Внеурочные занятия профессора

Глава 1. Запах мела и чужого парфюма

Коридоры гуманитарного корпуса пустовали только на первый взгляд. Для Миланы Поповой, пятый год подряд бредущей по вытертому линолеуму с пачкой непроверенных диктантов под мышкой, колледж никогда не был тихим местом. В свои двадцать пять она знала: тишина здесь — это лишь затишье перед звонком, когда в воздухе висит плотная взвесь из пыли, дешевого кофе из учительской и запаха старой типографской краски от книг в библиотеке.

Милана поправила очки в тонкой оправе. Строгий бежевый кардиган, юбка до колена, низкий пучок — ее униформа была такой же привычной, как покалывание в пояснице к концу шестого урока. Она остановилась у окна, чтобы перевести дух, и машинально раскрыла тетрадь первокурсника. «Образ Татьяны Лариной является архетипом...» — прочитала она первую строчку и едва заметно улыбнулась краешком губ. Работа приносила ей странное, почти физическое удовлетворение. Эти дети, такие угловатые и громкие в коридорах, на бумаге становились понятными, их души укладывались в стройные абзацы сочинений.

— Попова! Милана Сергеевна! — раздался за спиной окрик физрука.

Ольга Попова неслась по коридору так, словно пыталась побить собственный рекорд на стометровке. На ней были обтягивающие серые легинсы и олимпийка, небрежно накинутая поверх спортивного топа. Капли пота блестели на шее, а русый хвост мотался из стороны в сторону. Ольге был всего двадцать один, она пришла работать сразу после инфизвита и, казалось, физически не умела ходить шагом. Энергия била из нее ключом, заставляя старшеклассников сворачивать шеи ей вслед.

— Ты чего такая красная? — Милана отступила на шаг, пропуская сестру. От Ольги пахло озоном, резиной и сладким женским дезодорантом. — Двести приседаний девятой группе дала, — Ольга шумно выдохнула, упираясь руками в колени. — Хотела посмотреть, кто сдастся первым. Сдавались все, кроме Виталика с автомеха. Упрямый черт. А ты чего бледная, как стенка? Опять своих гениев проверяла? — Диктант писала, — сухо ответила Милана, закрывая тетрадь. — Там гениальностью и не пахнет. Путают «н» и «нн». — Бросай свой бумажный ад. Пойдем в столовую, я тебе эклер куплю. У меня сегодня хорошее настроение. — Не могу. Эдуард Петрович просил занести ведомости перед педсоветом.

При упоминании директора Ольга мгновенно подобралась. Ее широкая, открытая улыбка стала чуть более напряженной. Она инстинктивно одернула олимпийку, хотя та и без того сидела идеально. — Педсовет… — протянула она, глядя куда-то мимо сестры, в конец коридора. — Он там сейчас, в приемной? — Да. Я как раз туда.

Они замолчали. Напряжение повисло между ними невидимым, густым облаком. Милана первой заметила эту странность месяц назад. Сначала списывала на сквозняк или смущение Ольги, но потом поймала себя на том же. Эдуард Петрович Сергеевич обладал тем типом мужской красоты, который обычно встречается в рекламе дорогих швейцарских часов или в кабинетах пластических хирургов под подписью «успешный альфа-самец». Тридцать лет, широкие плечи, которые не скрывал даже безупречно скроенный костюм-тройка, тяжелый, внимательный взгляд темно-карих глаз и властная ямочка на волевом подбородке.

Он двигался по колледжу бесшумно, несмотря на свой рост и стать. Когда он шел по коридору, разговоры стихали сами собой. Девочки-студентки начинали нервно теребить волосы, а парни выпрямляли спины. Но сильнее всего его присутствие действовало на двух родных сестер-учителей.

Милана краснела тихо, изнутри. Жар поднимался от ключиц к щекам, уши начинали гореть. Ей становилось мучительно стыдно за свою слишком тонкую талию, которую вдруг замечал директор, за то, как предательски натягивается ткань блузки. Его взгляд скользил по ней оценивающе, профессионально, но задерживался на долю секунды дольше положенного — на вырезе строгой водолазки, на пальцах, сжимающих ручку. И этого мгновения хватало, чтобы грамотная, уверенная в себе филолог превращалась внутри в ту самую глупую гимназистку, которая роняет платок перед кадетом.

