- -
- 100%
- +
– Ладно, новенький. Мы ещё встретимся. Запомни меня.
Он швырнул сигарету на пол, раздавил её каблуком, и, не спеша, с тем же ритуальным спокойствием, завернул нож обратно в газету и сунул в карман. И ушёл, тяжело ступая, увлекая за собой щенка. После него остался шлейф дыма, сгусток напряжения и то самое липкое, нездоровое ощущение, будто по коже проползла слизняк.
Антон разжал пальцы, которых сам не замечал, как сжимал в кулаки. Они дрожали. Не от страха – от выброса адреналина, от чистой, концентрированной ненависти, которую он впервые в жизни почувствовал так явственно.
Вечер.
Домой Антон возвращался один, отвергнув предложение Витали «дойти до кондиции». Улицы были пусты, только редкие фонари отбрасывали жёлтые, усталые круги на асфальт. В голове стучало: «Мы ещё встретимся».
И он встретился.
Шаги раздались сзади, когда он сворачивал в свой двор. Ритмичные, тяжёлые. Антон обернулся. Винни шёл за ним, метрах в десяти, держа руки в карманах. Он шёл не торопясь, как хозяин.
– Чего? – Антон остановился, повернулся к нему лицом. Сердце заколотилось где-то в горле, но в тело пришла странная, ледяная собранность.
– Думал, отделался? – Винни ухмыльнулся, подходя ближе. В свете уличного фонаря его лицо казалось серым, неживым. – Я же сказал – встретимся. Для разговора по душам.
Антон окинул взглядом двор. Пусто. Глухо. Окна в пятиэтажках были тёмными. Даже собаки не лаяли.
– Разговаривай.
– Хочу, чтобы ты понял одну вещь, – Винни сделал ещё шаг. Они стояли теперь вплотную. – Ты тут не король. Даже не принц. Ты – никто. Понял? Шлюпка. И будешь шлюпкой. А если будешь выёживаться – сломаю.
Антон почувствовал, как по спине пробежал холодный иглистый пот. Но сдаваться было уже нельзя. Слова вышли сами, тихие и чёткие:
– Попробуй тронуть.
Винни замер на секунду, будто не понял. Потом рассмеялся – коротким, лающим, беззвучным смехом.
– О, бля! Да ты ещё и угрожаешь? Мал ещё!
Он рванулся вперёд, размашисто занеся руку для удара. Но алкоголь и злоба сделали его медленным и неповоротливым.
Антон, вся жизнь которого на улице состояла из драк, среагировал на уровне рефлекса. Он не бил в лицо. Он резко, из короткого замаха, всадил кулак прямо в солнечное сплетение, в ту самую мягкую впадину под грудной клеткой.
Винни ахнул, захлебнулся воздухом и согнулся пополам, хватая ртом пустоту.
– Я тебя предупреждал, – отчеканил Антон, отступая на шаг. В ушах стоял звон.
Но Винни выпрямился неожиданно быстро. В его глазах пустота сменилась животной, бешеной яростью. Он, хрипя, полез в карман куртки.
– Ты, сука…
И тут из-за угла дома раздался резкий, пронзительный свисток.
– Эй, вы там! Стоять! – Из темноты вышел милиционер в шинели, направляя в их сторону фонарь.
Винни замер. Его взгляд метнулся к Антону, потом к милиционеру. На лице боролись ярость и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил. Он плюнул к ногам Антона, слюна чёрным пятном легла на асфальт.
– Ладно, новенький. Но это не конец. Заруби себе.
И он, крадучись, как большой хищный кот, скрылся в проёме между гаражами.
Милиционер подошёл, посветил Антону в лицо.
– Дрались?
– Нет, – Антон покачал головой, стараясь ровно дышать. – Разговор был. Он ушёл.
– И ты иди. Быстро. Нечего по ночам шляться.
Антон кивнул и пошёл к своему подъезду. Ноги были ватными, в висках стучало. Он зашёл в тёмную, пахнущую кошками парадную, прислонился спиной к холодному кафелю и закрыл глаза.
Страха не было. Было другое – жёсткое, холодное понимание. Война объявлена. И Винни не отступит. Он крыса, которая думает, что она волк. Но крысы кусаются больно, цепляются до последнего и разносят заразу.
Антон открыл глаза и посмотрел на свои руки в полумраке. Иногда, чтобы остаться чистым, приходится испачкать их, – промелькнула у него мысль, чужая и страшная. Он не знал ещё, насколько она окажется пророческой.
