- -
- 100%
- +
Глава
Мы все умрём, все мы, что за цирк! Одно только это должно заставить нас любить друг друга, но не может. Мы напуганы и раздавлены мелочами, ничтожные вещи пожирают нас изнутри.
Чарльз Буковски
Главапервая
Ночью город всегда выглядит привлекательнее. Темнота сглаживает все изъяны, прячет пороки, создаёт иллюзию совершенства и умиротворения. Наполняет обманчивым покоем, усыпляет бдительность, отгораживает от тревог и открывает двери другому разуму, чтобы посмотреть на всё иначе. Фонари молчаливо и послушно освещают пустые улицы, тёплый летний ветер время от времени дарит свои дуновения, напоминая о себе. Небо осыпано мириадами звёзд, и если бы я хоть немного разбирался в астрономии и, в частности, созвездиях, то на сегодняшнем полотне можно было бы отыскать абсолютно любое из всех имеющихся. А украшением всего этого ночного антуража была огромная круглая луна. Я и циркулем бы такую не вывел. От неё исходил разливающийся на полнеба серебряный свет. И даже не гори в городе фонари — лунного освещения определённо хватило бы с лихвой.
Машин, как и людей, на улице уже практически не было: лишь редкие тени проскальзывали по переулкам, равно как и редкие машины ненадолго перебивали тихое пространство шумом моторов. И вновь наступала тишина. Я неспешно затягивался сигаретой на балконе девятиэтажки и пытался запечатлеть всю эту красоту глазами — сделать этакую открытку на память, ведь даже не имел представления о том, когда вновь увижу родной город в подобном ракурсе.
«Везёт же людям, кто живёт на девятом — хоть каждую ночь любуйся».
Дверь балкона за спиной открылась.
— Будь другом, захлопни дверцу, — входя на балкон с двумя стаканами виски, попросил Марик.
Я закрыл за ним дверь и взял протянутый стакан. Он так же, как и я, облокотился на стенку балкона и начал всматриваться в ночную даль.
— Долго ты тут собираешься мысли дрочить? Сам себе капканы ставишь. И лучше не сделаешь ни себе, ни кому-то другому, — сказал, как отрезал, Марик.
— Знаю. А вообще просто любуюсь. Хрен знает, когда теперь снова увижу, — ответил я.
— Когда-когда? Скоро! Накосячишь — и депортируют тебя из твоей Норвегии. Да и кому ты там сдался?! — начал ржать Марат.
— Так я и здесь не сильно кому-то сдался. Пора что-то менять. Ты слышал теорию, что без перемен люди раньше стареть начинают? — с улыбкой парировал я.
— Это не про нас! У нас же гимн — «вечно молодой — вечно пьяный»! — всё с тем же задором смеялся Марик.
— Ага, и «вечно похмельный — вечно косячный»! — смеясь, добавил я.
— Давай выпьем! Чтобы наши стремления приводили к успеху! И как бы у тебя там ни сложилось в стране троллей — мы всегда тебя ждём и рады видеть!
— Спасибо, Марик! Мне будет вас не хватать!
Стаканы встретились глухим звоном, и виски обжёг горло, выжигая все сомнения по поводу неминуемо грядущего дня отъезда.
С Маратом мы дружили уже года три. Познакомились, когда я устроился работать к ним на завод почти сразу же после окончания профтехучилища. Он был старше на три года, и, так как нас определили в одну смену, Марат взял надо мной шефство. Сперва общались по заводским делам, потом начали пересекаться на футболе, а потом и вовсе время от времени наведывались друг к другу или катались по барам.
— Пойдём внутрь. Я когда уходил, там Кеда снова байки свои травил, — сказал Марик.
— Снова о том, как старший механик гонял их работой, а они ныкались в слесарке и соображали на троих? А потом зигзагом и гусиным шагом шли доблестно выполнять работу? — не без иронии спросил я.
— Это одна из рядовых баек. Сейчас было что-то новое. Пойдём!
Мы осушили стаканы и зашли внутрь.
