- -
- 100%
- +
**ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БЕРЕГА**
Глава 1. Февраль
Шёл ещё один зимний вечер в глубинке. За окном Дворца культуры, затянутым морозными узорами, будто кружевной пеленой, стояли двое. Ветер, острый и цепкий, гулял по пустой площади, заметая их следы – два ряда чёрных точек, которые вели из тёмных дворов к этому яркому, шумящему острову.
Внутри мигали дешёвые цветные фонарики, и из распахнутых настежь дверей, откуда валил пар, лился тот самый трек – «Февраль» в исполнении Варум и Агутина. Музыка вырывалась наружу урывками, смешиваясь с хрустом снега под ногами и свистом ветра.
Антон прижал ладонь к ледяному стеклу, чувствуя, как холод мгновенно прожигает кожу. Он видел всё в мельчайших подробностях: как кружатся в танце девчонки в ярких кофтах, как смеётся светловолосая Катька из параллельного класса, как парни из «той» компании – те, что постарше, с щетиной и в кожанках, – обнимают их за талии, наклоняясь что-то говорить на ухо. От их сигарет «Парламент» внутри стояла сизая дымка.
– Хорошо им, – прошипел рядом Жека. Его дыхание превратилось в густое облако пара и прилипло к стеклу. – Тепло, музыка, бабы. Настоящая жизнь, а не это… – Он махнул рукой, очерчивая вокруг себя тёмный, холодный мир.
Антон молчал. Он не отрывал взгляда от Катьки. Вчера она на уроке попросила у него ручку, а сегодня уже кружилась в объятиях какого-то усатого придурка.
– Я сказал, хорошо им! – Жека толкнул его локтем, требуя ответа.
– Ага, – буркнул Антон. – Вижу.
– И мы так сможем. Через неделю. Вот увидишь.
Антон, наконец, оторвался от окна и посмотрел на друга. Жека сжал кулаки в тонких перчатках, его лицо, красное от мороза, было искажено непроходимой, почти злой решимостью.
– Как? – усмехнулся Антон. – Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Те самые дядьки в кожанках. Меня в прошлый раз один за шкирку вынес, как щенка, только потому, что я у входа сигарету докуривал. Сказал: «Мал ещё, сопляк. Иди матери в подол дуй».
— Значит, найдём другой вход. Через окно, через чёрный ход. Или… или под дверью будем слушать. Но мы попадём. Обязательно.
Он говорил так, будто это был не просто план, а клятва. Музыка снова накатила волной – лиричный, пронзительный припев о том, чего нельзя вернуть. Она манила, как огонь в стужу. Им было по шестнадцать, и они уже смутно понимали: здесь, в этом посёлке, застывшем во времени, их ждёт только хорошо протоптанная колея. Ржавая «Ява» в гараже, как у отца Антона, работа на износ, пятничные пьянки у ларька и вечная вонь тушёной капусты в подъезде.
Но там, за стеклом, мерцал другой мир. Мир, где можно было стать кем угодно. Хоть на один вечер.
– Ладно, – Антон швырнул окурок «Примы» под ноги. Он тлел на снегу, оставляя жёлтую проплешину. – Через неделю. Попробуем.
Жека хмыкнул, одобрительно. Ветер резко дёрнул полы его куртки, завыл в телеграфных проводах. Он подхватил слова Антона и унёс через пустырь, туда, где темнели силуэты их пятиэтажки. Завтра всё будет по-другому. Они в это верили.
Они жили напротив друг друга, в квартирах с одинаковой планировкой. Переселились сюда три года назад, когда на месте их старых, покосившихся домов начали строить новую школу. Теперь из окна Антона был виден пустырь, упирающийся в бетонный забор стройки. А из Жекиного – ряд гаражей-ракушек и бескрайний, чёрный лес.
Квартира Антона всегда пахла специфической смесью: отец, слесарь на заводе, приносил запах машинного масла и металла; его спецовка вечно висела в прихожей, как броня. Запах перебивали только кисловатый дух тушёной капусты, которую мама готовила через день. Отцовская гордость – древняя, рыжая «Ява» – стояла в гараже во дворе. Для посёлка это был почти что «Харлей».
Жека жил с матерью. Отца он не помнил – тот исчез, оставив после себя только слухи да пустые бутылки под забором. Их хрущёвка была облеплена отклеивающимися обоями, а мечты о лучшей жизни казались такими же блёклыми, как рисунок на этих обоях.
