На тончайшей паутине

Эпиграф

«И каждый человек славит Его и благословляется Им. И ткет Он Паутину жизни, и каждому есть место на той Паутине: и бедному, и богатому, и высокородному, и простому. Ибо чрез нее всякий общается с Ним, и через нее Он ведает о помыслах всякого. К каждому Он тянет свои тенета и несет свет, радость и спасение...»

[41:06]

«... Блажен праведник, ибо познает он жизнь вечную после встречи с Ним. Да убоится грешник, ибо не прийдет он пред педипальпы Его, но будет обречен на погибель вечную».

[45:12]

Из книги «Тенета жизни вечной».

Глава 1

Его величество Гельвидий I из династии Теридиидов, Верховный правитель Анатейской унии, Великий князь Анатеи, соправитель Улобора, Вабарры, Гикания и Изелы восседал на троне Ткача и был воплощением гнева. Красное обрюзгшее старческое лицо перекошено от злобы, глаза налились кровью. Гнев его был оправдан: как только Гельвидий отправился на охоту, где беззаботно провел две полные осьмицы, на княжество Гиканий было совершено дерзкое нападение тараруанцев. И никто не удосужился незамедлительно доложить правителю об этом, хотя из Дифии, гиканийской столицы прибыл представитель знати, который праздно проводил время в Асагене, столице Великого Анатейского княжества и всей Унии.

В зале собраний министры и их советники затаив дыхание смотрели, как монарх сверлит взглядом тощего старика в богатом одеянии, стоящего на коленях перед троном и сложившего руки в безмолвной мольбе.

— Как ты посмел утаить от меня нападение? Ты, червь! — уже в третий раз прорычал Гельвидий.

— Но Ваше величество, — в третий раз протестующе забормотал старик, закатывая глаза и обливаясь потом, — мне строго-настрого, под страхом смерти, запретили тревожить вас во время монаршей охоты.

– Кто? Кто запретил? Кто запретил, я спрашиваю?

– Ваш сын Его высочество принц Мактан...

– И ты имеешь наглость обвинять моего сына в измене? Бунтовщик! Предатель! Ты ответишь мне за это! — заорал Гельвидий.

– Клянусь Создателем и священными Тенетами... Мне поступила записка с подписью и печатью Его Высочества...

– Клятвопреступник, предатель, бунтовщик!

Побелевшими от напряжения пальцами монарх сжал блестящий металлический кубок, внезапно размахнулся и изо всех сил швырнул кубок прямо в голову тощего старика. В тишине зала собраний послышался тошнотворный хруст и металлический звон — это кубок попал прямо в висок старика, который попытался увернуться, но наоборот, случайно подставился под удар. Старик мгновенно обмяк и рухнул на пол. Помятый кубок с лязгом покатился по мозаичному паркету. Остатки вина, чудом не вылившиеся во время броска, текли по полу, смешиваясь с лужей крови, струящейся из проломленного виска несчастного.

В отдаленном углу зала собраний раздался сдавленный женский вскрик. Гельвидий резко повернулся и увидел стоящую в углу зала кормилицу с ребенком на руках. Младенец уже скривил свое маленькое красное морщинистое личико, удивительно напоминающее лицо монарха, и начал издавать квакающие звуки, предвещающие плач. Лицо правителя исказилось гримасой страдания и гнева.

– А ты что здесь делаешь, безумная женщина? – кормилица опрометью бросилась к выходу из зала.

Испуганный ребенок громко завопил, дергаясь всем тельцем. Его крик постепенно утихал по мере того, как кормилица быстро удалялась по коридору прочь от зала собраний.

— Так будет со всеми предателями, — мрачно, но с ноткой удовлетворения произнес Гельвидий, носком сапога указывая в сторону мертвого тела перед троном, — нам еще предстоит провести расследование и выяснить, кто вместе с этим выродком затеял бунт, проявил преступное бездействие, не доложив о подлом нападении, и тем самым покусился на верховную власть, данную нашему роду Великим Ткачом во благо всей страны

— Ваше величество, — прервал монаршую речь низкий рокочущий голос, — я с радостью предоставлю возможность выведать истину моим людям.