Всё празднество выпало на квартиру Егора и Кати. С Егором тоже были знакомы несколько лет по делам футбольным. В отличие от всех нас — любителей — его приглашали в сборную страны, пусть и молодёжную. Но только до сборной он не доехал. Как потом выразился его тренер: «Ты извини, Егор! Забыл тебе передать…». А тренеры сборной, в свою очередь, не приезд Егора посчитали неслыханным хамством и больше приглашений ему не посылали. Так и закончилась его карьера на высшем уровне, даже не успев начаться.
Катя — хранительница очага — вынашивала Егору ребёнка. Весёлая, взбалмошная и страшная в гневе, она была дирижёром оркестра этого дома. Своего рода страж врат — безбилетники и негодяи в их священную обитель и шагу бы не смогли ступить. По крайней мере, чужие для Катюхи безбилетники и негодяи.
— Наплакались там друг другу, мальчишки? — ехидно улыбаясь, спросила Катя, как только мы зашли.
— Катюх! Неси скорее тряпки, а то, кажется, потоки солёных рек вот-вот зальют соседей! — сказал я.
— Ха-ха… Юморок на уровне детсада! А если так, то пиздец вам всем, дружочки! — уже смеясь, но всё так же ехидно заявила Катя.
— Катюнь, да оставь ты им хоть немного уединения! Мужчины находятся в статусе предстоящей разлуки! Один уедет, другой в своих заботах останется. А нам с вами поддерживать обе стороны — слёзки с соплями подтирать и прочие выделения, — с хитрой ухмылкой выдал Слава Кеда.
— Славик, я прям сплю и вижу, как ты свои короткие ручонки протягиваешь, чтобы хоть что-то подтереть из наших выделений. Да и то, боюсь, — хрен дотянешься, — разразился смехом Марик.
Слава Костиенко — он же Слава Кеда — с ним мы дружили с детсадовского горшка и знали друг о друге, пожалуй, всё, что можно знать. Он облысел уже в двадцать — видать, отцовские гены сыграли свою роль. И если Славик и расстроился этому факту, то вида не подавал. С самоиронией и юмором у него было всё в порядке, поэтому когда звучали приколы из разряда «не голова, а коленка» или «если плюхнуть на макушку вазелина, то в любую щель пролезет», Славик отшучивался, что, в отличие от нас, патлачей, он тотально экономит на шампуне и парикмахерской. Роста в нём было немного — хорошо если метр семьдесят. А свою кликуху он получил во дворе ещё юнцом, когда родители без примерки купили ему ярко-оранжевые кеды, которые оказались китайскими маломерками на три размера больше. И как он ни пытался выкрутиться — всё равно пришлось в них ходить. Так и вышло, что при его маленьком росте и визуально огромных кедах, как у цирковых клоунов, прозвище Кеда намертво приклеилось к юному Славику.
Завалившись в кресло, я расплылся в расслабленной улыбке, глядя, как друзья обоюдно друг друга подкалывают, смеются, чернят на грани фола, громко наперебой травят истории и снова ржут до коликов. Всему этому с колонок подыгрывали старые добрые Aerosmith, Scorpions, Guns N Roses, Radiohead и многие другие крайне уважаемые исполнители. Компания в этот вечер была что надо, и я пытался особенным образом его запомнить.
Глава вторая
Я снова бежал по грязным лабиринтам нескончаемого подвала. Тяжело дыша, во все ноздри втягивая пелену пыли, я бежал в поисках выхода. Сердце колотилось, как мотор на повышенных оборотах, а лёгкие то и дело скручивало спазмами, от чего подкашивались ноги. Стучало в висках, но я вставал и бежал дальше, отталкиваясь руками от грязных кирпичных стен, покрытых вековой паутиной, и старых деревянных дверей, на которых мельком попадали в поле зрения цифры, намазанные запёкшейся старой красной краской.
15, 17, 19, 22…
Чёрные узкие коридоры с множеством дверей и поворотов, с редкими тусклыми моргающими лампочками.
56, 58, 60…
И я всё куда-то бежал, полный уверенности, что меня кто-то или что-то преследует и уже догоняет. Я чувствовал леденящее дыхание за спиной, чувствовал затылком и каждым позвонком. Чувствовал каждой клеткой тела, что стоит ещё раз споткнуться — и Оно точно сцапает меня во мрак, откуда уже не выбраться. Бесконтрольное чувство страха и смертельной опасности.