И откуда они знали эту песню? Их музыкальное образование складывалось из корявых аккордов на гитаре с прогнутым грифом. Её передавали по кругу старшие пацаны, хрипло орущие что-то про «Туман» и «Всё идёт по плану». Гитара была вечно расстроена – последний раз её настраивали, кажется, ещё при Брежневе. А по вечерам начиналось второе отделение: родители, «принявшие для сугреву», пускались в пляс под заезженную пластинку Modern Talking, выменянную кем-то когда-то на три бутылки «Столичной».
Но настоящая музыка жила здесь, за этой стеклянной стеной. Там, где играли на настоящих инструментах, а девчонки пахли не «Красной Москвой», а чем-то неизвестным, дорогим и манящим.
Трек сменился на что-то бодрое, ритмичное. Толпа внутри взорвалась движением.
– Всё, – сказал Жека, отлипая от стекла. На том месте, где было его лицо, осталось мокрое пятно. – Мёрзнем тут как идиоты. Пошли.
– Подожди, – Антон не двигался. Он смотрел, как Катька, запрокинув голову, смеётся, и ему хотелось разбить это стекло, чтобы её смех был слышен здесь, а не как сквозь воду.
– Чего ждать? Всё равно не наши. Пока.
Он сказал это с такой ледяной уверенностью, что Антон вздрогнул. «Пока». В этом слове была вся их юность – злая, нетерпеливая, полная слепой веры в то, что мир можно взломать, если очень захотеть.
Они развернулись и пошли обратно, против ветра. Следы, которые вели к ДК, уже почти замело. Будто их и не было. Будто они и не стояли здесь, прижавшись лбами к холодному стеклу, заключая молчаливый договор с будущим.
Антон и Жека. Именно с этой песни, с этого февральского вечера, началась их история. История, в которой берега одной реки уже начали медленно, почти неуловимо расходиться.
Глава 2. Тётя Наташа
Суббота. То самое утро, которое должно было всё изменить.
Жека стоял перед зеркалом в прихожей, натягивая китайский пуховик с неестественно торчащими плечами.
– Чё, похож на бодибилдера? – спросил он, вжимая голову в плечи.
– На бодибилдера, которого пару раз уронили, – пробурчал Антон, примеряя новое драповое пальто. Оно висело на нём мешком, пахло нафталином и казалось костюмом для чужой жизни. «Для школы», – сказали родители, выкладывая последние деньги. Теперь оно будет для ДК.
– Хотя бы не как все в этих «бомберах», – защищался Антон, ловя критический взгляд друга.
Решение было принято ещё в среду, но только сейчас, когда часы показывали шесть вечера, оно обрело вес и осязаемость. Сегодня они прорвутся. Любой ценой.
– Деньги есть? – спросил Жека, хлопая себя по карманам.
– Обед на неделю, – мрачно подтвердил Антон, показывая смятую пятерку и горсть мелочи. Школьные обеды превратились в их первый инвестиционный фонд.
Перед выходом они заскочили в соседний подъезд. Не в свой, а в тот, где на первом этаже жил дядька Витя. Он торговал всем, чего не было в ларьке: от батареек, до видеокассет с сомнительным содержанием. А ещё – спиртом. Вонючим, мутным, но спиртом.
Дядька Витя, похожий на помятого боксёра, встретил их в дверях, заслоняя собой полутемную квартирку, откуда пахло котами и старым паркетом.
– Пацаны? – хрипло бросил он, оценивающе оглядывая.
– Нам… того… для сугреву, – выдавил Жека, пытаясь казаться взрослее.
– «Сугреву», – передразнил дядька Витя. – Понимаю. Валите, пока соседи не учуяли.
Через минуту они вышли, крепко зажав в руках завёрнутую в газету бутылку. Жидкость внутри была цвета слабого чая.
– Главное – не нюхать, – с деловой серьёзностью предупредил Жека, засовывая бутылку во внутренний карман куртки. – А то ослепнуть можно.
– А если отравление? – не унимался Антон, чувствуя, как холодеют пальцы. – Мы же не знаем, что он туда намешал.
– Тогда, – Жека обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт, смешанный с отчаянием, – тогда хотя бы умрём не такими лохами.