Гельвидий невольно вздрогнул и перевел взгляд с лежащего на полу тела на говорившего. Это был Ласа Эола, Верховный Епископ Анатеи, глава Коллегии епископов Восьминачальной Церкви. Не торопясь, он вышел из-за спин министров, которые почтительно кланяясь расступились, чтобы пропустить его вперед. Черная сутана с длинными рукавами и двумя парами торчащих в стороны фальшь-рукавов делали его похожим на большого жирного паука, вставшего на задние ноги. Он опирался на черный посох, украшенный затейливым узором, на голове красовалась высокая черная тиара, из небольшого рюкзака на спине свисала длинная тонкая волочащаяся по полу веревка.

Эола степенно подошел к самому трону и внимательно посмотрел на монарха. Гельвидий весь сжался как пружина, лицо его посуровело, челюсти сжались, взгляд стал колючим, он стал шарить в поисках кубка с вином, но потом опомнился и побелевшими костяшками вцепился в подлокотник трона.

– Нет необходимости задействовать Церковь, Ваше Преосвященство, — негромко сквозь зубы процедил Гельвидий, не отводя глаза от внимательного взгляда Епископа, — это дело сугубо светское Я, пожалуй, смогу задействовать агентов министра Рубрия. В конце концов, ведь именно Рубрий отвечает за внутренние дела.

Рубрий, министр внутренних дел и внутренней разведки, или как его еще называли «министр народа», выдвинулся из стайки сбившихся в кучу чиновников и с подобострастным лицом приготовился внимать повелениям Гельвидия. Однако Эола, не поворачиваясь, махнул рукой, давая понять, чтобы Рубрий вернулся на свое место, и продолжил свою речь, не обращая внимания на слова монарха.

– Наоборот, Ваше Величество. Церковь заинтересована в том, чтобы все враги государства были найдены и понесли самое суровое наказание. К сожалению, Ваше Величество изволили проявить некоторую э-э-э поспешность в отношении этого человека, – Эола небрежно указал рукой в сторону тела старика, — как представитель дифийской знати и свидетель вторжения, он мог бы нам подробнее рассказать о нападении, действиях городской когорты, приведших к падению Дифии. Но, как говорится, что сделано, то сделано.

На лице Епископа появилось выражение отеческой доброты и безграничного терпения.

– Не беспокойтесь, Государь, – продолжил он, – мои люди в кратчайшие сроки разберутся в причинах и следствиях, найдут виновных и предадут их суровому, но справедливому суду. Ибо, как записано в «Тенетах вечной жизни»: «От Отца нашего не скроется грех свершивший и супротив Него пошедший, ибо грех как смола липнет, как копоть мажет».

– Да-да, «...и каждый увидит грешника во грехе его, и отвернутся от него все праведные, и возопит он от одиночества, отчаяния и страха». Делайте, как считаете нужным, Ваше Преосвященство.

Голос Гельвидия звучал тихо и задумчиво.

– Я всегда полагал вас отважным и мудрым правителем, — пророкотал Эола и, не дожидаясь ответа, направился в сторону выхода.

Гельвидий с отсутствующим видом посмотрел ему вслед. Гнев его окончательно прошел. Монарх сделал чуть заметное движение руки в сторону лежащего на полу тела. Мгновенно подбежали несколько стражей, подхватили труп старика за руки и за ноги и быстро вынесли из зала собраний. Слуги уже вытирали лужу из крови и вина на полу. Через несколько секунд не осталось никаких свидетельств монаршей ярости.

– Ладно, я готов слушать Министра войны. — спокойным голосом произнес Гельвидий. – Доложите, кто решил напасть на наши западные границы. Остальные могут быть свободны. Да, Рубрий, жду тебя в моих покоях после вечерней трапезы.

Низко кланяясь, министры покинули зал собраний. Остался только министр войны Ликозий. Это был седой строгий пожилой мужчина внушительных размеров. На нем был серый меховой плащ, под которым виднелась серая солдатская форма. Ликозий стоял перед троном Ткача, прямо глядя на Гельвидия.

Гельвидий откинулся на спинку трона, отпил вина из вновь принесенного слугами кубка.

– Давай, Ликозий, рассказывай, как могло случиться, что твои люди проморгали нападение.

– Ваше величество, – министр почтительно склонил голову, – не велите гневаться, но я предупреждал о том, что в западном море замечены неприятельские войска. Это тараруанцы, варвары, «люди моря», как они сами себя называют... Они захватили Дифию.

