Тени Ривьендора

Глава 1. Как зарождалась тень

Две судьбы

Осеннее солнце Ривьендора, уже не жаркое, а лишь золотящее верхушки деревьев Арианского леса, освещало деревню Слосет. В большом поселении всё шло своим чередом — неспешно и размеренно. Дымок из труб десятков деревянных плотно сбитых срубов поднимался к небу ровными столбами, смешиваясь с запахом печёного хлеба, горящей щепы и навоза. Возле амбаров сушились шкуры, мычал скот, а по центральной натоптанной дороге сновали жители, занятые своими повседневными делами.

С юга и востока нависала тёмная стена непроглядной чащи, молчаливой и полной тайн. Кроме отчаянных охотников, туда никто не совался: говорили, что в глубине бродят дестры и их магия не прощает чужаков. Но основная пожива — дичь и пушнина — добывалась именно там. А на северо-западе, за полями, уходила вдаль к самому Аскатосу укатанная колесами дорога — Королевский тракт — связывающая это место с бьющимся сердцем королевства.

Лесистые предгорья Арианского леса огласились резким азартным криком.

— Держи линию! Не давай ему уйти в чащу! — громовой голос Дарона Оквуда раскатился по опушке.

Могучий кабан, чёрный, как смоль, с парой острых клыков, метнулся в сторону, но путь ему преградил тучный и сильный охотник по имени Олин. Дарон, не теряя ни секунды, ринулся вперёд. В его движениях была уверенная сила. Высокий, широкоплечий брюнет с густыми волосами, которые он откинул со лба уверенным жестом. Ловко увернувшись от отчаянного броска зверя, Оквуд всадил длинный меч точно в шею, чуть ниже защитного панциря из застывшей грязи. Кабан рухнул с коротким хрипом.

— Вот и ужин, — Дарон снова поправил волосы, усмехнувшись. Его глаза цвета тёмного дуба весело сверкали. В чертах лица молодого парня уже проступала мужественность.

— И какой ужин, — тяжело дыша присвистнул приблизившийся Олин. — Ты, Дарон, либо везунчик, либо сам чёрт. И силища медвежья у тебя!

— Сила тут не при чём, как и удача, — Оквуд похлопал его по плечу и, поднеся палец к своему лбу, продолжил:

— Голова. Он бежал от Ларса, Ларс гнал его на тебя. Ты был засадой. Надо было не пялиться, а подсечь. Рик, верёвку – давай, пока не остыл. Шкура будет загляденье.

Он уже командовал, но так, что это не задевало, а, наоборот, придавало уверенности. Рик, усатый мужик лет сорока, молча кивнул и принялся за работу.

— В «Чащобе» сегодня будет шумно, — в предвкушении сказал Ларс. — За таким трофеем и эль пьётся иначе.

— Эль чудно пьётся в любой день, было бы желание, — засмеялся Дарон. — Но сегодня — да, сегодня мы его заслужили.

Они все знали: Дарон не самый опытный, но самый хладнокровный и расчётливый. И пока он был с ними, даже мрачный Арианский лес, от которого веяло тайной и древней силой дестров, казался не таким уж грозным.

Взвалив тушу на шест, охотники направились в сторону деревни.

В это же время на другом конце поселения, возле самого большого дома с пристроенной кожевенной мастерской, обстановка была совершенно другой.

— Ну-ка, подтяни, Талон, не клюй носом! — суровым голосом окликнул Корбин Вантор, отец семейства, мужчина с седеющей бородой и лицом, закалённым ветром и заботами.

— Всё дело в аккуратности.

— Я стараюсь, отец, — тихо, почти шёпотом, ответил Талон. Высокий, щуплый паренёк. Он с видимой неловкостью помогал отцу.

Талон Вантор — невзрачный, лет двадцати, с чёрными растрёпанными волосами и привычкой сутулиться, вздрогнул и натянул оленью шкуру, которую они с отцом растягивали на раме.