У входа в ДК уже толпился народ. Это был не фейс-контроль в современном понимании, а живой, дышащий перегарный фильтр. На посту стояли не охранники, а «дядьки» – местные авторитеты, братва постарше. Они молча смотрели на подходящих, и главным аргументом было не лицо, а содержимое карманов и умение не опускать глаза.
Тёмный, прокуренный тамбур ДК был забит пацанами до отказа. Такими же, как они: недоучками с потёртыми куртками, мечтателями с горящими глазами, теми, кто хотел хоть на вечер почувствовать себя частью чего-то большего. Антон и Жека втиснулись в давку, стараясь не привлекать внимания. Музыка из зала била в уши, смешиваясь с гулким гомоном голосов.
– Слушай, – прошептал Жека, прижимаясь к Антону так близко, что тот почувствовал запах дешёвого мыла. – Бабуля твоя говорила про какую-то тётю Наташу?
Антон кивнул, глотая пыльный воздух. Бабка, бывшая когда-то билетёршей в этом же ДК, на прощание сунула ему в карман мятую конфетку «Мишка на Севере» и прошептала: «Коль клин, спрашивай тётю Наташу. Только смотри, не болтай, от кого».
– Тётя Наташа! – вдруг рявкнул Жека поверх голов, и его голос, сорвавшийся на визг, на секунду перекрыл гул.
Толпа затихла, недоумённо оглядываясь, потом кто-то сзади громко засмеялся.
– Мал ещё, пацан, тётю Наташу искать! – крикнул чей-то хриплый голос.
Но из-за угла, откуда тянуло дешёвым «Красным маком» и перегаром, появилась она. Женщина лет сорока с пышными ярко-рыжими волосами, уложенными высокой начёсанной волной. На ней был потрёпанный кожаный жилет поверх растянутого фиолетового свитера, а в руке – потёртая сумочка на цепочке.
– Чего орете, шкетня? – прищурилась она, оценивая их взглядом, который видел насквозь. – Ишь, губу раскатали. Места нет.
Антон, не сказав ни слова, вытащил из-за пазухи завёрнутую в газету бутылку. Он не протягивал её, просто показывал, как показывают пропуск.
Тётя Наташа внимательно посмотрела на бутылку, потом на их напряжённые лица.
– Откуда?
– От Вити, – честно выпалил Жека.
Тётя Наташа фыркнула, но в уголках её накрашенных губ дрогнуло подобие улыбки.
– Половину – мне. Вторую – дядькам на входе. И чтоб я вас тут больше не видела без дела. Понятно?
Через пять минут они были внутри. Их втолкнули в поток людей, и мир перевернулся. Музыка ударила в виски не просто звуком, а физической волной. Прожектора резали глаза, выхватывая из полумрака мелькающие лица, блеск страз на кофтах, дым сигарет, кружащийся в луче света. Девчонки в обтягивающих джинсах крутились под тот самый «Февраль», а пацаны с сигаретами за ухом косились на новичков. Запах был ошеломляющим: парфюм, пот, спирт, пыль и что-то сладкое, словно жвачка.
– Эй, пацаны! Сюда! – Тётя Наташа махнула рукой из-за колонны.
К ним подошли двое мужчин. Не бандиты с манерами гопников, как они ожидали, а люди вполне интеллигентного вида.
Первый – в аккуратно отглаженных брюках, клетчатом пуловере и с аккуратными чёрными усами, как у героев «Мимино». От него пахло «Столичной» и чем-то техническим, пайкой. Как оказалось позже, это был Серёга – местный звукарь, по выходным подрабатывавший «на входе» за бутылку.
Второй – в слегка мешковатом костюме, явно сшитом для свадьбы, с лицом бухгалтера районной управы. Он не пил, не курил, а смотрел на всех с таким видом, будто вот-вот выпишет штраф за нарушение общественного порядка. Это был Лёха – завхоз ДК и по совместительству «решала», который мог достать что угодно: от кассет с новыми песнями до билетов на концерт в областной центр.
– Это Серёга и Лёха, – представила тётя Наташа, закуривая тонкую сигарету. – Главные тут, после меня. Хотите задержаться – знакомьтесь.
Серёга молча кивнул, внимательно осмотрев их с ног до головы, будто оценивая аппаратуру.
– Гитары нет? – спросил он неожиданно.
– Нет, – растерянно ответил Антон.
– И слава богу. Играть научитесь – сами придёте. А пока… слушайте.