Он толкнул дверь в квартиру. Внутри пахло тушёной капустой, и отец уже храпел перед телевизором. Обычный вечер. Но что-то в нём сломалось и встало на новые рельсы. Навсегда.
Ветер за окном выл, гоняя по пустырю обрывки газеты и пустую пластиковую бутылку. Где-то там, в темноте, затаилась крыса. И Антон теперь знал – ему придётся стать хищником. Или стать жертвой.
Глава 5. Тени под асфальтом
Мартовский ветер гулял по пустому двору, шевеля обрывки газет и целлофановые пакеты, застрявшие в прошлогодней бурой траве. Качели, на которых они сидели, жалобно скрипели – те самые, с толстыми железными цепями и сиденьями из грубо отшлифованных досок. Они помнили их ещё пятилетними, с липкими от эскимо пальцами.
Жека откинулся назад, запрокинув голову так, что видеть были только низкое, промозглое небо – того же грязно-серого оттенка, что и шифер на крыше снесённой бабушкиной бани.
– Помнишь, как у твоей бабули яблони росли? – спросил он неожиданно, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли.
Антон, сгорбившись, методично щёлкал семечки, сплёвывая шелуху в чёрную, мёрзлую землю у основания качелей.
– Ага. «Белый налив». Батя каждый год говорил: «Вот созреют – наварю тебе компоту». А потом напивался, и яблоки сгнивали под деревом. – Он помолчал. – А ты с них падал.
– Это ты падал! – Жека выпрямился, качели вздрогнули.
– Ну да, конечно, – усмехнулся Антон беззлобно. – Я и падал, и шишки набивал, а ты как кошка, всегда на лапы приземлялся.
Где-то за спиной кричали дети, гоняя облезлый мяч по последнему, рыхлому снегу, испещрённому чёрными следами пепла и собачьими следами. Но их двор, их настоящий двор, был уже не здесь.
Раньше на этом месте стояли два дома.
Дом Антона – деревянный, резной, с голубыми ставнями, которые каждую весну красил его дед. Во дворе – та самая яблоня, баня с протекающей крышей, где пахло берёзовым веником и влажным деревом, и покосившийся гараж, в котором ржавела отцовская «Ява».
Дом Жеки – такой же покосившийся, но уютный, с настоящей русской печью, которую топили даже в майские заморозки. Там пахло берёзовыми дровами, сушёной мятой и свежим хлебом – бабушка Жеки, Аня, всегда пекла по субботам.
Теперь здесь стояла школа. Та самая, новая, из силикатного кирпича, в которую Антон каждый день шёл на учёбу. Он никогда не смотрел на парадный вход. Он смотрел на глухой торец здания, выходивший ровно на то место, где когда-то был фундамент его дома. Иногда, в тишине, ему чудилось, что сквозь асфальт прорастают тени: вот здесь была калитка, а тут – забор, на котором Жека в семь лет показал ему шрам от падения с крыши сарая.
– Интересно, – хмуро спросил Антон, кивая в сторону стройплощадки за забором, где уже начинали рыть котлован под спортзал. – Они там, под асфальтом, наши корни чувствуют? Не дома. Нас.
Жека пожал плечами, и в его движении была какая-то усталая отстранённость.
– Какие корни? Деревяшки сгнили уже. И мы не деревья. Нас ветром сюда принесло, ветром и унесёт.
– Не про то, – поморщился Антон. – Нас же тут закапывали. Вместе с домами. Как капсулу времени. Только без капсулы.
Они замолчали. Ветер нёс с той стороны запах свежего цемента, железа и сырой глины – запах нового мира, который строился поверх старого, не спросив разрешения.
– Бабуля твоя ещё злится, что её переселили? – спросил Жека, снова откидываясь назад.
– Да вроде нет. Говорит: «В квартире хоть туалет тёплый, и тараканов меньше». Но по ночам, бывает, встаёт, стоит у окна и смотрит туда. Молча.
– Моя – до сих пор ругается, что в подъезде воняет кошачьей мочой, – усмехнулся Жека. – А у соседей сверху вечно топают. Говорит, в своём доме хоть стены слушали.
После сноса всех раскидали по пятиэтажкам, как скот по стойлам. Бабушка Антона и бабушка Жеки (та, что с пирожками) оказались этажом друг над другом. Евгения Фёдоровна, учительница, жила отдельно, в своей хрущёвке у школы – на наблюдательном пункте.
– Отец опять звонил, – сказал Жека, лениво раскачиваясь. – Из Новосиба.
– И?