— Возьмешь пару волчих? — сзади раздался голос рослого мужчины с телегой. Это был Рейн, местный охотник.

— Давай поглядим, что тут у тебя, — отвлёкся Вантор старший и принялся рассматривать повозку.

— Сыроваты, — бубнил Корбин, опытным пальцем разминая края шкуры. — И дырка тут, видишь, Талон? Будет брак.

— Вижу, отец, — отозвался тот.

— Да не сыроваты они! — завопил Рейн, здоровый детина с бородой, в которую, казалось, навечно вплелись крошки хлеба. — Я их три дня сушил! А дырка — так это мелочь, её в Аскатосе и не заметят!

— В Аскатосе заметят всё, — безразлично ответил Корбин. — Цена – две трети. Не нравится – вези сам, посмотрим, дадут ли тебе там половину.

Пока Рейн ругался, Талон молча осматривал шкуры. Его взгляд, блёкло-серый и на удивление цепкий, скользнул мимо дырки, которую все обсуждали, и зацепился за едва заметный след — не от когтя, а будто от трения о грубую веревку. «Тащили волка по земле, а не несли на шесте. Потому и сыроваты — земля влагу втянула», — промелькнуло у него в голове. Но он не сказал ни слова. Его мнение никого не интересовало.

— Ладно, чёрт с вами, берите! — сдался Рейн, и отец кивнул Талону. Он молча взвалил тяжеленные шкуры на плечо и понёс их в просторный пропахший дубильными экстрактами и золой амбар.

— Ну и слабак же ты, Талон, — усмехнулся Рейн ему вслед. — Тебя даже ветер качает. Мой Донал в шестнадцать уже медведя один завалил!

Талон лишь глубже вжал голову в плечи, чувствуя знакомый комок унижения в горле. Он слышал, как отец тяжело вздохнул.

— Да, сын твой — настоящий зверь. А мой старший, Лейф… Вот был бы жив… да болезнь забрала. А на этого… страшно дело оставить. — Корбин махнул рукой в сторону сына, и горячая волна стыда и злости прокатилась по всему телу парня будто озноб.

Таверна «Чащоба» была единственным местом в Слосете, где можно пропустить кружку горького эля и услышать последние новости. Дым от камина стелился под деревянными балками. Низкое прокопчённое помещение, пропахшее готовящейся дичью и влажной шерстью. Туша кабана, уже приготовленная, висела на вертеле.

— За Дарона! За лучшего охотника Слосета! — гремели голоса.

Оквуд, сидя во главе стола, заваленного кружками и объедками, улыбался.

— Охотник я не лучший, — с притворной скромностью ответил Дарон и, отхлебнув эля, продолжил. — Этот увалень так из чащи вылетел, будто за ним стая ворганов гналась. — Он медленно обвёл взглядом, всех сидящих за столом и остановился на Ларсе. — Жалко, Ларс, этого не видел со своей стороны, потому что в кустах отсиживался!

Все громко захохотали. Ларс покраснел, но спорить не стал.

Олин, уже изрядно навеселе, поднял кружку.

— Наш Дарон любого зверя положит! — его слова поддержали бурными возгласами.

К их столу подошла рыжеволосая Элда, дочь трактирщика, с новой порцией эля. Её взгляд неотрывно следил за объектом всеобщего восхищения.

— Это тебе, герой, — сказала она, ставя перед Дароном наполненную больше остальных кружку и задерживая руку чуть дольше нужного.

— Спасибо, красавица, — Оквуд улыбнулся ей так, что у девушки вспыхнули щёки. — А не хочешь потом прогуляться? Звёзды, говорят, сегодня особенно яркие.

Элда смущённо кивнула и убежала. Олин присвистнул.

— Слышал, в Аскатосе опять новый район достраивают, — сказал Ларс, отхлебнув эля. — Халдфлинги целые горы камня туда тащат. Говорят, сам король каждый день на стройке бывает.