Ольга реагировала иначе. Будучи младше, выше ростом и привыкшей оценивать людей через призму физической силы, она каменела. Ее спортивное тело напрягалось, мышцы живота втягивались, дыхание сбивалось. Она замирала, впиваясь ногтями в лямку спортивной сумки, и смотрела на него снизу вверх со смесью дерзкого вызова и животного любопытства. Если Милане хотелось провалиться сквозь землю или спрятаться за стопку методичек, то Ольге — подойти ближе, вдохнуть запах его терпкого парфюма и дорогого табака, которым иногда веяло от его пиджака.

Сегодня этот эффект достиг своего пика.

Эдуард Петрович стоял в дверях своей приемной, разговаривая по телефону. Солнце из высокого окна било ему в спину, очерчивая идеальный силуэт и подсвечивая темные волосы. Он смеялся чему-то сказанному собеседником, обнажая ряд ровных белых зубов. Заметив сестер, он плавно закончил разговор, убрал телефон во внутренний карман пиджака и сделал несколько шагов им навстречу.

Под его подошвами дорогой итальянской обуви паркет даже не скрипнул.

— Милена... простите, Милана Сергеевна. Рад видеть, — его голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой. Он подошел вплотную, вторгаясь в личное пространство каждой из них одновременно. — Вы ко мне? Проходите, я как раз свободен.

Милана почувствовала, как кровь ударила в лицо. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. От Эдуарда Петровича пахло именно так, как должен пахнуть недосягаемый мужчина власти — кожей салона нового автомобиля, горьким шоколадом и чем-то первобытным, звериным, что заставляет женские колени слабеть. Она сделала неуклюжий шаг вперед, споткнувшись о собственную ногу, и прижала папку с ведомостями к груди, пытаясь скрыть внезапную дрожь в пальцах.

— Я просто шла мимо, — пролепетала она, ненавидя себя за этот детский лепет. — Занесу позже.

Ольга выступила вперед, заслоняя сестру своим плечом. Она вскинула подбородок, стараясь смотреть прямо в глаза директору, но взгляд сам собой метнулся вниз, на расстегнутую верхнюю пуговицу его рубашки, где виднелась тень ключиц. — Эдуард Петрович, разрешите обратиться, — выпалила она, и ее голос прозвучал неожиданно низко и уверенно. — По учебной программе кросс на три километра стоит перенести. У седьмой группы завтра матч, они будут выжаты.

Директор перевел взгляд на Ольгу. Его губы тронула легкая усмешка. Он заметил всё: и то, как высоко вздымается ее грудь под олимпийкой, и капельку пота, стекающую по шее в ложбинку, и то, как она инстинктивно переступила с ноги на ногу, сокращая дистанцию еще на пару сантиметров. Он медленно, очень медленно осмотрел ее фигуру сверху вниз, не стесняясь, а затем точно так же посмотрел на зардевшуюся Милану.

— Кросс перенесем, Оля, — мягко сказал он, намеренно опустив отчество, отчего девушка вспыхнула еще ярче. — Разрешаю вам обеих зайти вечером. Скажем… в шесть. Обсудим нагрузку ваших групп. Лично. Есть вопросы по успеваемости мальчиков старших курсов. Нужно выработать общую стратегию воспитания.

Слово «лично», произнесенное этим глубоким голосом в гулком пустом коридоре, прозвучало двусмысленно и тяжело. Оно осело на коже липким, горячим следом.

— Конечно, — синхронно выдохнули сестры, впервые за долгое время абсолютно одинаково реагируя на мужчину. Их взгляды встретились над его плечом — испуганный, полный паники взгляд Миланы и широко распахнутый, шальной и жадный взгляд Ольги.

— Жду, — кивнул Эдуард Петрович, делая шаг назад в полумрак своего кабинета. Солнечный луч больше не золотил его волосы, погружая фигуру в прохладную тень. — До вечера, девочки.

Дверь закрылась с мягким, глухим щелчком замка.

В коридоре снова стало слышно гудение люминесцентных ламп. Милана судорожно вздохнула, чувствуя, как кружится голова, а между ног появляется непривычная, пульсирующая тяжесть. Ольга стояла неподвижно, глядя на закрытую дубовую панель. Ее скулы пылали, а ладонь, которой она недавно опиралась на колено, мелко подрагивала.

