.

Он сделал два шага, опустился на одно колено рядом с ней.

— Надя!

Он тронул ее за плечо. Тело было податливым, мягким, но абсолютно безвольным. Сергей осторожно потянул ее за свитер, переворачивая на спину. Ее голова неестественно запрокинулась вбок. Глаза были полуоткрыты — мутные, подернутые белесой поволокой, они смотрели куда-то мимо него, в угол потолка, где отслаивался кусок побелки.

— Надя…

Сергей сунул пальцы под ворот свитера, нащупывая сонную артерию на шее. Кожа была еще горячей от недавнего крика и спора, но под пальцами не было пульса. Только его собственное сердце колотилось в кончиках пальцев так, что сбивало с толку. Он передвинул пальцы чуть выше, к челюсти. Надавил сильнее.

Ничего.

Он отдернул руку и посмотрел на свои пальцы. На подушечках блестела густая, темная кровь.

Сергей заглянул за ее голову. На железной оковке тумбочки темнело влажное пятно. Под волосами Нади, на половике, уже расплывалась тяжелая лужа — медленно, жадно впитываясь в пыльную шерсть.

Его прошиб ледяной пот. Моментально, от затылка до поясницы, рубашка прилипла к телу.

— Нет… Нет, нет, нет… — забормотал он, хватая ее за запястье. — Надя, дыши! Дыши!

Он прижался ухом к ее груди. Внутри свитера было тихо. Ни удара. Ни единого вдоха. Губы ее начали стремительно терять цвет, становясь пепельно-серыми.

Убийство.

Слово вспыхнуло в мозгу ослепительной, белой вспышкой, от которой заломило зубы.

Капитан второго ранга. Командир боевого корабля. Убийца.

Сергей отшатнулся, ударившись спиной о входную дверь. Дверная ручка больно впилась под лопатку, но он едва почувствовал это. В глазах потемнело. Перед мысленным взором с чудовищной отчетливостью понеслись картины: комендатура, военная прокуратура, наручники, сорванные погоны, лицо сына — белое, с перекошенным от ужаса ртом, глаза Светланы, глухой шепот соседей по гарнизону, трибунал. Десять лет. Двенадцать. Строгий режим.

«Я не хотел, — забилась в висках паническая мысль. — Это случайность. Она споткнулась. Я просто толкнул ее… Это несчастный случай!»

Но угол тумбы был залит кровью. На его руках была ее кровь. А в ее кармане лежал билет, доказывающий, что она хотела уехать, что между ними была ссора, что он пришел сюда ночью, накануне боевого похода…

Никто не поверит в случайность. Ни один следователь. Скажут: приревновал, не пустил, ударил.

Сергей судорожно полез в карман брюк, пальцы нащупали гладкий корпус смартфона.

«Скорая».

Надо набрать 112. Прямо сейчас. Бригада может успеть. Вдруг это глубокий обморок? Вдруг клиническая смерть, и ее еще можно запустить дефибриллятором? Есть же правило пяти минут, десяти минут… Если вызвать сейчас, если честно сказать диспетчеру: упала, ударилась головой, без сознания…

Он вытащил телефон. Экран вспыхнул ядовитым светом, ослепляя.

Палец завис над зеленой кнопкой вызова экстренных служб.

Сергей посмотрел на лежащую у его ног женщину.

Она была мертва. Он видел мертвых людей — во время аварии на плавмастерской пять лет назад, когда разорвало паропровод высокого давления. Мертвые не выглядят спящими. Они выглядят пустыми. Из Нади ушло всё: свет, тепло, ее упрямство, ее тихий голос, запах ее миндального мыла. Осталась только оболочка, застывающая на грязном половике.

Если он нажмет вызов — его жизнь закончится в эту же секунду. Через двадцать минут вой сирен разбудит весь дом. По лестнице поднимутся санитары и наряд полиции. Утром об этом будет знать командир дивизии. Фрегат уйдет в море под командованием старпома Лебедева. А он останется в камере предварительного заключения.

Телефон в руке слабо завибрировал.

Сергей вздрогнул всем телом, едва не выронив аппарат.

На экране высветилось сообщение от сына:

«Пап, ты ключи от гаража забрал? Мне велик надо до дождя завезти. Ты когда вернешься?»

Палец Сергея задрожал. Он медленно опустил телефон, глядя на темнеющее пятно под головой Нади.

