- -
- 100%
- +
Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Запах перегара стал удушающим. Антон почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна, но отступить – значило показать страх. Значило проиграть.
– Ты совсем ебнулся? – тихо, но чётко выдохнул он, глядя не на нож, а прямо в жёлтые глаза Винни.
– Ага, – кивнул тот. – И знаешь, что? Ты мне не нравишься. Ты тут ходишь, как будто ты что-то значишь. А ты – никто. Шлюпка. И я щас тебе это… напомню.
Он приподнял руку с ножом, не для удара – пока только для демонстрации. Антон сжал кулаки, мозг лихорадочно соображал: куда бить, как увернуться…
И тут из-за угла, запыхавшись, выскочил тощий пацан лет пятнадцати – один из «винниных щенков».
– Винь, там менты у входа! Целая буханка, шмонать будут!
Винни нахмурился, его лицо исказила мгновенная, бездумная злоба. Он бросил взгляд на нож в своей руке, потом на Антона, оценивая ситуацию с внезапной, животной расчётливостью. С ножом – одна история. Без ножа – совсем другая.
– Ладно, новенький. Мы ещё встретимся. Запомни меня.
Он швырнул сигарету на пол, раздавил её каблуком, и, не спеша, с тем же ритуальным спокойствием, завернул нож обратно в газету и сунул в карман. И ушёл, тяжело ступая, увлекая за собой щенка. После него остался шлейф дыма, сгусток напряжения и то самое липкое, нездоровое ощущение, будто по коже проползла слизняк.
Антон разжал пальцы, которых сам не замечал, как сжимал в кулаки. Они дрожали. Не от страха – от выброса адреналина, от чистой, концентрированной ненависти, которую он впервые в жизни почувствовал так явственно.
Вечер.
Домой Антон возвращался один, отвергнув предложение Витали «дойти до кондиции». Улицы были пусты, только редкие фонари отбрасывали жёлтые, усталые круги на асфальт. В голове стучало:«Мы ещё встретимся».
И он встретился.
Шаги раздались сзади, когда он сворачивал в свой двор. Ритмичные, тяжёлые. Антон обернулся. Винни шёл за ним, метрах в десяти, держа руки в карманах. Он шёл не торопясь, как хозяин.
– Чего? – Антон остановился, повернулся к нему лицом. Сердце заколотилось где-то в горле, но в тело пришла странная, ледяная собранность.
– Думал, отделался? – Винни ухмыльнулся, подходя ближе. В свете уличного фонаря его лицо казалось серым, неживым. – Я же сказал – встретимся. Для разговора по душам.
Антон окинул взглядом двор. Пусто. Глухо. Окна в пятиэтажках были тёмными. Даже собаки не лаяли.
– Разговаривай.
– Хочу, чтобы ты понял одну вещь, – Винни сделал ещё шаг. Они стояли теперь вплотную. – Ты тут не король. Даже не принц. Ты – никто. Понял? Шлюпка. И будешь шлюпкой. А если будешь выёживаться – сломаю.
Антон почувствовал, как по спине пробежал холодный иглистый пот. Но сдаваться было уже нельзя. Слова вышли сами, тихие и чёткие:
– Попробуй тронуть.
Винни замер на секунду, будто не понял. Потом рассмеялся – коротким, лающим, беззвучным смехом.
– О, бля! Да ты ещё и угрожаешь? Мал ещё!
Он рванулся вперёд, размашисто занеся руку для удара. Но алкоголь и злоба сделали его медленным и неповоротливым.
Антон, вся жизнь которого на улице состояла из драк, среагировал на уровне рефлекса. Он не бил в лицо. Он резко, из короткого замаха, всадил кулак прямо в солнечное сплетение, в ту самую мягкую впадину под грудной клеткой.
Винни ахнул, захлебнулся воздухом и согнулся пополам, хватая ртом пустоту.
– Я тебя предупреждал, – отчеканил Антон, отступая на шаг. В ушах стоял звон.
Но Винни выпрямился неожиданно быстро. В его глазах пустота сменилась животной, бешеной яростью. Он, хрипя, полез в карман куртки.