— Стратегия воспитания, значит, — хрипло повторила она слова директора, облизнув пересохшие губы. — Кажется, наш Виталий с автомеха сегодня проиграл свое главное состязание.

Милана ничего не ответила. Она крепче сжала папку с ведомостями, костяшки пальцев побелели. Внутри боролись два желания: развернуться и бежать прочь из колледжа, запереться дома с романом Толстого, или дождаться шести вечера, войти в этот темный кабинет и узнать, какую именно стратегию воспитания для трех взрослых женщин придумал Эдуард Петрович.

И здравый смысл проигрывал этому желанию с разгромным счетом

Глава 2. Шесть часов вечера

Без четверти шесть Милана закрыла кабинет литературы на ключ, чего не делала уже года три. Медный холодный металл обжег пальцы. Коридоры общежития и учебного корпуса слились для нее в один бесконечный, пульсирующий туннель. Каждый шаг отдавался гулким эхом под высокими потолками, а собственное дыхание казалось оглушительно громким.

Она намеренно пришла к директорскому крылу за десять минут до назначенного времени. Ей нужно было перевести дух, умыться ледяной водой в дамской комнате и убедить себя, что Эдуард Петрович вызвал их исключительно ради обсуждения успеваемости проблемных первокурсников. Но когда она посмотрела на свое отражение в тусклом зеркале над раковиной — растрепавшийся пучок, лихорадочный румянец на бледных щеках, искусанные губы — обмануть себя не получилось. Тонкий бежевый кардиган вдруг показался ей броней из папиросной бумаги.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль дверь кабинета директора приоткрылась без единого звука. На пороге стояла Ольга. Она сменила олимпийку на узкую черную водолазку, которая облепляла каждый изгиб ее тренированного тела, и те же самые серые легинсы. Выбившиеся из хвоста влажные пряди прилипли к шее. От нее пахло раздевалкой, мятной жвачкой и чем-то новым — тяжелым, сладковатым ароматом чужих мужских духов, который она явно набрызгала на запястья в попытке перебить запах собственного пота. Увидев Милану, Ольга нервно, почти хищно улыбнулась.

— Я думала, ты сбежишь, — тихо сказала младшая сестра, подходя ближе. Ее грудь часто вздымалась то ли от остаточного волнения после тренировки, то ли от предвкушения. — Я хотела убедиться, что это не ловушка, — так же тихо ответила Милана, отступая к стене. — Это точно ловушка, Лана. Только вопрос — чья?

Ольга толкнула тяжелую дубовую дверь приемной. Секретарша, строгая женщина предпенсионного возраста, обычно сидящая за столом как цербер, сегодня отсутствовала. На столе сиротливо мигал красным глазком выключенный селектор и лежала аккуратная стопка бумаг. Дверь в сам кабинет Эдуарда Петровича была приглашающе распахнута.

Внутри горел только свет тяжелого бронзового торшера в углу, рядом с глубоким кожаным креслом. Кабинет тонул в полумраке, но этого хватало, чтобы рассмотреть детали: массивный стол из красного дерева, стеллажи с юридической и педагогической литературой, тяжелые бархатные шторы. Пахло здесь иначе, чем в коридоре — дорогим коньяком, терпким одеколоном и озоновой свежестью работающего кондиционера.

Эдуард Петрович стоял спиной к ним у окна, глядя на пустеющую парковку колледжа. Он успел снять пиджак и ослабить узел темно-бордового галстука. Под тонкой тканью белоснежной рубашки перекатывались лопатки. Услышав шаги, он медленно обернулся. В полумраке его глаза казались почти черными.

— Проходите, закрывайте дверь, — его голос прозвучал ровно, без малейшего намека на флирт, которым был пропитан воздух минуту назад. — Садитесь.

Он указал рукой на два гостевых кресла, стоящих по другую сторону его стола. Жест был властным, хозяйским. Сестры переглянулись. Ольга сделала решительный шаг вперед и опустилась в левое кресло, закинув ногу на ногу. Водолазка задралась, обнажая полоску смуглой кожи над поясом легинсов. Милана села в правое, сложив руки на коленях поверх сумочки, стараясь занимать как можно меньше места. Между ними пролегла полоса темного полированного дерева — граница, которую никто из них пока не решался пересечь.