Помощь еще можно было вызвать. Телефон работал. Связь была устойчивой. Нужно было только нажать три цифры.

Сергей затаил дыхание, слушая, как за окном хлещет ледяной дождь, а за стеной продолжается чужая, спокойная, не знающая о катастрофе жизнь.

Глава 2. Не сейчас

Тишина в прихожей не была пустой. Она давила на барабанные перепонки тяжелым, плотным гулом, в котором Сергею чудился шум набегающей волны.

Он стоял на коленях, упершись кулаками в ворсистый половик. Колени затекли, сквозь форменные брюки проступала липкая влага. Он не смотрел вниз, но боковым зрением отчетливо видел край ее синего свитера, светлую полоску обнажившейся на пояснице кожи и неподвижную ступню в сером носке.

«Встань, — приказал он себе командирским, привычным к повиновению голосом. — Встань и проверь».

Он заставил себя наклониться. Воздух возле лица Нади казался неподвижным и холодным, хотя в квартире работали батареи. Сергей поднес ладонь к ее полуоткрытым губам. Ничего. Ни малейшего движения, ни теплого дуновения. Он достал телефон, вытер экран о рукав и поднес стеклянную поверхность к ее рту, как учили когда-то на курсах спасательной подготовки. Стекло осталось абсолютно чистым, без единого белесого пятнышка испарины.

— Надя, — позвал он шепотом.

Собственный голос прозвучал сипло, по-нищенски.

Сергей положил ладони ей на грудину — туда, где под плотной вязкой шерсти должно было биться сердце. Он помнил порядок: тридцать нажатий, два вдоха, глубина продавливания пять сантиметров. В теории всё было просто, на манекене в учебном центре всё получалось с первого раза под мерный счет инструктора.

Он нажал. Под ладонями хрустнуло — сухо, страшно, словно внутри лопнула тонкая деревянная планка.

Сергей отдернул руки, будто обжегся о раскаленный металл.

Ее голова при толчке безжизненно мотнулась в сторону, обнажая затылок. Кровь больше не текла толчками — она медленно, густо сочилась сквозь спутанные пряди, образуя темный лаковый блин на полу. Черты лица начали меняться прямо на глазах: нос заострился, кожа вокруг сомкнутых век приобрела синеватый, восковой оттенок. Это было лицо чужого человека. Оболочка, из которой вынули всё, что делало ее Надей: ее насмешливые взгляды, запах миндального крема, вечные споры об искусстве, ее живое тепло.

Она не была без сознания. Она была мертва.

Сергей опустился на пятки. Дыхание перехватило, в висках заломило от ледяной дурноты. Желудок свело судорогой, к горлу подкатила кислая тошнота.

В кармане снова задрожал телефон.

Звук вибромотора на деревянном полу прозвучал как треск автоматной очереди. Сергей судорожно выхватил аппарат.

На экране светилась фамилия: «Лебедев. Старпом».

Пальцы отказывались слушаться, оставляя на темном стекле мутные бурые мазки. Сергей провел по экрану, едва не выронив трубку, и поднес ее к уху.

— Да, Андрей, — сказал он.

Голос сорвался на первой гласной, и Сергей тут же откашлялся, пытаясь придать связкам металлическую, привычную твердость:

— Слушаю, Лебедев.

— Товарищ командир, прошу прощения за поздний звонок, — бодрый, деловой голос старпома ворвался в мертвую квартиру, как сквозняк через выбитый иллюминатор. — С топливозаправщика закончили прием. Приняли сто двадцать тонн, плотность в норме, осадков нет. Но тут из штаба дивизии дежурный передал: завтра выход смещают на ноль восемьсот. Комбриг хочет лично присутствовать на съемке со швартовов.

Сергей смотрел на неподвижную руку Нади. Тонкие пальцы, обломанный ноготь с белой краской. Вчера эти пальцы гладили его по щеке.

— Товарищ командир? Вы на связи? — в голосе Лебедева промелькнуло секундное замешательство.

— Да, — выдавил Сергей, упираясь свободной рукой в угол стены, чтобы удержать равновесие. — На связи. Принято, Андрей. Ноль восемьсот. Передай механику, чтобы прогрев главных начали на час раньше.

— Есть на час раньше. Вы в общежитии? Документы из канцелярии к вам занести или до утра потерпит?

— До утра, — чересчур резко бросил Сергей. — Я… на выезде. Проверяю береговые склады. Буду на борту к четырем.