– Ты, сука…
И тут из-за угла дома раздался резкий, пронзительный свисток.
– Эй, вы там! Стоять! – Из темноты вышел милиционер в шинели, направляя в их сторону фонарь.
Винни замер. Его взгляд метнулся к Антону, потом к милиционеру. На лице боролись ярость и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил. Он плюнул к ногам Антона, слюна чёрным пятном легла на асфальт.
– Ладно, новенький. Но это не конец. Заруби себе.
И он, крадучись, как большой хищный кот, скрылся в проёме между гаражами.
Милиционер подошёл, посветил Антону в лицо.
– Дрались?
– Нет, – Антон покачал головой, стараясь ровно дышать. – Разговор был. Он ушёл.
– И ты иди. Быстро. Нечего по ночам шляться.
Антон кивнул и пошёл к своему подъезду. Ноги были ватными, в висках стучало. Он зашёл в тёмную, пахнущую кошками парадную, прислонился спиной к холодному кафелю и закрыл глаза.
Страха не было. Было другое – жёсткое, холодное понимание. Война объявлена. И Винни не отступит. Он крыса, которая думает, что она волк. Но крысы кусаются больно, цепляются до последнего и разносят заразу.
Антон открыл глаза и посмотрел на свои руки в полумраке. Иногда, чтобы остаться чистым, приходится испачкать их, – промелькнула у него мысль, чужая и страшная. Он не знал ещё, насколько она окажется пророческой.
Он толкнул дверь в квартиру. Внутри пахло тушёной капустой, и отец уже храпел перед телевизором. Обычный вечер. Но что-то в нём сломалось и встало на новые рельсы. Навсегда.
Ветер за окном выл, гоняя по пустырю обрывки газеты и пустую пластиковую бутылку. Где-то там, в темноте, затаилась крыса. И Антон теперь знал – ему придётся стать хищником. Или стать жертвой.
Глава 5. Тени под асфальтом
Мартовский ветер гулял по пустому двору, шевеля обрывки газет и целлофановые пакеты, застрявшие в прошлогодней бурой траве. Качели, на которых они сидели, жалобно скрипели – те самые, с толстыми железными цепями и сиденьями из грубо отшлифованных досок. Они помнили их ещё пятилетними, с липкими от эскимо пальцами.
Жека откинулся назад, запрокинув голову так, что видеть были только низкое, промозглое небо – того же грязно-серого оттенка, что и шифер на крыше снесённой бабушкиной бани.
– Помнишь, как у твоей бабули яблони росли? – спросил он неожиданно, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли.
Антон, сгорбившись, методично щёлкал семечки, сплёвывая шелуху в чёрную, мёрзлую землю у основания качелей.
– Ага. «Белый налив». Батя каждый год говорил: «Вот созреют – наварю тебе компоту». А потом напивался, и яблоки сгнивали под деревом. – Он помолчал. – А ты с них падал.
– Это ты падал! – Жека выпрямился, качели вздрогнули.
– Ну да, конечно, – усмехнулся Антон беззлобно. – Я и падал, и шишки набивал, а ты как кошка, всегда на лапы приземлялся.
Где-то за спиной кричали дети, гоняя облезлый мяч по последнему, рыхлому снегу, испещрённому чёрными следами пепла и собачьими следами. Но их двор, их настоящий двор, был уже не здесь.
Раньше на этом месте стояли два дома.
Дом Антона – деревянный, резной, с голубыми ставнями, которые каждую весну красил его дед. Во дворе – та самая яблоня, баня с протекающей крышей, где пахло берёзовым веником и влажным деревом, и покосившийся гараж, в котором ржавела отцовская «Ява».
Дом Жеки – такой же покосившийся, но уютный, с настоящей русской печью, которую топили даже в майские заморозки. Там пахло берёзовыми дровами, сушёной мятой и свежим хлебом – бабушка Жеки, Аня, всегда пекла по субботам.