Директор обошел стол и тяжело оперся о столешницу костяшками пальцев прямо напротив Ольги. Дерево едва слышно скрипнуло под его весом. — Итак, стратегия воспитания, — начал он, переводя взгляд с одной сестры на другую. Его зрачки расширились, поглощая почти всю радужку. — О какой дисциплине мы будем говорить сегодня? Учебной или дисциплинарной?

— Мы можем составить график дополнительных занятий, — быстро, слишком академично заговорила Милана, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло. — Я могу взять группу «Б» по синтаксису, Ольга Викторовна подтянет нормативы ГТО…

— Бросьте, Милана Сергеевна, — мягко оборвал ее Эдуард. Он сделал глоток из низкого стакана с толстым дном, в котором маслянисто поблескивал янтарный напиток. — Вы обе прекрасно знаете, зачем вы здесь. И я знаю, что вы знаете. Вопрос лишь в том, кто первый признает правила игры.

Он поставил стакан на стол. Звук соприкосновения стекла с деревом прозвучал в тишине как выстрел. Взгляд директора остановился на Ольге. — Ты дрожишь, — констатировал он. — Не от страха. Спортсмены всегда дрожат перед стартом. Адреналин.

Ольга сглотнула. Ее горло дернулось острым углом. Она действительно дрожала, но совсем не так, как представляла себе утром. Воздух в кабинете стал густым и горячим. — Я готова к любым нагрузкам, Эдуард Петрович, — хрипло произнесла она, подаваясь вперед всем телом. — Покажите план тренировок.

Милана втянула воздух сквозь сжатые зубы. Происходящее казалось чудовищным сном. Директор, ее начальник, стоит в двух метрах от нее и открыто, непристойно смотрит на ее младшую сестру, а та отвечает ему таким взглядом, словно готова сорвать с него рубашку зубами прямо сейчас.

Эдуард усмехнулся уголком рта. Он оттолкнулся от стола и медленно двинулся вокруг него, сокращая дистанцию. Его дорогие туфли ступали абсолютно беззвучно. Он остановился за спинкой кресла Ольги. Положил одну тяжелую ладонь на высокую спинку, буквально заключая девушку в клетку из своих рук, а вторую руку опустил на подлокотник, всего в сантиметре от ее бедра. Он навис над ней, заслоняя собой тусклый свет торшера.

— План простой, — прошептал он ей на ухо, и Милана увидела, как волоски на руках сестры встают дыбом. — Вы делаете то, что я скажу. Без пререканий. Без этих ваших учительских ужимок. Сегодня вечером этот колледж принадлежит мне. А вы… вы мои лучшие ученицы. Поняла меня?

Ольга судорожно кивнула, не в силах выдавить ни слова. Ее спортивное тело превратилось в натянутую струну. Она чувствовала жар, исходящий от мужчины, даже не касаясь его.

Тогда Эдуард перевел взгляд на Милану. — А ваша старшая сестра, кажется, забыла, как отвечать преподавателю, — протянул он. В его голосе появилась стальная нотка. — Милана Сергеевна. Посмотрите на меня.

Это слово, сказанное этим тоном, ударило Милану физически. Кровь бросилась в голову, ноги стали ватными. Она подняла затуманенные страхом и стыдом глаза.

— Да, — выдохнула она. — Громче. Чтобы я слышал. — Да, — повторила она чуть тверже, заставляя легкие работать. — Умница. Видишь, Оля? Твоя сестра умеет быть послушной. Просто ей нужен другой подход. К ней нельзя подходить сзади. Она пугается. К ней нужно заходить через разум.

Директор плавно переместился ко второму креслу, где сидела Милана. Ольга позади разочарованно зашипела сквозь зубы — ее добыча уплывала. Но Эдуард даже не взглянул в ее сторону. Все его внимание теперь занимала филолог. Он встал между разведенными коленями Миланы, вынуждая ее откинуть голову назад, чтобы видеть его лицо. Близко. Так близко, что она видела тонкий шрам над его левой бровью и золотистые искорки в черных глазах.

— Русский язык — самый красивый язык в мире, правда? — спросил он, кладя ладони на мягкие подлокотники ее кресла. Дерево протестующе скрипнуло. Теперь уже Милана оказалась в капкане. — В нем столько скрытых смыслов. Столько пауз. Запятых, которые заставляют замереть сердце перед продолжением фразы.