— Пусть строят, — буркнул Дарон. — Придёт время и до Аскатоса доберёмся.

Здесь он чувствовал себя своим. Его шутки встречали смехом, его мнение — вниманием. Он был центром притяжения и наслаждался этим.

Последние шкуры обрели свою форму на рамах, и Талон, закончив с делами, направился в дом. Его жена, Мира, полноватая девушка с добрыми глазами и румяными щеками, тут же засуетилась.

— Голодный? Похлёбка с грибами, как ты любишь, я только что сняла с огня… — она потянулась к горшку, но он грубо отмахнулся от её руки.

— Отстань. Не до еды.

— Но ты же с утра не ел, вон худой какой! — она попыталась накрыть его плечи платком, осенний ветер пробивался в щели. — Прохладно стало.

— Я не худой, я так сложен, — резко бросил Талон и дёрнул плечом. Платок упал на пол. — Вечно ты со своими причитаниями… Хозяйка…

Он видел, как её глаза наполнились слезами, и это лишь разозлило его ещё больше. Эта женитьба была выгодной сделкой между его отцом и её роднёй, торговавшей инструментами для выделки шкур.

— Весь день на меня смотрят, как на дурака, а ты тут со своими похлёбками! Вантор то и дело вымещал на ней злость. Мира, не сказав больше ни слова, подняла платок и отошла к печи. Талон сидел за столом, глядя в стену. Его взгляд упал на супружескую кровать. Нелюбимая жена в нелюбимом доме в деревне, из которой, казалось, нет выхода.

Позже, выйдя во двор чтоб развеяться и подумать, Вантор замер. Из-за угла соседского сарая доносились сдержанные голоса. Он узнал охотника Рейна и старика Хогара, самого уважаемого в деревне кузнеца.

— ...не может так продолжаться, — шипел Хогар, и его голос был сдавлен, будто его душили тисками. — Я не сплю третью ночь, чтобы выполнить их заказ. А если стража нагрянет с обыском? Нас вздёрнут на стенах Аскатоса как пособников разбойников!

— А ты думал, связавшись с «Когтями», будешь пряники печь? — процедил Рейн. — Они платят золотыми за каждый меч, за каждый наконечник стрелы — втрое против рыночной цены. Но за их золото приходится платить спокойным сном.

— Они готовят налёт на королевский обоз! — Хогар почти взвыл. — Я кую для них оружие, чтоб его ограбить! Король… если он узнает…

— Он не узнает! — Рейн яростно прошипел, и Талон услышал глухой удар — охотник, видимо, прижал кузнеца к стене. — Пока мы не будем болтать на каждом углу! «Когти» — наши единственные покупатели, которые не торгуются. Ты хочешь снова жить в долг, клянчить у сборщиков отсрочку?

— Но это измена, Рейн! — голос Хогара сорвался на отчаянный шёпот.

— Это выживание! — отрезал мужчина. — Завтра на рассвете у Сухого ручья. Они пришлют человека за партией. И чтоб никто не слышал. Ни одна живая душа!

Талон отпрянул вглубь двора, в полную темноту, сердце колотилось от тревоги. Теперь всё вставало на свои места. Внезапное благополучие Хогара, его усталый вид, шёпоты о том, что по ночам в его кузнице горит свет… Он ковал оружие для бандитов. И не для каких-то мелких воришек, а для «Когтей» — банды, о дерзких налётах которой ходили легенды. Они грабили королевские караваны, которые везли в новую столицу богатства со всего Ривьендора.

Вантор стоял, прижавшись к шершавой стене, и чувствовал, как в его душе, полной обид и унижений, шевельнулось что-то новое — холодное, цепкое. Теперь он знал.