Теперь здесь стояла школа. Та самая, новая, из силикатного кирпича, в которую Антон каждый день шёл на учёбу. Он никогда не смотрел на парадный вход. Он смотрел на глухой торец здания, выходивший ровно на то место, где когда-то был фундамент его дома. Иногда, в тишине, ему чудилось, что сквозь асфальт прорастают тени: вот здесь была калитка, а тут – забор, на котором Жека в семь лет показал ему шрам от падения с крыши сарая.
– Интересно, – хмуро спросил Антон, кивая в сторону стройплощадки за забором, где уже начинали рыть котлован под спортзал. – Они там, под асфальтом, наши корни чувствуют? Не дома. Нас.
Жека пожал плечами, и в его движении была какая-то усталая отстранённость.
– Какие корни? Деревяшки сгнили уже. И мы не деревья. Нас ветром сюда принесло, ветром и унесёт.
– Не про то, – поморщился Антон. – Нас же тут закапывали. Вместе с домами. Как капсулу времени. Только без капсулы.
Они замолчали. Ветер нёс с той стороны запах свежего цемента, железа и сырой глины – запах нового мира, который строился поверх старого, не спросив разрешения.
– Бабуля твоя ещё злится, что её переселили? – спросил Жека, снова откидываясь назад.
– Да вроде нет. Говорит: «В квартире хоть туалет тёплый, и тараканов меньше». Но по ночам, бывает, встаёт, стоит у окна и смотрит туда. Молча.
– Моя – до сих пор ругается, что в подъезде воняет кошачьей мочой, – усмехнулся Жека. – А у соседей сверху вечно топают. Говорит, в своём доме хоть стены слушали.
После сноса всех раскидали по пятиэтажкам, как скот по стойлам. Бабушка Антона и бабушка Жеки (та, что с пирожками) оказались этажом друг над другом. Евгения Фёдоровна, учительница, жила отдельно, в своей хрущёвке у школы – на наблюдательном пункте.
– Отец опять звонил, – сказал Жека, лениво раскачиваясь. – Из Новосиба.
– И?
– Говорит, пришлёт новый компьютер. Пентиум. Чтобы я «в ногу со временем был».
Антон смял пустую пачку «Примы» и швырнул её под качели, в мусор, которого раньше во дворе не было.
– Тебе повезло. С отцом.
– Да ну? – в голосе Жеки прозвучала не издевка, недоумение. – Твой хоть дома. Пусть и бухает. Мой… мой как персонаж из телевизора. Звонит раз в месяц, говорит правильные слова, шлёт деньги. И всё. Как будто заказывает товар по каталогу. «Сын, версия «отличник-с-перспективой». А я… я как будто должен под эти деньги подстраиваться. Быть таким, каким он меня купил.
Антон промолчал. Его отец возвращался с завода затемно, в промасленной спецовке, и его руки были вечно в ссадинах и чёрных, не отмывающихся трещинах. Он молча ужинал, смотрел телевизор и засыпал в кресле. Разговаривали они редко. Но он был здесь. Плотский, настоящий, пахнущий махоркой и металлом. Его можно было ненавидеть, на него можно было обижаться. В него можно было упираться, как в стену. Отца Жеки нельзя было даже толкнуть – он был голограммой.
– Хреново, что он не с тобой, – пробормотал Антон в итоге, потому что нужно было сказать что-то.
Жека снова пожал плечами, его вселенское «да пофиг».
– Зато комп будет крутой. Будем в «Цивилизацию» играть.
Они замолчали. Ветер подхватил рваный синий пакет и погнал его через весь двор, пока тот не зацепился за колючую проволоку забора.
– Бабушка твоя… Евгения Фёдоровна, – Антон сделал ударение на отчество, как его учили, – она ещё в школе работает?
– Ага. Из своего окна нашу школу как на ладони видит. – Жека кивнул в сторону противоположного конца посёлка, где за голыми деревьями угадывались серые коробки хрущёвок. – Бинокль у неё для птиц, а смотрит в него на школьный двор. Говорит: «Женя, я тебя в восемь сорок пять каждый день вижу. Почему не в восемь тридцать? Опоздал – значит, не уважаешь».
– Напряжно, – фыркнул Антон.