Его ладони скользнули с подлокотников на внутреннюю поверхность ее бедер, прямо над краем юбки. Милана вскрикнула, непроизвольно дернувшись назад, но врезалась затылком в мягкую кожу высокой спинки. Пути назад не было. Его большие, горячие руки прожигали ткань колготок.

— Тихо, — приказал он, не повышая голоса. — Расслабь колени. Если ты сожмешься еще сильнее, ты сломаешь свой идеальный литературный стержень. Разве Пушкин писал свои стихи со сведенными от судорог ногами?

Из горла Миланы вырвался странный, булькающий звук — нечто среднее между всхлипом и смешком. Логика отказывала. Двадцать пять лет жизни, пять лет безупречной службы, красный диплом МГУ — все это рассыпалось в прах от одного прикосновения мозолистых пальцев директора к ее ногам.

— Вот так, — удовлетворенно протянул Эдуард, почувствовав, как мышцы под его ладонями теряют напряжение. — Открывайся. Знание должно входить беспрепятственно.

Он чуть сжал пальцы, притягивая ее ближе к краю кресла. Юбка задралась выше дозволенного, открывая кружевную резинку чулка. Милана зажмурилась, впиваясь ногтями в обитые тканью ручки кресла. Поцелуя не было. Был только тяжелый, изучающий взгляд сверху вниз и ощущение абсолютной, развратной беспомощности. Она текла. Позорно, обильно, предавая саму себя каждую секунду этой звенящей тишины.

— Эдуард Петрович… — голос Ольги прозвучал сзади требовательно и капризно, как у ребенка, у которого отобрали игрушку. — Вы обещали обсудить нагрузку обеих групп. Моя очередь на проверку нормативов.

Директор медленно повернул голову через плечо, не убирая рук с трепещущих бедер Миланы. Его движения были ленивыми, принадлежащими крупному хищнику, который уверен, что антилопа никуда не убежит из ущелья. — Всему свое время, спортсменка, — бросил он, снова поворачиваясь к Милане. — Сначала мы проверим технику чтения. Милана, расстегните верхнюю пуговицу вашей блузки. Сами.

Милана открыла глаза. В полумраке кабинета лицо Ольги пылало болезненным, жадным восторгом. Она смотрела не на директора, а на сестру, впитывая каждое ее движение, каждое унижение, превращая его в топливо для собственного возбуждения.

Дрожащими пальцами, боясь порезаться о перламутр, Милана нащупала первую пуговицу на горле. Выдернула ее из петлицы. Вторую. Ткань разошлась, обнажая край простого белого лифчика.

Когда третья пуговица выскользнула из ее холодных пальцев, Эдуард Петрович наклонился ниже, и его горячее дыхание коснулось ключицы Миланы.

— Отличная техника, — прошептал он. — Чистая пятерка. А теперь читай. Читай мне про любовь Татьяны. Только правду. Ту самую, от которой краснеют уши.

За его спиной Ольга тихо застонала, запустив руку между собственных ног и сжимая бедро сквозь плотную ткань легинсов, вторя ритму дыхания своей сестры, оказавшейся во власти директора колледжа. Игра перестала быть игрой. Правила были написаны, и первой строкой в них значилось полное подчинение.

Глава 3. Синтаксис подчинения

— Я… я не помню текст дословно, — голос Миланы сорвался на сиплый шепот.

Кнопка поддалась. Третья пуговица упала на стол с едва слышным стуком. Прохлада кабинета коснулась разгоряченной кожи между ключицами. Милана чувствовала себя обнаженной гораздо больше, чем если бы он просто задрал ей юбку. Расстегнутая блузка была приглашением, добровольной капитуляцией.

— Врёте, Милана Сергеевна, — выдохнул Эдуард Петрович прямо в ложбинку ее груди. Его губы замерли в миллиметре от кружева лифчика. Он не торопился касаться ее кожи ртом, и это промедление сводило с ума сильнее любого грубого напора. — Вы помните наизусть каждый вздох Онегина. Читайте по памяти. И смотрите мне в глаза.

Он чуть отстранился, выпрямляясь во весь свой исполинский рост, но его ладони остались лежать на ее бедрах, тяжелые и неподвижные, словно гранитные блоки. Взгляд директора был темным, оценивающим. Он смотрел не как учитель на ученицу, а как коллекционер на редкий экземпляр, который наконец-то занял свое место в витрине.

