Звездочет 1. Звезда

Глава 1. Полумесяц на ржавом железе

Ноябрьская Москва задыхалась в собственной слякоти. Серое небо, похожее на старую простыню, натянутую над городом, сочилось холодной моросью. На улице Хавской, у дома 26, ветер гонял по асфальту ошмётки грязного снега, который выпал ночью, но к утру уже превратился в кашу под колёсами машин. Здание отдела полиции, где располагался и кабинет Следственного комитета, выглядело так, словно его построили специально для того, чтобы здесь никто не улыбался. Серый прямоугольник с облупившейся штукатуркой, решётками на окнах первого этажа и вечно хлопающей входной дверью, которую уже год обещали починить. Табличка с номером дома висела криво — кто-то задел плечом, и с тех пор она смотрела в землю, будто стыдясь своей принадлежности к этому месту.

В кабинете на третьем этаже Михаил Дмитриевич Россинский сидел, закинув ноги в растянутых спортивных штанах на угол стола. Чёрная ткань штанов уже давно выцвела до состояния неопределённо-тёмного цвета, на колене красовалась дыра, которую он не собирался зашивать принципиально. Свитер, такой же чёрный, с вытянутым воротом, свободно болтался на его худощавом теле. Единственное, что выглядело дорого и основательно — длинное чёрное пальто из плотного сукна, которое сейчас висело на спинке стула. Его Михаил носил поверх всего этого спортивно-свитерного безобразия, и на выездах выглядел почти прилично. Почти. Потому что из-под пальто всё равно торчали штаны с пузырями на коленях, а на ногах были стоптанные кроссовки, которые помнили ещё студенческие времена.

В руках Михаил держал термос — старый, советский, с эмалированным корпусом цвета хаки. Из горлышка поднимался пар, пахнущий зелёным чаем. Хорошим, крупнолистовым. Не пакетики, упаси боже. Михаил презирал пакетированный чай так же искренне, как наркоманов и дураков на допросах.

— Ты бы хоть переоделся, — заметил Пётр Бабочкин, сидящий напротив с ноутбуком. Его пальцы бегали по клавиатуре с какой-то механической скоростью, а глаза за толстыми линзами очков щурились в экран. Петр был из тех людей, кто мог найти иголку в стоге данных, но при виде настоящей иглы, входящей в человеческую плоть, падал в обморок. Худой, как велосипедный насос, вечно в клетчатой рубашке навыпуск, с пятнами от кофе на рукавах. Ему было тридцать, но выглядел он на все тридцать пять — работа с базами данных старит быстрее, чем курение. — Начальство же. Сегодня пятница. Громов будет обход делать.

Михаил сделал глоток чая, причмокнул и посмотрел на Петра с той особенной смесью превосходства и снисхождения, которую он отточил до уровня искусства.

— Петя, ты всерьёз думаешь, что полковника Громова волнует мой внешний вид? Его волнует раскрываемость, отчёты и его пятничный обед в рыбном ресторане. — Михаил опустил ноги на пол и подкатился на стуле поближе к столу. — Кстати, который час?

— Половина десятого, — пробормотал Пётр, не отрываясь от экрана.

— Отлично. У меня есть примерно час до того, как Илья Сергеевич начнёт нервно поглядывать в сторону двери, а через два с половиной часа он отправится жрать свою дорадо под сливочным соусом. — Михаил откинулся на спинку стула. — И вот тогда, Петя, вот тогда можно будет попросить у него подпись на продление сроков по делу Васильева. Сытый Громов — добрый Громов. Биология, мать её.

В углу кабинета раздался звук открываемого ящика стола и шорох бумаг. Это Надежда, их новый следователь, пыталась навести порядок в документах трёхмесячной давности. Двадцать четыре года, выпускница Академии, с ещё не выветрившимся идеализмом и привычкой смотреть на всех, кто старше её по званию, с благоговением. На Михаила она смотрела особенно внимательно, как музейный работник на редкий артефакт, который непонятно как здесь оказался, но выбросить жалко. Сегодня её каштановые волосы были собраны на затылке какой-то спицей — кажется, вязальной. Спица торчала из пучка под углом, делая её похожей на человека, который пытался изобразить китайскую причёску, но что-то пошло не так.