– Зато пятёрки у меня всегда были из-под палки. Не для мамки, – Жека сделал паузу, – а для Евгении Фёдоровны. Она меня Женей не зовёт. Только «Евгений». Сказала отцу когда-то: «Назовёшь в честь матери – буду заниматься его образованием лично». Вот он и назвал. «Будет умным, как ты», – сказал. А другая бабушка… помнишь, пирожки с капустой, у которой яблоня была? Та меня Жекой зовёт. И вчера опять пирожков напекла, с капустой и с яйцом, в сумочке притащила. Говорит: «Ты, Жека, слишком худой, поправляйся». Однажды после такого разговора, выйдя из квартиры Евгении Федоровны, Жека столкнулся в подъезде с Диманом – сыном главного инженера завода. Тот, в модной куртке, нёс коробку от нового компьютера «Пентиум».
– О, Жек, привет! – Диман ухмыльнулся. – С бабкой намучился?
Жека буркнул что-то невнятное.
– Не парься, – Диман похлопал его по плечу. – Отец говорит, скоро всех умных из нашей школы в политех на целевое будут проталкивать. Будем и ты, и я. Может, тогда отстанет. Город, общага… свобода.
И он ушёл, оставив Жеку с непривычной мыслью: «город», «политех», «свобода» – слова, которые раньше не складывались в одну картину с ним самим. А теперь складывались, причём картина получалась гораздо чище и яснее, чем та, что была в прокуренном зале ДК.
В его голосе не было тепла, лишь констатация факта: он разрывался между двумя берегами ещё до того, как понял, что между ними – река. Один берег – строгий, каменный, с видом на карьеру и правильную жизнь. Другой – тёплый, неопрятный, пахнущий дрожжами и тоской по утраченному дому.
Мать Жеки была красивой – даже слишком. Слишком яркая помада, слишком короткие юбки, слишком громкий смех, когда к ней заходили мужчины.
– Опять тот азер вчера был, – сказал Антон, глядя в сторону.
– И чё?
– Да так.
Жека стиснул кулаки, но промолчал.
Мать Антона пахла детским кремом и акварельными красками. Она работала в садике, а по выходным водила его в краеведческий музей – единственное культурное место в посёлке. Когда отец напивался, она не кричала, а просто закрывалась в комнате и включала магнитофон.
Бабушка Антона работала в булочной. Её руки всегда пахли свежим хлебом и ванилью, а в старой сумочке, кроме пенсионного удостоверения, неизменно находились пачка «Беломора» и засахаренная конфета «для внука». Когда у родителей задерживали зарплату, и в доме висело тяжёлое молчание перед пустым холодильником, бабуля появлялась на пороге с авоськой:
– Ну что, герои, голодом решили помереть?
И доставала оттуда пакет с горячими булочками, банку сгущёнки и – святое – бутылку «Колы», которую Антон обожал.
Она и дед жили по своим правилам. Вечерами они могли распить бутылку портвейна под селёдку, громко споря о политике. Бабушка хохотала, шлёпая деда полотенцем, когда тот начинал философствовать, а потом доставала заветную шкатулку:
– На, Антоха, купи себе чего. Только маме не говори.
В этой шкатулке всегда были деньги – мятые, пахнущие мукой и табаком.
Антон знал: они не идеальные. Бабуля могла накричать, дед – нагрубить. Но когда в четырнадцать лет он пришёл к ним с разбитым носом, бабушка, ругаясь, промывала рану водкой, а дед молча сунул ему двадцать рублей:
– Мужиком будешь – научись давать сдачи.
И Антон любил их. Не за подарки или колу. А за то, что они были его. Такими, какие есть.
Они дружили с детского сада.
Ссорились из-за девчонок, дрались из-за принципов, мирились из-за тоски.
Антон не терпел лжи. Однажды он чуть не подрался с Жекой, когда тот соврал про разбитое окно.
Жека относился ко всему проще.
– Ладно, пошли, – Антон спрыгнул с качелей.
– Куда?
– В ДК. Сегодня дискотека.
Жека закатил глаза, но встал.
