Хроники Последней Эпохи: Красная пыль

Жара и первый нож

Жара ударила в лицо, как кулак старого врага – влажная, липкая, пропитанная солью и гнилью. Аэропорт Дарвина встретил насмешкой: +39, влажность такая, что одежда становится второй кожей, которую хочется содрать. Здесь воздух дрожит в лихорадке, манго гниют на деревьях, океан шепчет ложь, обещая прохладу, которой нет.

Александр Иванович Чуйков вышел из терминала, таща потрёпанный чемодан. Тридцать четыре года, наголо стриженная голова, густая чёрная борода. Тело – тяжёлый мускул, выкованный в подвалах и на улицах. Мастер рукопашного без оружия. Это спасало, когда в туркменских переулках вопросы решались быстро и тихо.

Предки – польские евреи из Винницы. Прадед расстрелян в 1937-м. Прабабку с детьми сослали в Ашхабад. Он сам сменил Аарон на Александр, Иосифовича на Ивановича, Чайка на Чуйков. Скрывали, ассимилировались, забыли идиш. Он всегда считал себя русским – это не обижало, это было выживанием.

В Ашхабаде всё стало невыносимо к 2016-му. Бежать пришлось по фальшивым бумагам. После того как пришли за родителями. Жена… три года после знакомства – и рак. Пепел в урне – единственное, что он забрал.

Теперь – Дарвин. Комната над китайским рестораном. Работу нашёл сразу: старый «Лэнд Крузер», таксист-нелегал. Спортзал – его храм. Жмёт двести двадцать от груди, тянет триста пятьдесят в становой. Парни вокруг переглядываются, он молчит.

Первая ночь – бессонная. Вспоминает Ашхабад: пыль скрипит под ногами, ветер несёт жару и страх. Здесь жара другая – липкая, живая.

Утром – первый клиент. Пьяный австралиец достаёт ржавый нож.

– Деньги давай, русский.

Руки сами находят запястье – хруст. Нож падает. Клиент воет и вываливается наружу, крича: «Ты не человек!»

Александр сидит неподвижно, смотрит на упавший нож. Курит первую за день. Жара снаружи, холод внутри.

Вечером он заходит в русский магазин. Полки: сгущёнка, солёные огурцы, гречка, чёрный хлеб. Запах дома, которого нет.

За прилавком – Ольга, сорок пять, из Казахстана, десять лет здесь с мужем Иваном. Усталые глаза, но улыбка пережила худшие зимы.

Она узнаёт его по акценту.

– Новенький? – спрашивает тихо.

Он кивает. Берёт десять литров молока и пять банок сгущёнки.

Они разговаривают. Не долго. Но впервые за много лет кто-то смотрит ему в глаза и не отводит взгляд.

Ольга говорит о степи, о снеге, которого здесь нет. О том, как они с Ваней приехали «на океан», а получили красную пыль и соль в воздухе.

Он слушает. И вдруг понимает: она тоже бежала. Не от режима – от жизни, которая жрала их медленно и честно.

В узком проходе между ящиками гречки и молока мелькает маленькая тень. Мальчишка лет девяти, худой, в слишком большой куртке. Смотрит на банки сгущёнки так, будто внутри спрятано что-то потерянное.

– Внук сестры, – тихо говорит Ольга. – Руслан. Привезли полгода назад. Молчит почти всё время. Только на сгущёнку смотрит.

Александр кладёт банку обратно. Тихо стукнув о дерево.

– Держись, новенький, – говорит Ольга. – Здесь все немного сломанные. Вместе как-то держимся.

Он кивает. Берёт пакеты. Выходит, в ночь.

Океан шепчет где-то за домами – солёный, лживый. Красная пыль под ногами скрипит.

Но внутри впервые за долгое время что-то сдвинулось. Не голос. Не шёпот. Просто ощущение: он больше не совсем один.

Амина и красные глаза

Утро в Дарвине – не рассвет, а медленный удар под дых. Солнце вылезает из-за горизонта, как палач в паровом плаще, и сразу бьёт: +42 уже в восемь утра. Асфальт плавится под колёсами «Лэнд Крузера», воздух дрожит, искажая горизонт. Машина рычит низко, недовольно – её тоже кормят крохами.