— Михаил Дмитриевич, а правда, что вы на прошлом допросе заставили подозреваемого сознаться, просто молча на него глядя двадцать минут? — спросила она, поднимая голову.

— Нет, неправда. Я смотрел на него девятнадцать минут, а на двадцатой он сам всё рассказал. Я даже чай допил спокойно. — Михаил покрутил термос в руках. — И перестань называть меня по отчеству, я не твой дедушка.

— А как мне вас называть?

— Можно просто «эй, ты». Или по имени. Или вообще никак. — Он пожал плечами. — Главное — не надо этих церемоний. У нас тут не царские палаты, Надя.

Надежда моргнула, полезла в карман пиджака и что-то быстро записала в маленьком блокнотике. Она делала это почти постоянно — записывала его фразы. Михаил знал, иногда замечал краем глаза, но не подавал виду. Пусть пишет. Может, издаст мемуары, когда его уволят за нарушение всех существующих протоколов.

За окном кабинета натужно завыла сирена скорой помощи. Звук нарастал, достиг пика и начал стихать, удаляясь куда-то в сторону Профсоюзной. Москва жила своей обычной ноябрьской жизнью — кто-то рождался, кто-то умирал, кто-то просто стоял в пробке и ненавидел весь мир. Михаил иногда думал, что город — это гигантский живой механизм, в котором люди выполняют роль кровяных телец. Бегут по артериям улиц, останавливаются в лимфоузлах светофоров, погибают в раковых опухолях новостроек. И он, Михаил Россинский, был одним из лейкоцитов. Он убивал болезнь. Или хотя бы пытался.

Телефон на столе зазвонил резко, пронзительно, разрубив тишину кабинета на до и после. Михаил не шелохнулся. Он вообще не любил реагировать на звонки сразу — это, по его мнению, создавало у звонящего ложное ощущение важности. Он сделал ещё глоток чая, медленно завинтил крышку термоса, поставил его на стол и только потом снял трубку.

— Россинский слушает, — произнёс он в трубку. Его голос звучал ровно, без эмоций, как у человека, который уже заранее знает, что ничего хорошего ему не скажут.

В трубке послышался взволнованный голос дежурного. Говорил он быстро, сбивчиво, слова наскакивали друг на друга, как пассажиры в час пик в метро:

— Михаил Дмитриевич, труп нашли. Южный округ, промзона, складской комплекс на улице Элеваторной. Ночной сторож. Камеры ничего не зафиксировали, но там такое… Странное всё. Полумесяц на стене какой-то. И звезда на лбу у жертвы. Кровью нарисована.

Пауза.

Михаил замер. На секунду перестал дышать. В висках застучало — размеренно, тяжело, как метроном, отсчитывающий время. Полумесяц. Звезда. Эти два слова ударили его с силой кувалды. Он знал эти слова. Он ненавидел эти слова всем своим существом.

— Выезжаю. Адрес скинь сообщением, — сказал он и положил трубку.

Пётр и Надежда смотрели на него. Что-то изменилось в воздухе. Надя ещё не понимала, что именно произошло, но уже чувствовала — случилось что-то важное. Петр, который знал Михаила дольше, заметил, как тот на мгновение сжал челюсти, а его глаза, обычно насмешливые или равнодушные, стали холодными, как стёкла в морозный день. Бабочкин отложил ноутбук в сторону и снял очки, протирая их краем рубашки — нервный жест.

— Что там? — осторожно спросил он.

— Убийство, — коротко ответил Михаил, вставая и снимая пальто со спинки стула. Движения его были резкими, но точными, как у человека, который внезапно проснулся от долгой спячки. — Южный округ. Склад. Сторож.

— И что? Сторожей часто убивают, — заметил Пётр, но что-то в его голосе уже дрогнуло. — Склады грабят, сторожа мешаются…

— Там полумесяц на стене, — перебил его Михаил, накидывая пальто. Сейчас, в этом длинном чёрном пальто, наброшенном поверх растянутого свитера и спортивных штанов, он выглядел почти театрально. Как персонаж какой-то мрачной пьесы. — И звезда из крови на лбу у трупа.