– «Люди моря», говоришь? – перебил Гельвидий, хмуро глядя на Ликозия. – Я не хуже тебя знаю, кто такие тараруанцы. И тебе, должно быть, известно, что мой дед Селькир Киелла сто лет назад гнал этих пиратов до самого Тараруа, а затем жег их жалкие городишки. Они носа не смели показать за пределы своего камешка в Закатном море. А теперь ты утверждаешь, что они не просто подошли к нашим берегам, так еще и высадились там! И как получилось, о, Великие Сети, что ты еще не разбил их войска и не прогнал этих ублюдков прочь? Мало того, ты должен был потопить весь их жалкий флот до последней шлюпки, чтобы «морской народец» еще сто лет не смог даже рыбу в море ловить.

– Ты стареешь, Ликозий, – с иронией добавил Гельвидий. – Пора на твое место поставить кого-то помоложе. Что скажешь? Может Фаид лучше справится с твоими обязанностями? Кстати, где он?

Услышав имя молодого палпимийского принца, Ликозий еще крепче сжал челюсти, лицо его вытянулось. Он стал похож на загнанного в угол старого матерого волка.

– Но Ваше величество! – запротестовал он. – Я дал приказ хладно-закатным и осиянно-закатным гарнизонам объединиться в районе Больших Мошек и начать военную операцию.

– Так почему, во имя Плачущих Вдов, мы еще не вышибли этих морских варваров с наших земель? – выкрикнул, распаляясь, Гельвидий.

Он привстал на троне и в обвиняющем жесте ткнул унизанный перстнями толстый указательный палец в сторону Ликозия, будто намереваясь проткнуть министра.

– Мне запретили начинать эту кампанию до вашего возвращения с охоты!

– Кто?!

– Ваш сын, принц Мактан, – неуверенно пробормотал Ликозий. – Он настрого велел ждать вашего возвращения.

Глаза Монарха округлились от удивления, он нервно отпил из кубка и потеребил край мантии.

– Так ты говоришь, Мактан запретил тебе вести военные действия против тараруанцев до моего возвращения с охоты?

– Да, государь, – Ликозий перешел на шепот.

– Хм... Интересно, – Гельвидий потер седые виски.

У него начинала болеть голова.

– Ладно, ступай.

– А как же быть с варварами, Ваше величество?

– Как быть-как быть... – передразнил министра Гельвидий. – Я снимаю запрет Мактана, пусть хладно-закатные гарнизоны немедленно выступают и, если понадобится, присылай им подкрепление с осиянно-заката. Перебазируй флот и утопи их корабли все до единого! И чтобы я не слышал больше о тараруанцах!

– Слушаюсь, Ваше величество!

Ликозий поклонился, быстро попятился и скрылся за дверями зала собраний.

А вот лицо Гельвидия стало задумчивым. Оставшись один, он несколько минут сидел неподвижно как статуя, затем встал и стал ходить из стороны в сторону по залу собраний.

– Мактан, подлый ублюдок, – бормотал Монарх и тер виски, голова его раскалывалась. – Куда ты лезешь? Какую игру затеял? Неужели этот прыщ Ягин говорил правду, и ты собираешься устроить бунт, неблагодарный сукин сын? Да, стоит подумать об изменении прав наследования. Пусть уж лучше младенец Эпсиний станет наследником. Я еще успею воспитать из него настоящего мужчину!

Эпсиний был вторым сыном Гельвидия от третьей жены. Это его держала на руках кормилица в зале собраний, когда в приступе гнева монарх оборвал жизнь дифийского вельможи. Старший сын – Мактан – все больше и больше вызывал недовольство Гельвидия. Он не желал быть в центре политической жизни, часто пропускал светские мероприятия, игнорировал внимание со стороны дочерей Великих князей. Лишь время от времени участвовал в королевских турнирах, да и то скорее от скуки. В общем, сын был полной противоположностью отца.

«Это все его проклятая мамаша виновата», – жаловался Гельвидий, – «У других дети как дети, а этот...»

Мактан напоминал ему его покойного старшего брата Америдиона – такой же своевольный, свободолюбивый, не желающий слушать и подчиняться.

От вина голова Гельвидия потяжелела, проклятая головная боль усиливалась, и он направился к своим покоям, чтобы прилечь перед вечерней трапезой и обсудить материальное обеспечение войск с Министром священных щедрот. Личная охрана и слуги, терпеливо поджидавшие своего сюзерена за дверями зала собраний, засеменили следом.