– Говорит, пришлёт новый компьютер. Пентиум. Чтобы я «в ногу со временем был».
Антон смял пустую пачку «Примы» и швырнул её под качели, в мусор, которого раньше во дворе не было.
– Тебе повезло. С отцом.
– Да ну? – в голосе Жеки прозвучала не издевка, недоумение. – Твой хоть дома. Пусть и бухает. Мой… мой как персонаж из телевизора. Звонит раз в месяц, говорит правильные слова, шлёт деньги. И всё. Как будто заказывает товар по каталогу. «Сын, версия «отличник-с-перспективой». А я… я как будто должен под эти деньги подстраиваться. Быть таким, каким он меня купил.
Антон промолчал. Его отец возвращался с завода затемно, в промасленной спецовке, и его руки были вечно в ссадинах и чёрных, не отмывающихся трещинах. Он молча ужинал, смотрел телевизор и засыпал в кресле. Разговаривали они редко. Но он был здесь. Плотский, настоящий, пахнущий махоркой и металлом. Его можно было ненавидеть, на него можно было обижаться. В него можно было упираться, как в стену. Отца Жеки нельзя было даже толкнуть – он был голограммой.
– Хреново, что он не с тобой, – пробормотал Антон в итоге, потому что нужно было сказать что-то.
Жека снова пожал плечами, его вселенское «да пофиг».
– Зато комп будет крутой. Будем в «Цивилизацию» играть.
Они замолчали. Ветер подхватил рваный синий пакет и погнал его через весь двор, пока тот не зацепился за колючую проволоку забора.
– Бабушка твоя… Евгения Фёдоровна, – Антон сделал ударение на отчество, как его учили, – она ещё в школе работает?
– Ага. Из своего окна нашу школу как на ладони видит. – Жека кивнул в сторону противоположного конца посёлка, где за голыми деревьями угадывались серые коробки хрущёвок. – Бинокль у неё для птиц, а смотрит в него на школьный двор. Говорит: «Женя, я тебя в восемь сорок пять каждый день вижу. Почему не в восемь тридцать? Опоздал – значит, не уважаешь».
– Напряжно, – фыркнул Антон.
– Зато пятёрки у меня всегда были из-под палки. Не для мамки, – Жека сделал паузу, – а для Евгении Фёдоровны. Она меня Женей не зовёт. Только «Евгений». Сказала отцу когда-то: «Назовёшь в честь матери – буду заниматься его образованием лично». Вот он и назвал. «Будет умным, как ты», – сказал. А другая бабушка… помнишь, пирожки с капустой, у которой яблоня была? Та меня Жекой зовёт. И вчера опять пирожков напекла, с капустой и с яйцом, в сумочке притащила. Говорит: «Ты, Жека, слишком худой, поправляйся». Однажды после такого разговора, выйдя из квартиры Евгении Федоровны, Жека столкнулся в подъезде с Диманом – сыном главного инженера завода. Тот, в модной куртке, нёс коробку от нового компьютера «Пентиум».
– О, Жек, привет! – Диман ухмыльнулся. – С бабкой намучился?
Жека буркнул что-то невнятное.
– Не парься, – Диман похлопал его по плечу. – Отец говорит, скоро всех умных из нашей школы в политех на целевое будут проталкивать. Будем и ты, и я. Может, тогда отстанет. Город, общага… свобода.
И он ушёл, оставив Жеку с непривычной мыслью: «город», «политех», «свобода» – слова, которые раньше не складывались в одну картину с ним самим. А теперь складывались, причём картина получалась гораздо чище и яснее, чем та, что была в прокуренном зале ДК.
В его голосе не было тепла, лишь констатация факта: он разрывался между двумя берегами ещё до того, как понял, что между ними – река. Один берег – строгий, каменный, с видом на карьеру и правильную жизнь. Другой – тёплый, неопрятный, пахнущий дрожжами и тоской по утраченному дому.
Мать Жеки была красивой – даже слишком. Слишком яркая помада, слишком короткие юбки, слишком громкий смех, когда к ней заходили мужчины.
– Опять тот азер вчера был, – сказал Антон, глядя в сторону.
– И чё?
– Да так.
Жека стиснул кулаки, но промолчал.
Мать Антона пахла детским кремом и акварельными красками. Она работала в садике, а по выходным водила его в краеведческий музей – единственное культурное место в посёлке. Когда отец напивался, она не кричала, а просто закрывалась в комнате и включала магнитофон.