В кабинете стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на улице капает вода с карниза. Пётр замер с очками в руке. Он знал. Он знал эту историю — старую, трёхлетней давности, о том, как погиб отец Михаила. Бывший следователь, легенда отдела, человек, который учил молодых оперативников работать по-настоящему. Его убили три года назад, и убийца так и не был найден. На месте преступления тогда тоже были полумесяц и звезда. И с тех пор — ни одного следа, ни одной зацепки. Дело постепенно ушло в «глухари», покрылось пылью, превратилось в одно из тех мрачных напоминаний о несовершенстве системы, которые старались не ворошить без особой нужды.

Надежда переводила взгляд с одного на другого. Она не понимала. Для неё это были просто слова — полумесяц, звезда, сторж. Она видела только, что её старшие коллеги внезапно превратились в сжатые пружины.

— Я не поняла, а что это значит? — тихо спросила она, машинально потрогав спицу в волосах.

— Это значит, что нашёл, — хрипловато произнёс Михаил, уже стоя в дверях. Он не обернулся. — Пётр, едешь со мной. Надя, остаёшься здесь — это место преступления не для твоих блокнотиков.

— Но я следователь! — возмутилась она, вскакивая со стула. — Вы не можете меня не брать!

Михаил остановился в дверях и наконец обернулся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, неестественно спокойным, как у человека, который потратил годы на то, чтобы научиться прятать эмоции.

— Там будет кровь, — сказал он, глядя Наде в глаза. — Много крови. И это не просто убийство. Это… — Он запнулся, подбирая слово. — Это личное. Очень личное. И если ты хочешь быть полезной, оставайся здесь и будь на связи. Поднимешь старые дела из архива — те, что за двухтысячные, с пометкой «звезда» и «полумесяц». Всё, что найдёшь. Это будет твоя работа на сегодня.

Надя хотела возразить, но Пётр, уже накидывающий свою неизменную ветровку поверх клетчатой рубашки, бросил на неё взгляд, который яснее слов говорил: «Не спорь. Потом поймёшь».

Михаил уже шёл по коридору. Его шаги гулко отдавались в пустом пространстве, эхо металось между стен, обитых старыми деревянными панелями. Он миновал дверь кабинета Громова — та была приоткрыта, и оттуда доносился монотонный голос полковника, распекающего кого-то по телефону за несвоевременно сданный отчёт. Михаил прошёл мимо, не замедляя шага. Не сейчас. Сейчас не до отчётов.

На улице его встретил всё тот же серый ноябрь, та же морось, тот же пронизывающий ветер. Машина стояла на своём обычном месте — серебристая Хонда Аккорд седьмого поколения, доставшаяся от отца. Она уже была совершеннолетней, и выглядела она соответствующе. На заднем бампере — царапина от неудачной парковки. На переднем крыле — скол краски размером с монету, потертый лак на дверях. Лобовое стекло с небольшой трещиной в углу, которую Михаил всё никак не мог заклеить, хотя баллончик с герметиком валялся в бардачке уже полгода. Но для Михаила эта машина была священна. Отцовский запах, кажется, до сих пор жил в салоне — смесь табака, бензина и какой-то старой туалетной воды. Внутри царил творческий беспорядок: на пассажирском сиденье валялись папки с делами, на заднем — пустые пачки из-под сигарет, старые чеки с заправок и потрёпанный атлас автомобильных дорог, который отец возил с собой ещё в те времена, когда никто не слышал о навигаторах.

Михаил плюхнулся на водительское сиденье, привычным движением повернул ключ в замке зажигания. Двигатель завёлся не сразу — чихнул, закашлялся, но всё-таки ожил, заурчав с небольшой хрипотцой. Старушка Хонда, как всегда, капризничала, но не подводила. Пётр уже садился на пассажирское сиденье, предварительно сбросив папки на заднее.

— Ты уверен, что это он? — спросил Пётр, пристёгиваясь.

— Четыре года, — ответил Михаил, выруливая со стоянки. Дворники монотонно скрипели по лобовому стеклу, размазывая дождевую воду. — Четыре года тишины. Ни одного знака. Ни одной зацепки. И вот — полумесяц и звезда. — Он помолчал, глядя на дорогу. — Конечно, это он. Убийца отца.

Хонда влилась в поток машин. Москва тянулась вокруг бесконечными серыми кварталами, рекламными щитами с улыбающимися лицами, пробками на перекрёстках, людьми в тёмных пальто, спешащими по своим делам. Михаил смотрел на всё это и не видел. Его мысли были далеко — в том самом складе, куда он сейчас ехал, и ещё дальше, на три года назад, в тот день, когда ему сообщили о смерти отца.