А из таверны всё доносился раскатистый, уверенный смех Дарона Оквуда. Две жизни. Две судьбы. Пока ещё лишь тени на стенах маленькой деревни, даже не подозревавшие, как сильно и страшно они переплетутся в будущем, уходящем на северо-запад, по Королевскому тракту в сторону большого, жестокого и прекрасного города под названием Аскатос.

В тебе есть свет

Ночь для Талона растянулась в бесконечную череду тревожных видений наяву. Он ворочался на жёсткой постели, а в ушах стоял навязчивый шепот: «Когти... королевский обоз... измена...».

Вантор перебирал варианты, и каждый казался тупиковым. Рассказать деревенскому старейшине Хенису? А если он с ними в доле? Доложить стражникам? К тому времени, как он до них доберётся, сделка у Сухого ручья завершится, и улик не останется. Информация обесценится, а он останется тем же жалким неудачником, только с ещё большим страхом.

И тогда, как холодная змея, выползла третья мысль. Опасная, мерзкая, но наполняющая дикой, незнакомой силой. Шантаж. Сказать кузнецу Хогару, что он знает. Вытянуть из старика золота и… исчезнуть. Сбежать из этой дыры, от насмешек, от вечного сравнения с покойным братом, от упрёков отца, от нелюбимой жены. Мысль об этом вызвала спазм в животе. Сердце заколотилось в паническом ритме, но вместе со страхом в жилы вливалась странная пьянящая решимость.

До рассвета Вантор ворочался, время от времени проваливаясь в короткие тревожные сны, где то золото сыпалось сквозь пальцы, то на него с мечом набрасывался Рейн.

Деревня просыпалась, как ни в чем не бывало. Куры клевали зерно, дымок вился над крышами. Значит, у Сухого ручья все прошло гладко. «Когти» получили свое оружие.

— Шкуры с прошлой недели нужно переложить, — раздался над ухом голос Корбина. Отец стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с привычной усталостью. — И не мечтай, сделаешь сам. Готовь их к отправке в Аскатос.

— Хорошо, отец, — голос Талона прозвучал отрешённо. Он взялся за работу, движения его были механическими.

Внутри всё горело. Мысленный монолог не умолкал ни на секунду. «Скажи ему. Скажи: «Я знаю о «Когтях» … Нет, лучше: «Мне известно о вашей ночной работе. Просто и прямо. А если он возьмет молот? Нет, он испугается. Он уже боится». Ладони стали влажными, а во рту пересохло так, будто он наглотался пыли.

— Талон? — Корбин прекратил работу и пристально посмотрел на сына. — Ты чего белый, как полотно? Тебя трясёт.

— Да так… ничего, — выдавил он, чувствуя, как голова идёт кругом. — Наверное, съел что-то несвежее. Мне нужно… на воздух.

— Смотри, не задерживайся. Дела не ждут.

Выйдя за ворота, Вантор опёрся на забор, жадно глотая холодный осенний воздух. Солнце слепило глаза. «Преодолей себя! Действуй! Или ты и дальше будешь тем, кем был?». Собрав всю свою волю в кулак, он направился к кузнице.

Каждый шаг давался с трудом, чем ближе, тем сложнее. Ноги казались ватными, а в груди бушевала буря. Хогара не было видно на улице. Талон, сделав последний, самый трудный вдох, вошел внутрь.

Жар от остывающего горна встретил его волной. Старый кузнец с лицом, изборожденным морщинами и копотью, чистил напильником только что остывшие клещи.

— Талон? — Хогар поднял на него усталые, глаза. — Какими судьбами? Инструмент сломал? Давай, посмотрим.

Простодушие старика обожгло Вантора сильнее раскаленного угля. Хогар никогда не смеялся над ним, всегда относился по-доброму. Он стоял не в силах вымолвить и слова, чувствуя, как предательская краска стыда заливает щеки.

— Парень, с тобой всё в порядке? — беспокойство в голосе кузнеца было искренним. И от этого стало ещё хуже. Он отложил инструмент, его брови поползли вверх. — На ногах еле стоишь. Может, воды принести?