Милана облизнула пересохшие губы. Текст восьмой главы «Евгения Онегина» вспыхнул в мозгу яркой вспышкой, каллиграфическим почерком выведенный на полях сознания: «Я к вам пишу — чего же боле?..»

Она начала читать. Сначала тихо, сбиваясь на каждой запятой, путаясь в падежах. Но властный взгляд Эдуарда Петровича гипнотизировал. Под ритм собственного голоса, под этот старый, знакомый со студенчества пушкинский ямб, страх начал трансформироваться во что-то иное. Пульсация между ног стала болезненной, острой. Каждое слово о неразделенной любви отзывалось тянущим спазмом внизу живота. Она читала о слезах Татьяны, а сама чувствовала, как горячие, злые слезы стыда скапливаются в уголках ее собственных глаз.

— Громче, — приказал директор, слегка сжимая пальцы. Большие пальцы его рук начали медленно, мучительно медленно описывать круги через ткань юбки, приближаясь к внутренней стороне бедер. — Я хочу слышать синтаксис. Паузы там, где они задуманы автором.

Милана втянула воздух сквозь сжатые зубы. — ...Сначала я молчать хотела; Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда... — она сделала судорожный вдох, глотая окончание строфы, когда ладонь Эдуарда скользнула выше, накрывая холмик сквозь промокшую насквозь ткань колготок.

За спиной раздался резкий, скрипучий звук. Ольга. Она больше не могла сидеть спокойно. Спортсменка привыкла действовать. Пока директор препарировал сестру взглядом и словами, Ольга действовала руками. Звук расстегиваемой молнии олимпийки прозвучал в тишине кабинета как треск разрываемой бумаги. За ним последовал шорох снимаемой футболки.

Эдуард услышал. Он прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Две разные реакции на одну и ту же власть. Старшая ломается от интеллекта, младшая — от прямого физического превосходства. Идеальный баланс.

— Не останавливайся, филолог, — прошептал он, наклоняясь к уху Миланы. Его щетина царапнула нежную кожу шеи. — Читай дальше. Что было потом?

Его палец нашел шов колготок и нажал на него, продавливая влажную, горячую плоть под ней. Милана вскрикнула, выгибаясь в кресле. Книга поплыла перед глазами строчками. — ...Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья Я никогда не знала б вас… — слова вылетали из нее вперемешку со стонами. Она больше не контролировала связки. Это был горячечный бред, поэзия похоти.

— Достаточно, — оборвал ее Эдуард. — Экзамен по литературе сдан. Переходим к физкультуре.

Он резко убрал руки. Милана дернулась следом, словно брошенная, распахнув затуманенные глаза. Кресло жалобно скрипнуло пружинами. Директор обошел ее, даже не взглянув, и направился к Ольге.

Ольга сидела верхом на гостевом кресле, оседлав его. Олимпийка валялась на полу. Под ней оказался спортивный топ, туго обтягивающий тяжелую грудь с острыми, возбужденными сосками. Пот блестел на ее шее и в ложбинке между грудей. Ее дыхание было рваным, бок вздымался часто-часто. Увидев подошедшего мужчину, она хищно оскалилась и развела колени еще шире, откровенно демонстрируя выпирающую ткань легинсов.

— Нормативы ГТО, значит? — протянул Эдуард, упираясь кулаками в спинку кресла по обе стороны от ее головы. Он навис над ней, заключая в капкан своих рук. Теперь пришла очередь Ольги запрокинуть голову. — С нормативами у тебя всегда было плохо, признай. Дыхалка слабовата. Особенно когда рот открываешь не для того, чтобы кричать «Ура».

— Исправлюсь, — прохрипела Ольга, подаваясь вперед всем телом. Она попыталась поймать его губы своими, но Эдуард плавно уклонился, заставив ее ткнуться носом в пустоту. — Лежачих не бью, — усмехнулся он. — А ты сейчас лежишь. Непорядок. На пол. Лицом вниз. Руки сцепить на пояснице.

В глазах Ольги мелькнул секундный протест, огонь дикой кошки, которую пытаются посадить на цепь. Но желание быть пойманной оказалось сильнее гордости. Она соскользнула с кресла на толстый персидский ковер так быстро, что Милана, все еще сидящая в кресле с расстегнутой блузкой, не успела проследить за движением. Ольга вытянулась во весь рост, опершись на локти, высоко приподняв ягодицы. Спина ее блестела от пота, мышцы играли под кожей при каждом движении.