— Миш, — осторожно начал Пётр, когда они уже выехали на Третье транспортное кольцо, — ты только… держи себя в руках, ладно? Я тебя знаю. Ты сейчас сорвёшься, начнёшь кидаться на всех, Громов потом…

— Я в порядке, — отрезал Михаил, и в его голосе прозвучала такая сталь, что Пётр немедленно замолчал.

Михаил вытащил из подстаканника помятый термос, зубами отвинтил крышку и сделал большой глоток зелёного чая. Чай был уже не обжигающе горячим, но всё ещё тёплым. Он согревал горло и, кажется, немного успокаивал нервы.

Промзона встретила их низкими серыми корпусами, ржавыми воротами и запахом солярки. Складской комплекс на Элеваторной улице представлял собой несколько массивных ангаров из гофрированного металла, окружённых бетонным забором с колючей проволокой поверху. У въезда уже стояли три полицейские машины, мигалки лениво переливались синим и красным, отражаясь в лужах, покрывавших асфальт. Здесь, на окраине, слякоть была ещё гуще — грязь мешалась с остатками снега, образуя жижу, в которой увязали ботинки. Воздух был пропитан влажностью и каким-то химическим запахом — то ли краски, то ли растворителя, доносившимся из соседних цехов.

Михаил припарковался прямо у шлагбаума, перегородив выезд. Плевать. Охрана всё равно никого не впускала и не выпускала. Он вышел из машины, захлопнул дверцу и на секунду замер, втягивая носом воздух. Пахло ноябрём, смертью и старыми секретами. Пётр выбрался следом, машинально прижимая к груди свой ноутбук.

— Бабочкин, иди смотреть камеры, — бросил Михаил, не оборачиваясь. — Всё, что есть. Каждую запись за последние сутки. Мне нужно знать, кто входил и выходил.

— Но там сказали, что камеры ничего не зафиксировали, — робко возразил Пётр.

— Вот именно поэтому ты их и посмотришь, — Михаил наконец обернулся и посмотрел на Петра. — Ничего не зафиксировали — это уже интересно. Как можно войти в склад, убить человека и не попасть в объектив? Значит, либо камеры не работали, либо убийца знал, куда они смотрят. И то, и другое — зацепка. Давай, Петя, включай свой гениальный мозг.

Он двинулся в сторону ангара, возле которого суетились оперативники. На ходу достал сигарету, закурил, глубоко затянулся. Табачный дым смешался с холодным ноябрьским воздухом. У входа в ангар стоял молодой сержант — совсем мальчишка лет двадцати, с бледным лицом и испуганными глазами. Было видно, что он ещё не привык к виду смерти.

— Там, — выдавил он, кивая в глубину склада, когда Михаил показал удостоверение. — Это… это что-то ненормальное, товарищ следователь.

Михаил молча кивнул и шагнул внутрь. В ангаре было темно и холодно. Свет давали только несколько переносных ламп, расставленных криминалистами. Склад был заставлен ящиками, стеллажами, каким-то старым оборудованием, накрытым брезентом. Пахло пылью, железом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным. Кровью.

Тело лежало на полу в дальней части ангара, у стены, на которой тускло блестел выцарапанный чем-то острым полумесяц. Неровный, но несомненно узнаваемый. Сторож — мужчина лет пятидесяти, в рабочей робе и старом ватнике — лежал на спине, широко раскинув руки. Его лицо было накрыто газетой — кто-то аккуратно положил сверху страницу «Вечерней Москвы». Но самое страшное было выше. На лбу, прямо на коже, багровела пятиконечная звезда. Её вывели пальцем, обмакнутым в кровь. Кровь уже подсохла, запеклась, став тёмно-коричневой, почти чёрной.

Михаил замер в нескольких шагах от тела. Сердце стучало где-то в горле. Он смотрел на звезду на лбу убитого, и перед глазами у него вставали совсем другие картины. Такие же звёзды. Такое же расположение тел. Три года назад. Кабинет отца. Опрокинутое кресло. И кровь. Много крови.

— Ну вот и всё, пап, — прошептал он одними губами. — Кажется, начинается.