Лёха подал реплику сухо, без эмоций:
– Правила простые: не сорить, не драться, не приставать к девчатам, если не звали. Нарушите – выносим на руках. Навсегда. Всё ясно?
За вторую половину бутылки они купили не только вход. Они купили что-то важнее – шаткий, но реальный шанс. Знакомство.
Тётя Наташа, выпустив струйку дыма, добавила уже более мягко:
– Я тут всех знаю. И всех помню. Если что – ищите меня. Но лучше, чтоб не понадобилось.
Этой ночью, в душном зале провинциального ДК, среди мигающих ламп и чужих, скользящих взглядов, Антон и Жека сделали первый, неуверенный шаг в мир, о котором мечтали.
Они ещё не знали, что Серёга научит Антона сводить треки, а Лёха достанет для него первые настоящие диски. Не знали, что тётя Наташа станет их неофициальной защитой и источником мудрости. И что этот вечер – не конец борьбы, а только начало долгой, сложной игры по новым, неизвестным правилам.
Они стояли, прислонившись к стене, и смотрели на танцпол. Музыка была уже не за стеклом. Она была вокруг, и они были внутри неё. Пока только на самом краю. Но это уже было всё.
– Попали, – тихо, с неподдельным изумлением сказал Жека.
– Попали, – согласился Антон, и в его голосе впервые зазвучала не детская восторженность, а взрослая, твёрдая уверенность.
Они не видели, как тётя Наташа, наблюдая за ними из-за колонны, мотнула головой Серёге:
– Гляди-ка, птенцы. Выживут – орлами станут. Сдохнут – так и надо.
Серёга лишь хмыкнул в ответ, поправляя провод микрофона. Но взгляд его стал чуть внимательнее.
Их история только начиналась
Глава 3. Без тебя
Время в зале ДК текло иначе – не линейно, а по спирали, от выходных к выходным. Каждую субботу мир за стеклянными дверями становился для Антона роднее, а для Жеки – чужим.
Кристина Орбакайте – «Без тебя». Эта песня стала их неофициальным гимном той весной. Антон уже знал её наизусть, чувствовал каждую паузу, каждый вздох в аранжировке. Он больше не стоял у стены. Он был внутри звука.
Воспитание? Или врождённый талант нравиться людям, чувствовать их настроение, как гитарист – строй? Антоха (теперь его звали только так, с мягким, почти уважительным «-ха») впитывал этот мир всей кожей. Каждую новую кассету, что привозили из города. Каждое кивание Серёги у пульта: «Неплохо, пацан, чувствуешь бит». Каждый взгляд из-под накрашенных ресниц – сначала любопытный, потом заигрывающий.
Музыка манила его, как глубокий наркотик. Она становилась не просто увлечением, а новой системой координат. Воздухом. Без этого гула, этого ритма, этого сладкого напряжения перед первыми аккордами, жизнь в тихой квартире, пропахшей капустой, казалась чёрно-белой и немой.
Жека же потихоньку угасал.
Его строгое, почти спартанское воспитание под присмотром Евгении Фёдоровны не принимало этой вседозволенности. Его тошнило от липкого, густого воздуха, пропитанного потом, дешёвым парфюмом и перегаром. Он видел не магию, а разврат: пьяные объятия, скользкие от пива руки, девчонок, которые наутро делали вид, что никого не знали. Он приходил, стоял у той же колонны, курил одну сигарету за другой, но его взгляд становился стеклянным, отстранённым. Он был не участником, а наблюдателем в зоопарке. И ему не нравилось то, что он видел.
Спустя пару месяцев Антоха знал в зале каждого: от ди-джеев до уборщицы Гали, которая подкармливала его пирожками после дискотеки. И каждый знал его. Драповое пальто, которое висело мешком, теперь смотрелось как намёк на индивидуальность, почти «фирму». Знакомства открывали двери: ему разрешали помогать Серёге таскать колонки, тётя Наташа оставляла для него и Жеки место у барной стойки, где обычно толкались местные «авторитеты».
Антоха видел, как девчонки, нарядные, с волосами, взбитыми лаком «Прелесть», ставили свои сумки в центре зала – «чтобы не украли». Видел, как парни ютились у стен, переминались с ноги на ногу, высматривая самую красивую, самую доступную. Раньше он был частью этой серой, нервной массы. Теперь он был над ней. Или, по крайней мере, в стороне от неё.