Бабушка Антона работала в булочной. Её руки всегда пахли свежим хлебом и ванилью, а в старой сумочке, кроме пенсионного удостоверения, неизменно находились пачка «Беломора» и засахаренная конфета «для внука». Когда у родителей задерживали зарплату, и в доме висело тяжёлое молчание перед пустым холодильником, бабуля появлялась на пороге с авоськой:
– Ну что, герои, голодом решили помереть?
И доставала оттуда пакет с горячими булочками, банку сгущёнки и – святое – бутылку «Колы», которую Антон обожал.
Она и дед жили по своим правилам. Вечерами они могли распить бутылку портвейна под селёдку, громко споря о политике. Бабушка хохотала, шлёпая деда полотенцем, когда тот начинал философствовать, а потом доставала заветную шкатулку:
– На, Антоха, купи себе чего. Только маме не говори.
В этой шкатулке всегда были деньги – мятые, пахнущие мукой и табаком.
Антон знал: они не идеальные. Бабуля могла накричать, дед – нагрубить. Но когда в четырнадцать лет он пришёл к ним с разбитым носом, бабушка, ругаясь, промывала рану водкой, а дед молча сунул ему двадцать рублей:
– Мужиком будешь – научись давать сдачи.
И Антон любил их. Не за подарки или колу. А за то, что они были его. Такими, какие есть.
Они дружили с детского сада.
Ссорились из-за девчонок, дрались из-за принципов, мирились из-за тоски.
Антон не терпел лжи. Однажды он чуть не подрался с Жекой, когда тот соврал про разбитое окно.
Жека относился ко всему проще.
– Ладно, пошли, – Антон спрыгнул с качелей.
– Куда?
– В ДК. Сегодня дискотека.
Жека закатил глаза, но встал.
Они пошли по улице, и тени их, длинные и острые в косом вечернем свете, тянулись далеко вперёд. Одна – прямая, устремлённая вперёд, к шуму и свету. Другая – чуть сгорбленная, неуверенная, будто колеблющаяся.
Два берега одной реки. Ещё близкие, ещё в пределах крика. Но вода между ними становилась всё холоднее и быстрее.
Иногда Антону казалось, что их дружба – это те самые снесённые дома. Кажется, что они на века, что они – фундамент. Но однажды приходят люди с чертежами, и оказывается, что твой дом стоит не там, где нужно для «генерального плана». И нет такой силы, которая могла бы остановить бульдозер.
Глава 6. Подвальная республика
Их двор жил по не писанным, но железным законам. Зимой Антон и Жека выцарапывали кончиком замёрзшего ключа на обледеневшей лавочке имена девчонок, которые им нравились. Летом играли в «войнушку» по бесхозным стройкам, где ржавые прутья арматуры торчали из бетонных глыб, как штыки после атаки. Но настоящая, тайная жизнь кипела в другом месте.
Во втором подъезде их пятиэтажки, за стеклом, заляпанным грязью и детскими ладонями, обитало самое страшное пугало их детства – семейка Лапшиных. Отец, мужик с лицом, напоминающим разваренную картофелину, регулярно устраивал «представления».
– Бежим! Лапша с топором! – кричал кто-то из мальчишек, и двор мигом пустел, словно его вымело.
Мужик, багровый, с мутными глазами, выходил на асфальт, нетвёрдо держа в руке старый, ржавый топор.
– Щас всех зарублю, сукины дети! Где моя водка?! – орал он бессвязно, но через десять минут либо падал в кусты у подъезда, либо его, спокойного и внезапно тихого, уводил участковый.
Его сыновья, Толик и Витька, уже в двенадцать знали вкус «бормотухи» и ходили с Винни «на дела» – то бить стекла, то отжимать деньги у школьников. Их мать никто не видел годами. Ходили слухи, что она просто не встаёт с кровати.
В соседнем подъезде жили Буланкины – чуть лучше, но ненамного. Отец хоть иногда работал, а старший сын Санька умел играть на гитаре. В их мире это приравнивало его к полубогу.
Зимними вечерами они толпились в промёрзлом подъезде, пока Санька бренчал на акустике с оторванной первой струной. «Группа крови» или «Восьмиклассница» звучали в кафельном эхе особенно пронзительно. Летом республика перемещалась в больничный сквер – их «открытую сцену». Кто-то приносил бутылку тёплой «Балтики-9», кто-то – пачку «Петр I», Санька – гитару. Девчонки из соседних домов специально приходили послушать.
Именно там, в облаке сигаретного дыма под старыми липами, Антон впервые по-настоящему понял магию музыки. Она превращала даже самых зашуганных дворовых пацанов в героев, хоть на полчаса. Здесь знакомились, спорили до хрипоты, ссорились и тут же мирились.