Идя по коридорам дворца, ярко освещенным солнцесферами, Гельвидий будто впервые рассматривал портреты своих предков, сурово глядящих на него с задрапированных стен. Это были короли прошлого из династии Теридиидов: отец Гельвидия Тимоной, дед Селькир Киелла, прадед Эпсиний Мрачный, прапрадед Рубор Ридион, правивший по преданию более ста лет. Перед ним представали короли и князья Дорахнийского периода, когда Улобор, Вабарра, Гиканий и Изела еще были вольными городами-государствами, когда Спин Тарус был опасным врагом, а не мирной провинцией, поставляющей зерно, молоко, сыр и шерсть.

– Ты стар и немощен, – с укоризной говорил Гельвидию дед, красуясь на портрете в своих антрацитово-черных доспехах. – Ты разжирел и одрях, пируя и прожигая свою жалкую жизнь. Мы строили Объединенную Анатею, бились и проливали кровь за каждый клочок земли для нашего народа, а ты лишь почиваешь на лаврах.

– Я всегда считала тебя слабым и недалеким, – бесцеремонно и безапелляционно заявляла мать Гельвидия Крустулина Менге.

Безукоризненно уложенные волосы и ни единой лишней складки на платье, ни единой морщинки на гладком лице. У нее был деспотичный характер и твердая рука. Крустулина никогда не лгала и не юлила. Прямая как стрела, всегда бьющая точно в цель. Единственной ее слабостью был брат Гельвидия Америдион – красивый, гордый, безупречный, мужественный воин, не знавший поражений на турнирах, гордость отца и матери.

– Ты разрушил все, что я передал тебе, – мрачно твердил отец Гельвидия Тимоной. – Лучше бы Анатея досталась твоему брату Америдиону. Это не он, а ты тогда должен был погибнуть! Ты повинен в его смерти! Америдион не допустил бы вторжения варваров в Анатею.

– Ты позор Теридиидов! – голоса предков слились в единый хор.

Перед глазами сменялись лица предков, грозящие, хулящие, обвиняющие. Гельвидия била крупная дрожь, голова раскалывалась, лоб покрылся липким холодным потом, в глазах помутилось. Монарх покачнулся и закрыл глаза руками.

– Нет! Вы лжете! Отец, почему ты так несправедлив ко мне? Как ты можешь говорить такое? Америдион сам виноват, что отправился без охраны в Вабарру! Я предупреждал его, что в тех местах неспокойно! Я любил брата!

Гельвидий упал бы на колени, но слуги мгновенно подхватили его под руки. Из глаз его текли слезы, горло перехватило от едва сдерживаемых рыданий, сердце билось так, что казалось, оно сейчас выскочит из груди.

– Мама, почему ты всегда была так строга ко мне, а ему все прощала? Почему ты так ненавидела меня, что даже умерла мне назло в день моей свадьбы?

Из горла Гельвидия вырвалось бульканье, лицо стало неестественно бледным.

– Мактан, проклятый ублюдок! Что ты наделал? – прохрипел монарх, тело его обмякло, он начал заваливаться назад. Слуги, державшие его под руки, в панике громко стали звать лекаря. Но было поздно. Глаза монарха закатились и остекленели, из уголков рта на подбородок медленно стекала струйка пенящейся слюны.

Гельвидий I Теридиид был мертв.

***

– Вы все сделали, как я сказал? – мужчина требовательно постучал пальцами по столу.

– Да, господин. Все сделали согласно вашим указаниям.

– Хорошо. Он не проболтается?

– Вряд ли. Он сильно напуган. Но в случае чего, мы примем меры, чтобы он замолчал навсегда. Кроме того, мы потребовали от него действовать не самому, а задействовать кого-то из прислуги.

– Почему не устранили его сразу?

– Это поможет затянуть расследование. Пока выйдут на него, пройдет достаточно времени, чтобы подозрение пало на нужного нам человека. Помимо этого, сначала, скорее всего, будет найден непосредственный исполнитель, он укажет на заказчика.

– Разумно. Вот еще. Мне нужно, чтобы вы избавились от принца. В ближайшее время.

Собеседник выгнул бровь, но возражать не стал:

– Как прикажете, господин. Задействовать их же? Наших гесперов?

– Да.

– Как поступить с телом?

– Избавьтесь от него. Принца должны долго искать, чтобы он оказался первым в списке подозреваемых. И лучше бы его и вовсе не нашли. Приступайте немедленно. Его слугу тоже пускайте в расход.