Клиенты садятся и выходят: мигранты с глазами, выжженными бессонницей, туристы в шортах, что липнут к бёдрам, местные с лицами цвета старой меди. Все жалуются на жару. Но настоящая жара – внутри Александра, где два голоса дерутся насмерть: один шипит «возьми больше, покажи им», другой жжёт грудь раскалённым гвоздём: «держись, не ломайся».

Вечер. Перерыв. Он сидит в машине на обочине, ест сгущёнку ложкой прямо из банки – густая, сладкая, как детство, которого почти не помнит. Запивает молоком из пластиковой бутылки – холодным, пока не нагрелось. Курит, смотрит на океан: волны бьются о берег без смысла, без пощады.

Радио шипит:

«…в Индии число случаев неизвестной лихорадки растёт. Жар, слабость, покраснение глаз. Врачи не называют причину…»

Он выключает. Тишина давит сильнее.

И тут она приходит – Амина. Тридцать два. Из Казахстана. Глаза тёмные, как степная ночь без луны. Садится сзади, дверь хлопает тихо, но отдаётся в груди эхом. Голос спокойный, но с той сталью, что появляется у женщины, которая уже хоронила надежду – и всё равно не сдалась.

– Не такси. Помощь нужна. Муж пропал.

Александр ловит её взгляд в зеркале. Усталое лицо, но глаза горят – ещё не потухли.

– Последний раз звонил: «Глаза краснеют по ночам». Шахта в пустыне. Пять часов отсюда.

Он выруливает на трассу медленно, будто даёт себе время подумать.

– Почему ко мне?

Амина выдыхает, смотрит в окно – пыль за машиной вьётся красным хвостом.

– Потому что ты не отводишь глаза. Видела тебя в зале – плечи… как будто скалы. Ты жмёшь штангу, будто хочешь раздавить весь мир. Но когда закончил – не хвастался. Просто ушёл. Я подумала: этот человек не боится держать. А мне нужно, чтобы кто-то держал меня, пока я ищу его.

Она трогает кольцо на пальце – тонкое, простое, без камня. Пальцы дрожат чуть.

– У меня была сестра. Айгуль. Шестнадцать лет. Лейкемия. В больнице сказали: очередь на облучение – три года. Три года! Мы носили ей передачи, держали за руку. А потом она просто… ушла. Тихо. Я стояла у окна и думала: «Если бы я сильнее держала – она бы осталась». С тех пор я держу всё. Мужа. Надежду. Даже страх.

Александр сжимает руль. Костяшки белеют.

– У меня тоже… – начинает он и замолкает. Потом тише: – Родителей забрали. Репрессии. Смелые были, честные – поэтому и не молчали. Пропали. Навсегда. Жена – рак. Три года. Пепел в урне.

Амина поворачивается чуть, смотрит сбоку. Голос дрогнул – еле заметно.

– У нас в Казахстане… тоже. Шахты, степь. Люди исчезают. Муж… он добрый был. Бил иногда – но любил. Говорил: «Амина, заживём. Нет степи – океан будет». А океан… врёт. Он звонил: «Амина… глаза краснеют. Внутри что-то… шепчет». Потом – тишина. Полиция: «Напился, ушёл в пустыню». А я знаю: это не он. Что-то его забрало. И я не отпущу. Не могу. Если отпущу – останусь пустая, как после Айгуль.

Александр молчит. Мили две – только гул мотора и пыль за окном.

– Возьмусь. Из жалости. И потому что… у меня тоже никого не осталось. Если твой муж там, во тьме – вытащу. Но знай: иногда вытаскиваешь… не того, кого любил.

Амина смотрит на него прямо.

– Лучше оболочка… чем ничего. Жизнь – как пустыня. Сухая. Но под песком вода бывает. Поэтому верю – может ожить.

Они едут молча. Ночь падает быстро, как занавес. Шахта – тёмная пасть, огни мигают тускло. Муж Амины выходит сам – шатается, бледный, глаза красные от пыли, усталости, чего-то ещё. Шепчет бессвязно. Александр выходит, берёт под локоть – без лишних слов, просто помогает сесть. Амина плачет тихо, обнимает – крепко, будто боится, что отпустит и потеряет навсегда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.