Они пошли по улице, и тени их, длинные и острые в косом вечернем свете, тянулись далеко вперёд. Одна – прямая, устремлённая вперёд, к шуму и свету. Другая – чуть сгорбленная, неуверенная, будто колеблющаяся.
Два берега одной реки. Ещё близкие, ещё в пределах крика. Но вода между ними становилась всё холоднее и быстрее.
Иногда Антону казалось, что их дружба – это те самые снесённые дома. Кажется, что они на века, что они – фундамент. Но однажды приходят люди с чертежами, и оказывается, что твой дом стоит не там, где нужно для «генерального плана». И нет такой силы, которая могла бы остановить бульдозер.
Глава 6. Подвальная республика
Их двор жил по не писанным, но железным законам. Зимой Антон и Жека выцарапывали кончиком замёрзшего ключа на обледеневшей лавочке имена девчонок, которые им нравились. Летом играли в «войнушку» по бесхозным стройкам, где ржавые прутья арматуры торчали из бетонных глыб, как штыки после атаки. Но настоящая, тайная жизнь кипела в другом месте.
Во втором подъезде их пятиэтажки, за стеклом, заляпанным грязью и детскими ладонями, обитало самое страшное пугало их детства – семейка Лапшиных. Отец, мужик с лицом, напоминающим разваренную картофелину, регулярно устраивал «представления».
– Бежим! Лапша с топором! – кричал кто-то из мальчишек, и двор мигом пустел, словно его вымело.
Мужик, багровый, с мутными глазами, выходил на асфальт, нетвёрдо держа в руке старый, ржавый топор.
– Щас всех зарублю, сукины дети! Где моя водка?! – орал он бессвязно, но через десять минут либо падал в кусты у подъезда, либо его, спокойного и внезапно тихого, уводил участковый.
Его сыновья, Толик и Витька, уже в двенадцать знали вкус «бормотухи» и ходили с Винни «на дела» – то бить стекла, то отжимать деньги у школьников. Их мать никто не видел годами. Ходили слухи, что она просто не встаёт с кровати.
В соседнем подъезде жили Буланкины – чуть лучше, но ненамного. Отец хоть иногда работал, а старший сын Санька умел играть на гитаре. В их мире это приравнивало его к полубогу.
Зимними вечерами они толпились в промёрзлом подъезде, пока Санька бренчал на акустике с оторванной первой струной. «Группа крови» или «Восьмиклассница» звучали в кафельном эхе особенно пронзительно. Летом республика перемещалась в больничный сквер – их «открытую сцену». Кто-то приносил бутылку тёплой «Балтики-9», кто-то – пачку «Петр I», Санька – гитару. Девчонки из соседних домов специально приходили послушать.
Именно там, в облаке сигаретного дыма под старыми липами, Антон впервые по-настоящему понял магию музыки. Она превращала даже самых зашуганных дворовых пацанов в героев, хоть на полчаса. Здесь знакомились, спорили до хрипоты, ссорились и тут же мирились.
– Вон, Светка с подружками идёт, – подталкивал Жека.
Девчонки садились на соседнюю скамейку, делая вид, что не замечают пацанов, но улыбки выдавали их. Санька заводил «Владимирский централ», а Антон подхватывал, краснея до корней волос, но не сбиваясь. В эти моменты он чувствовал себя не просто Антохой, а частью чего-то большего.
Но рай был недолгим. Иногда являлся Винни со своей бандой.
– Место занято, – бросал он, и половина пацанов, включая самых младших, вдруг вспоминала, что им «уже пора». Но Буланкины и Лапшины оставались – у них был иммунитет, купленный происхождением и круговой порукой страха.
Находкой века стал заброшенный подвал под девятым подъездом. Дверь туда давно сняли, оставив чёрный провал, пахнущий сыростью, мышами и старой известью.
– Блин, тут целая хата! – воскликнул Антон, освещая фонариком «Жук» пространство в три на четыре метра. – Наша хата.
Её «обустройством» занялись всем двором, но ядром были Антон, Жека, Санька Буланкин, его брат Лёха, Игорян (парнишка с соседнего дома)и тихоня Мишка. Тащили сюда всё, что можно было унести или найти на помойке:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.