– Вон, Светка с подружками идёт, – подталкивал Жека.
Девчонки садились на соседнюю скамейку, делая вид, что не замечают пацанов, но улыбки выдавали их. Санька заводил «Владимирский централ», а Антон подхватывал, краснея до корней волос, но не сбиваясь. В эти моменты он чувствовал себя не просто Антохой, а частью чего-то большего.
Но рай был недолгим. Иногда являлся Винни со своей бандой.
– Место занято, – бросал он, и половина пацанов, включая самых младших, вдруг вспоминала, что им «уже пора». Но Буланкины и Лапшины оставались – у них был иммунитет, купленный происхождением и круговой порукой страха.
Находкой века стал заброшенный подвал под девятым подъездом. Дверь туда давно сняли, оставив чёрный провал, пахнущий сыростью, мышами и старой известью.
– Блин, тут целая хата! – воскликнул Антон, освещая фонариком «Жук» пространство в три на четыре метра. – Наша хата.
Её «обустройством» занялись всем двором, но ядром были Антон, Жека, Санька Буланкин, его брат Лёха, Игорян (парнишка с соседнего дома)и тихоня Мишка. Тащили сюда всё, что можно было унести или найти на помойке:
– Старую панцирную кровать, пружины которой прогибались до пола, а потом выстреливали, как батут.
– Ящики из-под подсолнечного масла в качестве стульев и стола.
– Ковёр с огромной дыркой посередине, но ещё тёплый и хоть как-то скрашивающий бетонный пол.
Игорян с Жекой, покопавшись в щитке, протянули сюда ворованный кабель – свет горел тускло, но горел. Стены разрисовали баллончиками с краской, украденными со стройки: имена, похабные рисунки, тексты любимых песен – «Сектор Газа», «Кино», «Алиса».
Здесь они выкурили первые, до слёз, сигареты, попробовали первое пиво, до хрипоты спорили о музыке.
– «Кино» – это на века, классика! – горячился Антон, отбивая ритм на ящике. – А «Руки Вверх» – попса одноразовая!
– Зато под «Руки Вверх» девки трясут так, – хохотал Мишка, изображая неловкий танец, – что штаны слетают!
– Ты хоть одну живую девку вблизи видел? – съехидничал Санька, наигрывая что-то блатное.
Подвал был их крепостью, штабом, убежищем. Ни родители, ни милиция, ни даже Винни не знали об этом месте. Здесь они были не просто пацанами с окраины – они были хозяевами своей маленькой, вонючей и прекрасной вселенной.
За домом, на пустыре, был глубокий ров – их «полигон» для экстремальных развлечений. Когда Буланкины находили очередную выброшенную панцирную кровать, начиналось шоу.
– Готовьтесь, господа! – орал Леха Буланкин, таща за собой скрипящую, ржавую конструкцию.
Её ставили на краю рва. Антон разбегался и прыгал первым:
– Йя-ху-у!
Сетка прогибалась почти до земли, а потом с громким скрежетом выстреливала его вверх. Он падал на спину, смеясь и хватая ртом воздух.
– Слабо так! – Жека делал сальто (почти) и приземлялся с грохотом.
– Бля-я! – смеялся он, потирая ушибленные рёбра. – Давайте ещё!
Потом кровать ломалась окончательно, и они несли её обратно на помойку – до следующей находки.
Однажды ночью в подвале случилось непредвиденное. Погас свет. Тусклая лампочка, висящая на проводе, мигнула и погасла, погрузив комнату в кромешную тьму, нарушаемую только тремя точками сигарет.
– Чё за херня? – заворчал Мишка. – Игорян, ты ж говорил, проводка норм!
– Должна быть норм! – послышался голос из темноты. Жека зашевелился, полез нащупывать кабель.
И тут дверь в подвал – точнее, проём, где она когда-то была, – с громким скрипом отодвинулся. На пороге, заслоняя собой слабый свет из подъезда, стояла фигура. Силуэт был знакомым и оттого в десять раз страшнее.
– Уютненько, – раздался хриплый голос Винни.
В подвале воцарилась мёртвая тишина. Слышно было, как капает вода где-то в трубах.
– Не бойтесь, я не с ментами, – Винни сделал шаг внутрь, и его ботинки гулко стукнули по бетону. Он медленно оглядел комнату: разрисованные стены, ящики, кровать, их застывшие фигуры. – Просто… решил проведать новых соседей. Не знал, что у нас тут целая коммуналка завелась.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.