Глава 2

Пыль клубилась под копытами коня Викки, снискавшей себе славу непобедимой и бесстрашной воительницы. Она вела отряд могучих воинов навстречу коварному и безжалостному врагу. Под лучами восходящего солнца их доспехи ослепительно сияли и казалось: то не люди несутся навстречу кровавой схватке, то ангелы мщения летят, дабы покарать темные силы и низвергнуть их в пучины Ада. Впереди на холме показалось неприятельское войско. В черных доспехах, с черными стягами и на вороных скакунах они походили на грозовую тучу. Пики сверкали как молнии.

Викка вскинула вверх руку, приказывая остановиться. Она развернула своего коня, чтобы обратиться к отряду.

— Славные воины! — громко крикнула воительница. — Бейтесь! Пусть враг силен, но я знаю – наш дух сильнее! Победа будет за нами! Вперед!

Вдохновленные этой пламенной речью, воины бросились навстречу врагу. Через пару минут оба отряда схлестнулись. Викка была в первых рядах, направо и налево нанося точные и страшные удары своим огромным мечом. Она прорубала себе дорогу к центру неприятельского отряда, где огромный как скала возвышался среди своей личной охраны мятежник и головорез граф Эпсинус Нубилус.

Неожиданно ее конь по кличке Пламень пошатнулся и, громко заржав, стал падать, сраженный вражеской пикой. Он верой и правдой служил ей уже много лет. Но времени оплакивать потерю не было. Воительница уже пешая с мечом наперевес и тремя верными воинами стала с боем прорываться вперед, все ближе подбираясь к мятежнику Нубилусу.

Охрана графа оказала жестокий отпор, но вскоре все они уже были мертвы. Никто из них мог сравниться с Виккой Бесстрашной. И вот граф уже стоял перед ней. Шести локтей ростом, он был настоящим великаном, в руках его был черный меч исполинских размеров, а из-под массивного черного шлема виднелось ухмыляющееся лицо. Он видел, что Викка устала. И правда — она запыхалась, в пылу битвы не заметила нанесенных ей ран. И теперь, когда победа была так близка, усталость нахлынула на воительницу, ноги налились свинцовой тяжестью, руки повисли как плети, а верный меч казался тяжелым как молот кузнеца.

Граф Нубилус, все так же ухмыляясь, спрыгнул с коня и медленно пошел в ее сторону. Его охрана почтительно расступилась и выставила вперед щиты, образуя круг, в котором должна была произойти финальная схватка. Викка остановилась, опершись на меч, и тяжело дыша стала ждать приближения соперника.

Ее противник решил использовать простую и проверенную тактику: окончательно вымотать и без того уставшую Викку, а затем позабавиться над измученной жертвой. Он то яростно атаковал, то кружил вокруг воительницы, заставляя ее постоянно двигаться и уворачиваться от быстрых мощных выпадов. Викка начала ошибаться, на ее теле появились многочисленные кровоточащие порезы. Силы окончательно покинули ее. И вот после очередной атаки графа она упала на одно колено, опустила голову и выпустила из рук меч. Неприятельский отряд взревел от восторга. Нубилус сорвал с головы шлем и захохотал.

— И это знаменитая Викка Бесстрашная? — прокричал он сквозь смех. — Да ей только на ферме коров за сиськи дергать да ублюдков рожать!

Вокруг раздался грубый хохот. Отвратительного вида вражеский вояка с кривой рожей сложил слюнявые губы трубочкой, изображая поцелуй. Другой схватился рукой за пах, высказывая оскорбительные скабрезные предложения.

Но Викка не видела и не слышала их. Тяжело дыша, она стояла на коленях в центре круга. Граф убрал меч в ножны и вытащил длинный черный кинжал. Он обошел воительницу сзади, приблизился еще на пару шагов, схватил Викку за волосы и потянул к себе. В мгновение ока Викка выхватила спрятанный в голенище нож, взвилась в воздух, оставив в руках изумленного противника клок длинных черных волос. Она развернулась и в прыжке всадила нож по самую рукоять между шейных пластин доспеха, аккурат в горло своего врага. Раздался хруст — это лезвие пробило гортань, шейные позвонки и вышло наружу. Из раны обильно хлынула кровь. Граф Эпсинус Нубилус удивленно выпучил глаза, изо рта его хлынула кровь и рухнул на истоптанную землю. Лежа в кровавой грязи, граф посмотрел в глаза Викке и произнес неожиданно высоким женским голосом:

— Ежевичка! Ежевичка! Пора вставать! Ну сколько можно спать? Опять свои книжки полночи читала? А ну вставай! Коровы сами себя не подоят!