— Я… — голос Талона сорвался на хрип. Он сглотнул комок в горле и выдавил: — Я знаю о «Когтях».

Хогар замер. Его лицо стало абсолютно бесстрастным. В кузнице воцарилась гробовая тишина.

— Что?.. Что ты сказал?

Адреналин, горький и острый, ударил парню в голову. Страх отступил, смытый внезапной яростью.

— Я сказал, что знаю о ваших делах с Рейном! — Талон выпрямился, впервые глядя на старика не снизу вверх, а наравне. — Знаю, что ты куёшь для них оружие! Знаю о вашей сделке!

Маска на лице Хогара треснула. Глаза расширились от неподдельного животного ужаса. Он отшатнулся и схватился рукой за край верстака, чтобы не упасть. И Вантор увидел это. Увидел, как его, жалкого и никчёмного, кто-то боится. Это ощущение было подобно глотку крепчайшего вина. Оно сожгло остатки страха, наполнив холодной уверенной силой.

— Дошло наконец? — его собственный голос прозвучал иным, спокойным и ядовитым. — Думаешь, это сойдет тебе с рук?

— Талон… — Хогар задыхался, его пальцы впились в дерево. — Дружок… Не надо… Не нужно никому говорить… Что? Что ты хочешь?

— Золото. — Отчеканил парень, наслаждаясь каждым мгновением.

Старик, пошатываясь, юркнул в жилую пристройку и через мгновение вернулся, сжимая в трясущейся руке небольшой, кожаный кошель. Он сунул его Вантору в руки.

— Вот… Бери… Всё, что есть… Только молчи! Ни слова! Клянись!

Талон, не веря удаче, сжал кошель. Монеты звенели внутри обещанием свободы. Не говоря больше ни слова, он развернулся и почти выбежал из кузницы.

На улице его накрыла волна эйфории. Он сделал это! Он, Талон Вантор, только что получил целое состояние! Парень шагал к дому, сжимая в кармане драгоценный груз, и казалось, земля уходила из-под его ног. Он представлял, как завтра на рассвете уйдет по Королевскому тракту, оставив позади отцовские замечания, издёвки соседей и эту жалкую деревню. Одна ночь. Всего одна ночь.

Спрятав золото в тайник под половицей в сарае, он вернулся к работе с таким довольным видом, что даже Корбин удивился.

— Что, полегчало?

— Да, отец, — Талон даже улыбнулся. — После прогулки как рукой сняло.

— Ну и хорошо. Шкуру ровнее тяни, а то, как в тот раз, кривая будет.

Остаток дня пролетел в каком-то тумане. Даже колкие замечания отца не могли испортить его настроения. Мысленно он парил где-то высоко над всем этим.

Вечером Вантор вернулся домой не хмурым и раздраженным, а почти весёлым. Мира, привыкшая к его отторжению, смотрела на него с опаской.

— Ужин готов, — сказала она, как всегда, робко.

— А что на ужин? — спросил он, садясь за стол.

— Я пирог с мясом испекла, — доложила жена. — Ты утром почти не ел…

— Спасибо, — ответ был неожиданно мягким.

Талон действительно поел с аппетитом и даже похвалил: «Очень вкусно».

Её лицо озарила такая радостная и глупая улыбка, что ему на мгновение стало не по себе. За столом они поговорили: о пустяках, о соседях, о том, как быстро летит время. Мира смеялась, и он с удивлением отметил, что у неё милые ямочки на щеках.

Лежа в постели, Вантор смотрел на её затылок, на мягкую округлую линию плеча, и думал, что сегодня она показалась ему почти красивой. Наверное, оттого, что это в последний раз.

— Талон… — её голос прозвучал сонно и очень нежно.

— Мм?

— Я так рада, что ты… что ты сегодня вот такой.… — она повернулась к нему и в темноте коснулась его руки. — Я всегда знала, что в тебе есть свет.