Он подошёл ближе, игнорируя криминалиста, который пытался ему что-то сказать. Опустился на корточки перед телом. И тут его внимание привлекла ещё одна деталь. Рядом с телом, прямо на грязном бетонном полу, лежала фотография. Старая, пожелтевшая, с загнутыми уголками. Михаил осторожно, стараясь не повредить возможные улики, взял её кончиками пальцев и перевернул.

С фотографии на него смотрел отец. Молодой, улыбающийся, в форме капитана. Фотография была сделана лет двадцать назад, когда отец только начинал работать следователем. Михаил помнил этот снимок — он стоял в рамке на отцовском столе долгие годы, а потом пропал после похорон. Михаил думал, что его взял кто-то из родственников. Но теперь…

— Он был у него, — прошептал Михаил, ни к кому не обращаясь. — Все эти годы эта фотография была у Звездочёта.

Внутри всё сжалось. Хотелось кричать, крушить стены, разорвать голыми руками этот проклятый склад. Но Михаил заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Вдох — выдох. Он сунул фотографию в прозрачный пакет, который ему протянул один из криминалистов, и поднялся на ноги.

— Полумесяц на стене, — произнёс он вслух, теперь уже для окружающих. — Звезда из крови на лбу. Газета на лице. Фотография на месте. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Это Звездочёт. Тот самый, из серии трёхлетней давности. Дело, которое считалось «глухарём», только что перестало таковым быть.

Криминалисты переглянулись. Кто-то из оперативников быстро застрочил в блокноте. В ангар вошёл Пётр — бледный как мел, стараясь не смотреть на тело.

— Камеры, — выдавил он. — Я проверил. Они все работали. Запись есть, и она… она странная.

— В чём странность? — Михаил повернулся к нему.

— В том, что камеры не зафиксировали никого, кто входил или выходил из ангара за последние двенадцать часов. Вообще никого. Даже сторожа, который должен был совершать обход. Сторож просто… появляется внутри ангара. Уже мёртвый.

Михаил закусил губу. Звездочёт знал систему. Знал, куда смотрят камеры, знал их слепые зоны. Он вошёл и вышел незамеченным. Это была не просто жестокость — это был вызов. Демонстрация силы. Послание.

И послание это было адресовано конкретно Михаилу Россинскому. Он понял это, когда взглянул на календарь на стене склада. Число. Сегодняшнее число. Три года назад в этот самый день убили его отца.

Совпадений не бывает. Звездочёт не просто вернулся. Он приглашал Михаила на охоту. Вернее, на игру. Игру, в которой один из них — охотник, а второй — жертва.

Михаил сжал кулаки и посмотрел в темноту ангара, туда, где на стене тускло блестел нацарапанный полумесяц. Где-то там, в глубине, ему почудилось движение. Нет, просто тень от лампы.

— Я принимаю правила, — тихо сказал он. — Я найду тебя.

И вышел из ангара, оставив позади смерть, загадки и холодный ноябрьский ветер, который завывал в щелях ржавого железа. Первая глава началась. Игра началась. И Михаил знал — пути назад уже нет.

Глава 2. Тени прошлого

Выезжая с территории складского комплекса, Михаил не проронил ни слова. Хонда, поскрипывая подвеской, переваливалась через выбоины в асфальте, которых здесь, на окраине промзоны, было больше, чем целых участков дороги. Дворники монотонно смахивали с лобового стекла мелкую морось, и этот ритмичный звук — вжух-вжух, вжух-вжух — действовал почти гипнотически. В салоне пахло табаком, старым пластиком и зелёным чаем из открытого термоса.

Пётр сидел на пассажирском сиденье, пристёгнутый, как примерный школьник, и молчал. Ему не нужно было слов, чтобы понимать, что сейчас происходит с Михаилом. Они работали вместе уже пятый год, и за это время Пётр успел выучить все оттенки его молчания. Это молчание было не просто тишиной. Это было молчание, наполненное до краёв густой, вязкой яростью, которую Михаил заливал внутрь себя, как бетон в опалубку. Пётр знал: когда-нибудь эта опалубка треснет. Но не сегодня. Сегодня Михаил держал себя в руках с той неестественной жёсткостью, которая пугала больше любой истерики.

— Ты в норме? — осторожно спросил Пётр, когда они выехали на более-менее ровную дорогу. Впереди показались первые жилые кварталы — серые панельные многоэтажки с тёмными окнами, похожие на гигантские соты, в которых спали ничего не подозревающие люди.