Ежевика застонала, потерла глаза, прогоняя остатки сна, громко зевнула, свесила ноги с лежанки, нащупала ступнями растоптанные галоши и, сонно потягиваясь и почесываясь, отправилась к тазу с водой. Умывшись, она посмотрела на себя в старое, покрытое темными пятнами, зеркало. Да, печальное зрелище, просто душераздирающее зрелище: короткая стрижка, за которую ее все время ругает отец, лицо круглое, оспины на щеках. Не лицо, а горелый блин. Точно не красавица. А постоянная тяжелая работа на ферме не прибавляет привлекательности, а только лишь множит морщины. Руки и ноги, мощные как стволы деревьев, покрыты мозолями и синяками. Кому такая нужна? Родители сватают ее соседу-фермеру, старому плешивому вдовцу, который пережил уже двух жен и так уж и быть готов взять эту вашу уродину, если родители Ежевики дадут соответствующее приданое. Что за сраная жизнь!

Отец и мать уже сидели за столом и завтракали, когда она вошла в кухню. Ежевика положила себе в деревянную тарелку три ложки загустевшей каши из горшка, зачерпнула из ведра воды глиняной кружкой и отломила от краюхи черствого хлеба небольшой кусок. Родители ели молча. Было видно, что они уже успели поругаться с утра. Отец был на взводе и еле сдерживался. Ежевика решила, что благоразумнее будет молча побыстрее съесть свой завтрак и поскорее смыться в коровник. Но не успела она доесть кашу, как отец язвительно спросил:

— Что-то ты не выспалась. Опять до ночи читала свои идиотские россказни?

Ежевика сочла разумным промычать что-то невразумительное, но отца уже было не остановить.

— Чего мычишь, как корова? Совсем мозги последние растеряла? Вот возьму и сожгу твои книжонки! Что они тебе дадут в жизни? Да ничего! Посмотри на себя, в кого ты превратилась! Волосы состригла. И так не красавица, а теперь и вовсе как мужик стала. Кому ты такая нужна? Ты бы вместо книг своих взяла бы да занялась собой. Вон Мятлик, кузнеца сын, олух, но хоть не старый как сосед наш Подорожник, козел лысый, мать его так Пришла бы, повиляла задом, винцом его угостила, затащила на сеновал. А там уж он как честный человек и женился бы.

Тут за Ежевичку вступилась мать.

— Лен, как ты можешь говорить такое? Да Мятлик же хромой, и пальцев на левой руке не хватает.

— А чтоб детей делать, на руках пальцы и не нужны, аль ты забыла, Верба? Там другой палец потребен. Вон у кровельщика дочь, Смородина, тощая и косоглазая, а смогла косыми своими глазами настрелять так, что печника у евонной жены увела. И ничего, живут теперь душа в душу, скоро уж почитай третьего сына ему родит. Вот как надо!

— Не хочу я ни Мятлика соблазнять, ни семьи печников разрушать, — не выдержала Ежевика. — И вообще, как тебе такое в голову могло прийти? Поить и соблазнять Мятлика? Это отвратительно!

— А чего ты хочешь, — взъелся Лен, — прынцев тебе подавай? Воителей? Графьев да лордов? Как в книжонках твоих гнусных? Голову они тебе затуманили, книжки эти твои. Совсем чужая стала, неродная. А ты бы лучше отца послушала.

— Ладно тебе, Лен, — вмешалась Верба, — найдет Ежевика себе мужа.

— Когда? — не унимался отец. — Священник сказал: если до тридцати пяти лет она останется незамужней, ей запретят рожать.

— Отец, отстань от меня! – зашипела Ежевика, – Я сама буду решать, как мне дальше жить, рожать мне или не рожать! И прекрати у меня за спиной обсуждать мою жизнь. А если не прекратишь, сбегу из дома!

Лен зло посмотрел на дочь, затем на жену, треснул кулаком по столу так, что загремела посуда, а из кружки Ежевики расплескалась вода, потом встал, накинул зипун и пошел к выходу. Перед тем как выйти, он взглянул на Вербу.