Он чувствовал, как что-то меняется внутри. Появлялась уверенность, лёгкая походка, умение одним взглядом и кивком позвать того, кто нужен. И, конечно, его главный капитал – спирт из того самого подъезда, который теперь ему продавали без лишних вопросов.
Время шло. Близился выпускной, а за ним – жаркое, пыльное лето, которое казалось тогда бесконечным горизонтом свободы.
В их жизнь ворвались Виталя и Слава. Городские. Парни лет двадцати, приезжавшие в посёлок на выходные «поработать на аппаратуре». Виталя – высокий, с хищным лицом и вечной сигаретой «Мальборо» в зубах. Слава – тихий, технарь, который мог починить любой магнитофон. Они привозили с собой не просто кассеты, а связь. Записи с «Европы Плюс», которые в посёлке услышат только через месяц. Пиратские сборники с неизвестными треками.
Они стали частыми гостями в доме Антохи. Его комната превратилась в штаб: на полу валялись провода, пустые банки из-под пива, обложки от кассет. Мать хмурилась, но молчала – сын был при деле, не шлялся по подвалам.
– Заказать песню – полтинник, – объяснял Виталя, попыхивая и разглядывая свой новый пейджер. – А если с объявлением, типа «Для Катьки от Витька» – сотка. Прям в микрофон скажу. Девки, тают.
Сотка! Сигареты стоили пятнадцать рублей. Сотка – это были реальные деньги. Не на обеды, а на жизнь. На те самые «Мальборо», на пиво, которое пьют не из пластиковых стаканчиков, а из бутылок.
Антоха смотрел на руки Витали – длинные, цепкие пальцы, ловко щёлкающие фейдерами, врубающие «ускорялку». Смотрел на рюкзаки, набитые кассетами, как сокровищами. И понимал – вот оно. Музыка – это не просто страсть. Это выход. Из серости, из бедности, из этой вечной очереди за жизнью.
Жека приходил всё реже. Он не спорил, не возмущался. Он просто молчал. И в этом молчании читалось не просто непонимание, а отвращение. Как будто Антон, надевая наушники и кивая в такт, предавал что-то важное, общее.
– Ты чего? – как-то спросил Антоха, когда они вышли покурить за ДК, в тот самый угол, где зимой прижимались к стеклу. Ночь была тёплой, пахло сиренью и пылью.
Жека, не глядя на друга, швырнул окурок в темноту, где он упал с едва слышным шипением в лужу.
– Да так… Всё это. – Он мотнул головой в сторону дверей, откуда вырывался рёв басов. – Ну, ты понял. Игрушки. Блестяшки. Они тебя покупают за бутылку дешёвой водки и пачку сигарет. А ты рад.
– Никто меня не покупает, – резко сказал Антон. – Я сам…
– Сам что? – Жека наконец посмотрел на него. В его глазах горел холодный, непривычный огонь. – Сам становишься таким же, как они? Виталя этот… Он же тебя использует, Антон. Как бесплатную рабочую силу. Таскай колонки, будь на подхвате. А когда надоешь – пнут под зад. Ты же не из их мира. И никогда не будешь.
Антоха не ответил. Гнев подкатил комом к горлу, но он сглотнул его. Жека не понимал. Он просто боялся. Боялся, что его друг уйдёт туда, куда ему, Жеке, пути нет.
– Ладно, – буркнул Антон, разворачиваясь к двери. – Как знаешь.
В ту ночь, когда Виталя и Слава, разморённые пивом, остались у Антохи ночевать прямо на полу, Жека впервые ушёл один, не дождавшись конца. Антон, провожая его взглядом с порога, видел, как его фигура растворяется в сизой предрассветной мгле, и вдруг с леденящей ясностью осознал: что-то кончилось.
Та дружба, что начиналась у заиндевевшего окна, что крепла в дворовых потасовках и разговорах на качелях – дала трещину. Не громкую, почти невидимую. Но неисправимую.
Он вернулся в комнату, где трещал магнитофон, и сел на пол, прислонившись к стене. Виталя что-то хрипел во сне. Из колонок, тише прежнего, лилась новая, незнакомая песня. Грустная, пронзительная.
«Без тебя…» – пел чей-то далёкий, чужой голос.