Эти простые, искренние слова тронули что-то в его очерствевшей душе. Он не ответил. Закрыл глаза, представляя себе Аскатос – шумный, полный возможностей. Жизнь, в которой он точно будет что-то значить.

Его разбудил громкий скрип половицы. Талон открыл глаза и на секунду замер, не в силах понять, где он. В кромешной тьме их спальни вырисовывались две фигуры, стоявшие у кровати. Лица скрыты капюшонами. В руках — длинные ножи, тускло блестящие в лунном свете.

Один из них занес руку над Вантором. И тут Мира, проснувшись, с криком: «Нет!» — бросилась вперёд, пытаясь закрыть его собой. Удар пришелся ей в бок. Девушка вскрикнула, коротко и пронзительно, и обмякла, безжизненно рухнув на него, тёплая и тяжелая. Её горячая кровь брызнула Талону на лицо.

Время остановилось. Он видел всё в мельчайших деталях: расширенные от ужаса глаза жены, каплю пота на носу убийцы, узор на одеяле. Эта секунда спасла ему жизнь. Звериный инстинкт выживания вытолкнул его из оцепенения. С нечеловеческим рыком Вантор отшвырнул обоих нападавших, свалив их с ног, и рванул к двери. Шок притуплял все чувства, кроме одного — страха. В сенях, на пороге, лежал его отец, Корбин. Широкая рана на горле, пустой, уставший взгляд, устремлённый в потолок.

Талон выбежал на улицу. Ночь. Холод. Тишина, нарушаемая лишь далёким пьяным хором из «Чащобы». Туда. Единственный шанс. Он побежал, не чувствуя ног, не чувствуя холода острых камней под босыми ступнями. За спиной — топот погони.

Из дверей таверны как раз вываливалась весёлая компания. Дарон, обняв за талию румяную Элду, что-то рассказывал, Олин и Ларс хохотали ему в такт.

— Помогите! — закричал Вантор, его голос сорвался на визгливый вопль. — Убийцы!

Оквуд оттолкнул девушку. Его взгляд, секунду назад расслабленный и пьяный, стал острым и собранным. Он увидел двух коренастых мужиков с ножами, бегущих за Талоном. Те, завидев людей, резко остановились. Они ещё не знали, что это были не простые деревенские пьяницы. Это были охотники.

— Взять их! — рявкнул Дарон, и трое мужчин, как одна стая, бросились на чужаков. Оценив ситуацию, убийцы попытались бежать. Но было уже поздно. Ларс метнул в одного из них пустую кружку, та угодила ему прямо в голову, отвлекая. Дарон, не теряя ни секунды, кинулся в атаку. Его удар был быстр и точен — меч вонзился в горло. Противник захрипел и рухнул.

Второй, видя гибель товарища, в ярости бросился на Олина. Тот не успел увернуться — нож скользнул по его груди, оставив на коже длинную кровавую полосу. Олин с криком отшатнулся, но Ларс, оказавшийся сбоку, всадил свой короткий клинок незнакомцу под лопатку. Всё было кончено за несколько секунд.

На крики и шум из домов начали высыпать перепуганные жители с факелами. Свет выхватывал из темноты страшные картины: два тела лежали неподвижно, рядом окровавленный Олин, и… полураздетый Талон. Он сидел на холодной земле, прислонившись к стене ближайшего дома, и неотрывно смотрел в одну точку. Его трясло крупной дрожью. Перед ним всплывали образы: мёртвый отец в сенях, глаза Миры в тот миг, когда она бросалась ему на защиту, её безжизненное тело на их брачном ложе. И нежный, тёплый шёпот, прозвучавший всего несколько часов назад: «В тебе есть свет».

Теперь этот свет потушен навсегда. И Талон знал, что это он, его алчность и трусость, привели смерть в дом.