— В полном порядке, — голос Михаила прозвучал ровно. Слишком ровно. — Если не считать того, что серийный убийца, за которым я охочусь четыре года, только что прислал мне приглашение на танец, оставив фотографию моего мёртвого отца на месте убийства. Абсолютно, Петя, просто замечательно себя чувствую.

Пётр нервно поправил очки. Когда Михаил начинал говорить с таким подчёркнутым спокойствием, это означало, что внутри него сейчас бушует девятый вал. Он это уже видел — пару лет назад, на допросе наркоторговца, который убил семью из трёх человек. Тогда Михаил улыбался, пил чай, говорил почти ласково. А потом так прижал подозреваемого, что тот раскололся через пятнадцать минут. И вышел из допросной бледный как простыня, заикаясь и плача.

— Ты понимаешь, что это значит? — продолжил Михаил, не дожидаясь ответа. — Это значит, что он знает обо мне всё. Где я работаю. Кто я. Чем дышу. Он ждал именно сегодняшней даты, Петя. Сегодня ровно три года. Три года с того дня, как убили отца. И он знал, что я приеду на этот вызов. Знал, что дежурный передаст дело именно мне. Или…

Михаил осёкся на полуслове. Мысль, которая только что пришла ему в голову, была неприятной, как застарелая зубная боль, которую всё время откладываешь лечить.

— Или кто-то внутри системы направил звонок именно тебе, — закончил за него Пётр. — Ты же об этом подумал?

— Да. Именно об этом.

Машина притормозила на светофоре. Красный свет отражался в мокром асфальте, расплываясь кровавым пятном. Михаил посмотрел на своё отражение в боковом стекле — растрёпанные тёмные волосы, острые скулы, трёхдневная щетина на подбородке. И глаза. Глаза, которые сейчас были почти чёрными от расширенных зрачков.

— Фотография, Петя, — сказал он, снова трогаясь с места, когда загорелся зелёный. — Откуда она у него? Эта фотография стояла в рамке на столе у отца. После похорон она исчезла. Я думал, её забрала тётя Вера, когда помогала разбирать вещи. Но тётя Вера клялась, что не брала. А теперь фотография всплывает на месте убийства. Как она попала к Звездочёту?

— Может, он тогда же и забрал? — предположил Пётр. — В день убийства твоего отца?

— Нет. — Михаил мотнул головой. — Я помню тот день слишком хорошо. Я приехал на место через сорок минут после звонка. Криминалисты уже работали. Я лично осматривал кабинет. Рамка стояла на столе, но была пустой. Фотография исчезла до моего приезда. А это значит…

— Что убийца взял её с собой, — закончил Пётр. — Как трофей.

— Или как напоминание. Или как способ сделать мне больно спустя годы. — Михаил сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. — Это не просто убийство, Петя. Это перформанс. Каждая деталь — часть сообщения. Газета на лице — чтобы скрыть личность жертвы, сделать сторожа не человеком, а просто декорацией. Звезда на лбу — его подпись. Полумесяц — его символ, который мы до сих пор не можем расшифровать. И фотография — личное послание. «Я помню о тебе, Михаил. Я всё ещё здесь. И я тебя жду».

Хонда свернула во двор отдела. Знакомое серое здание встретило их всё той же кривой табличкой и всё той же хлопающей дверью. Утро ещё даже не перевалило за середину, а Михаил уже чувствовал себя так, будто прожил целый день. Или целую жизнь.

В кабинете их ждала Надежда. Она сидела за столом, заваленным папками, и вид у неё был взволнованный до крайности. Спица, которая утром торчала в её пучке, теперь лежала на столе, а волосы были собраны в какой-то новый узел, стянутый обычной резинкой. Рядом со спицей лежал раскрытый блокнот, исписанный мелким почерком. Надя явно времени зря не теряла.

— Я подняла архивы, как вы просили, — выпалила она, как только Михаил и Пётр вошли в кабинет. — Дела с пометками «звезда» и «полумесяц». За последние десять лет. И знаете… их больше, чем мы думали.

Она пододвинула к себе одну из папок и открыла её — там лежали ксерокопии старых протоколов, фотографии с мест преступлений, пожелтевшие от времени, напечатанные на старом матричном принтере с характерными точками вместо цельных линий.