Антон закрыл глаза. Музыка обволакивала его, утешала, обещала новые горизонты. Но где-то глубоко внутри, под восторгом и азартом, впервые шевельнулась щемящая, одинокая нота. Нота прощания.
Но что-то другое – большое, пугающее и манящее – только-только начинало свой разбег. И остановить его было уже нельзя..
Глава 4. Встреча у ДК
Он почувствовал его раньше, чем увидел – спиной, кожей, каким-то древним инстинктом, просыпающимся в подъездах и на тёмных лестницах.
Сначала в нос ударил запах: прогорклый табак «Примы», кислый перегар, словно прокисший квас, и под всем этим – тяжёлое, животное амбре немытого тела. Потом – шаги. Не обычные, а с акцентом: пятка вворачивалась в пол с таким усилием, будто каждый шаг был демонстрацией силы, вызовом тишине.
Антон медленно обернулся, оторвавшись от наблюдения за танцполом через круглое окно в двери. По коридору, расчищая себе путь локтями и тяжёлым взглядом, шёл парень.
Невысокий, но плотный, как мешок с картошкой. Джинсовая куртка-«косоворотка» с вытертыми до белизны плечами, синяя бейсболка с потускневшей надписью USA, кривые кроссовки с отклеившейся подошвой, хлюпавшие при ходьбе. Лицо широкое, скуластое, с приплюснутым носом. И глаза. Узкие, посаженные глубоко, жёлто-серые, как у крысы, что долго жила в подвале. В них не было ни злобы, ни даже интереса – только плоская, всепоглощающая пустота. Пустота, которая обжигала сильнее любой ненависти.
– Чего уставился, пионэр? – голос Винни (это был он, Антон узнал его по слухам) прозвучал хрипло, без интонации. Он остановился в двух шагах, нарочито медленно доставая смятую сигарету из-за уха. – Место занято. Иди отсюда.
Антон не ответил. Он просто смотрел, стараясь не мигать, чувствуя, как сухим комком сжимается горло. Этот парень – грязь, пронеслось у него в голове. Не романтичный бандит с обострённым чувством справедливости, не бунтарь против системы. Просто мусор. Отрава, которая выползла из своей норы, чтобы отжать у малолеток мелочь на бутылку портвейна.
– Ты че, глухой? – Винни щёлкнул дешёвой зажигалкой, сигарета затлела, наполняя узкое пространство коридора едким дымом. Он выдохнул струйку прямо в сторону Антона. – Я сказал – вали. Не видишь, я беседу веду?
Из зала доносились приглушённые аккорды «Куклы», смех, топот ног. Здесь же, в этом трёхметровом тупике между гардеробом и туалетом, время сгустилось, стало вязким и тяжёлым.
– Я просто прохожу, – наконец выдавил Антон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он сказал это ровно, без вызова, но и без подобострастия.
– Ага, «просто проходишь», – передразнил Винни, и его губы растянулись в усмешке, обнажив неровные желтые зубы. – Все вы тут просто проходите. А потом оказывается, у кого-то кошелёк «потерялся», а у кого-то шапка. Удобно.
Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Запах перегара, смешанный с потом, стал удушающим.
– Так что, пионэр, давай по-братски. Покажи, что у тебя в карманах. Чисто проверим. Чтобы потом претензий не было.
Тишина повисла между ними, густая, звенящая. Антон медленно перевёл взгляд на его руки, лежащие на поясе. Грязные, обломанные ногти. Шрам поперёк костяшек, белесый и грубый, как шов.
– Нет, – сказал он тихо, но очень чётко.
Винни замер. Его пустые глаза сузились ещё больше. Потом он резко, с силой выдохнул дым Антону прямо в лицо.
– Ну, смотри, пидр…
Он не договорил. Вместо этого его рука медленно полезла во внутренний карман джинсовой куртки. Движение было неспешным, почти ритуальным. Оттуда он извлёк что-то завёрнутое в пожелтевший лист газеты «Труд». Не сводя с Антона пустых глаз, он развернул свёрток. В тусклом свете лампочки под потолком блеснуло лезвие. Обычный кухонный нож, но с широким, страшным клинком и обломанным остриём.
– Красиво? – сипло спросил Винни, поворачивая нож, чтобы свет скользнул по металлу. – Люблю, когда вещь по делу работает. Нож – чтоб резать. А твоя глотка – чтоб не отсвечивала. Понял?