Иначе нельзя

Сон не принёс Талону облегчения. Он провалился в чёрную пустоту, как в могилу, без сновидений, без мыслей. Мозг, перегруженный ужасом, попросту отключился. И так же внезапно вернулся в сознание от пронзительного крика петуха. Вантор лежал на чужой постели в комнате над «Чащобой». Сознание вернулось мгновенно и безжалостно, а с ним — вся череда вчерашних кошмаров. Тело обдало жаром. Леденящий ужас, стыд и всепоглощающая вина. Они накатили волной. Слёзы выступили сами, горячие и беспомощные. Он сгрёб их тыльной стороной ладони, рывком поднялся и начал одеваться.

В общей комнате таверны суетилась миссис Везра, мать Элды. Та с озабоченным лицом расставляла на столе глиняные миски.

— О, Талон, бедный мальчик, — её голос дрожал от искреннего сострадания. — Проснулся? Садись, садись, покушай хоть малость. Не могу даже представить, что ты переживаешь... Кому помешал наш добрый Корбин? И Мира... молоденькая совсем, цветок... За что же их так?..

Её причитания доносились будто сквозь толстое стекло. Талон молча опустился на скамью. Он не слышал слов, лишь отдельные обрывки: «бедный», «жалко», «юная». Внутри него звучали другие голоса. Голос Миры, робкий и ласковый: «Похлёбка с грибами, как ты любишь …» И его собственный, раздражённый и грубый: «Отстань! Не до еды!».

Вантор сжал кулаки под столом, чувствуя, как в сознание оседает простая ужасающая истина. Она всегда была к нему добра. Заботилась о нём, жалком неудачнике, которого все презирали. А он… он отталкивал её, ворчал, видел в ней лишь часть ненавистного быта. Мысленный удар был настолько ощутим, что Талон едва не застонал. Он думал об отце. О вечных упрёках, о тяжёлом взгляде, полном разочарования, сравнении с погибшим братом. Всегда так жаждущий избавиться от этого гнёта, он теперь готов был отдать всё, даже это проклятое золото, чтобы услышать очередное поучение о том, как надо ровнее натягивать шкуру. Но их уже не будет. Никогда.

К столу молча подсели Торис и Элда. Девушка упорно смотрела в свою тарелку, лишь украдкой бросая на него испуганные взгляды. Ему почудилось в этом не просто смущение, а укор. Будто она знала. Знала, что он как-то причастен к этому ужасу. Еда — тёплая овсяная каша — стояла в горле комом.

— Ешь, парень, — нарушил молчание Торис, отламывая кусок хлеба. — Ночью за стражей послали в округу на быстром коне. Должны вот-вот объявиться.

Не успели они доесть, как со стороны улицы донеслись топот копыт и грубые окрики. В дверях таверны возник человек в сияющих латах с гербом Ривьендора.

— Талон Вантор здесь? Следуй за нами.

Дорога к дому была для него подобна шествию на эшафот. Уже издалека виднелось скопление народа. Жители деревни толпились у забора. Лица у всех были бледные, испуганные. Среди зевак он сразу заметил Дарона с его компанией — Ларс и Олин, с перевязанной грудью, хмуро стояли рядом. И тут его взор наткнулся на Рейна. Охотник прислонился к косяку соседнего дома, скрестив руки на груди. Их глаза встретились всего на секунду. Во взгляде Рейна не было ни страха, ни паники. Там горела холодная, неприкрытая ненависть и такое глубокое презрение, что Талон почувствовал себя грязью. Это был безмолвный приговор.

Из толпы доносились обрывки фраз:

— Бедный Корбин, всю жизнь на ногах, а кончил так…

— И Миру жаль, дитя безгрешное…

— А этот-то что? Выжил. Небось, спрятался, пока резали…

— Теперь и кожевня пропадёт, парень то ни на что не годный.

Два тела, прикрытые грубым брезентом, лежали во дворе. Белые окаменевшие пальцы Миры выглядывали из-под полотна. Вантор отвернулся.