— Понял вас. Доброй ночи.

Связь оборвалась.

Сергей опустил руку с телефоном. Экран погас, отразив искаженное ужасом мужское лицо с темными провалами глаз.

«Я на выезде. Проверяю склады».

Первая ложь сорвалась с языка сама собой, без подготовки, продиктованная слепым инстинктом самосохранения. Он солгал своему старпому, с которым прослужил четыре года, которому доверял корабль во время штормовых вахт.

Но выбора не было. Выбора уже не существовало.

Сергей разблокировал телефон и открыл клавиатуру набора номера.

Пальцы зависли над цифрами: 1… 1… 2…

Оставалось нажать зеленую трубку.

«Что ты им скажешь? — застучала в голове беспощадная, трезвая мысль. — Что ты скажешь диспетчеру? “Приезжайте, здесь труп”? А когда приедет полиция? Что ты напишешь в объяснительной?»

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором мгновенно выстроилась цепочка событий, неотвратимая, как ход якорной цепи.

Приедет следственно-оперативная группа. Эксперт посветит фонариком, зафиксирует положение тела, измерит температуру, снимет отпечатки. Они увидят синяки на ее предплечье — багровые следы его пальцев, которые он оставил, когда хватал ее на кухне. Они найдут ее разорванный билет в Вологду. Найдут соседку за стеной, которая слышала крики: «Уходи! Оставь меня в покое!»

Следователь военной прокуратуры не станет разбираться в полутонах. Картина преступления будет безупречной, классической, грязной: женатый капитан второго ранга пришел к молодой любовнице, та заявила, что бросает его и уезжает, возникла ссора на почве ревности, офицер применил физическую силу, нанес смертельный удар.

Статья 105, часть первая. От шести до пятнадцати лет.

Лишение воинского звания. Позорное увольнение со службы без пенсии и выходного пособия. Фрегат уйдет в море завтра утром с другим командиром, а имя Сергея вычеркнут из списков части до полудня.

«А Илья?» — мысль обожгла, как раскаленный осколок.

Илья, который через полгода должен был подавать документы в Высшее военно-морское училище имени Нахимова. Сын командира корабля, гордившийся отцовскими кортиком и планками на парадном мундире. Спецпроверка ФСБ при поступлении. Клеймо: «Отец судим за умышленное убийство». Крест на карьере, крест на офицерской династии, крест на всей будущей жизни мальчика.

А Светлана? Как она переживет этот позор в гарнизоне, где каждый знает друг друга в лицо, где новости разлетаются за час? Ее жалостливые взгляды подруг, перешептывания за спиной в штабном магазине: «Слышала? Крупанов-то свою девку пришил…»

— Я не хотел, — прошептал Сергей в темноту прихожей. Голос дрожал. — Я не хотел ее убивать. Это несчастный случай. Она сама оступилась. Она ударила меня первой…

Слова падали в тишину и казались жалкими, трусливыми, чужими. Они не могли воскресить лежащую на полу женщину. Они не могли стереть кровь с плинтуса.

Ни один суд в мире не поверит в несчастный случай, если на теле жертвы остались следы борьбы, а в квартире разгром. Для закона он был убийцей.

Палец нажал кнопку сброса. Цифры 112 исчезли с экрана.

«Не сейчас, — подумал Сергей, и от этой мысли внутри всё похолодело, словно в трюм хлынула ледяная забортная вода. — Нельзя вызывать сейчас. Если я сдамся — я уничтожу всех. Себя, сына, семью. Из-за одной нелепой, проклятой секунды».

Он поднялся на ноги. Колени мелко дрожали, но тупая паника начала уступать место холодному, расчетливому отчаянию. Так бывало в аварийных ситуациях на ходовом мостике: когда вспыхивает табло пожарной тревоги, нет времени на страх — нужно задраивать переборки и пускать фреон, даже если в горящем отсеке остались люди.

Надо было выиграть время.

Сергей прошел в ванную комнату. Зажег свет. Люминесцентная лампа над зеркалом мигнула дважды с сухим треском и залила тесное помещение мертвенным белым сиянием.

Из зеркала на него смотрел незнакомец: посеревшее лицо, взъерошенные волосы, расширенные зрачки и тонкая царапина на правой скуле — след от Надиного ногтя. На воротнике форменной рубашки темнело пятнышко крови размером с копеечную монету.