И вот впереди дверь — последняя дверь. И в голове не остаётся ни единого шанса, что она может оказаться открытой. Хватая ручку и уже пытаясь дёрнуть её на себя — какой-то неимоверной силой меня отбрасывает обратно и прижимает к холодному сырому полу. Я даже не успел вскрикнуть — только закрыть глаза.
И тут где-то издалека начала доноситься мелодия телефона. Сердце всё ещё пыталось выскочить из груди, а слух настойчиво цеплялся за источник звука. Не без труда возвращаясь ото сна в реальность, я наконец открыл глаза. Нащупав телефон на столе, махнул по экрану пальцами, чтобы сбросить вызов. Решил, что перезвоню, как только приду в себя. Промахнулся. Тем самым вместо сброса принял вызов. Понял это по бормотанию из трубки. Делать нечего — надо хоть глянуть, кто звонит в такую рань, хотя я знать не знал, который час.
— Здорова, Макс! Ну что, опять надрался вчера? — прозвучал в трубке голос Санька.
— И тебе привет, мой ранний друг! Не больше обычного.
— Ты мне скажи — договор уже подписали?
— Пока нет. В понедельник едем к ним в офис, всё подписываем и сразу на паром. Таков уговор.
— У Кости тот же расклад?
— Да, Сань, мы вместе выдвигаемся. Как там у вас обстановка? Много каторги? — поинтересовался я.
— Слушай, по-разному… Бывает, уже в четыре заканчиваем, а бывает, что и до ночи пашем. По-разному, — ответил Санёк.
— Видимо, веселья у вас хоть отбавляй! А мы приедем — так вообще скучать тебе некогда будет.
— И так некогда, — невесело буркнул Санёк.
— Понял тебя. Созвонимся ближе к отплытию тогда. Держи хрен пистолетом, но по викингам в юбках стреляй холостыми! — посмеялся я.
— Счастливо! — ответил Санёк и положил трубку.
«Да уж… Ещё какая-то неделя. Даже меньше. Мне двадцать один — молод, полон сил и надежд, стремлений и веры! В ожидании, что на горизонте засветят новые огни. Жизнь заиграет новыми красками, неизведанные дороги станут изведанными. Воздух свободы и новых открытий! Фьорды, заливы, бесконечные серпантинные дороги и дикие острова. Вершины, где облака нежно закутывают снежные пики гор в свои объятия, и с утёсов которых падают водопады, разливаясь в реки, а те, в свою очередь, впадают в блестящие воды заливов, омывающие каменистые берега и скалы».
Я уже грезил этими картинами и, закрывая глаза, представлял их как наяву. Но как бы ни хотелось сменить свою обыденную картинку на воображаемые пейзажи — грёбанный телепорт ещё никто не придумал. И, вынужденно открывая глаза, передо мной расстилался пейзаж из разбросанных по комнате футболок, груды бутылок на столе, «бабушкиных ковров» на полу и стене и старой секции, по всей видимости, ещё югославских времён. Старая добрая хрущёвская однушка, видавшая ремонт, скорее всего, только при постройке самого дома.
Но я был рад, потому что лучше крыша над головой, чем путешествия по тропам бездомных. Я, конечно, мог жить с мамой под одной крышей — меня, к слову, никто не выгонял, и с мамой у нас были прекрасные отношения. Но сложилось так, что уже с детства я был часто предоставлен себе: гулял допоздна, рубился ночами в приставку и, становясь старше, мало-помалу прикладывался к спиртному и сигаретам. Мама много работала в смены и воспитывала меня одна — старалась успеть всё, но на всё сразу, как известно, времени не хватает.
В общем, я хотел свободы, самостоятельности, жить как нравится и стараться не разочаровывать маму известиями о своих фестивалях, возвращениях домой в пять утра и прочей присущей юношескому максимализму дичью. В этой однушке мне любезно разрешила пожить Катя после того, как умерла жившая здесь ранее её бабушка. Работы у меня были непостоянные — месяц тут, пара там, потом ещё куда-то заносило. Но найти хоть что-то, что стало бы мало-мальски интересно, — не удавалось. Благо, хватало на оплату коммуналки.
Вариант с Норвегией возник случайно, но при этом, как всегда, не без помощи добрых людей. Саня работал там уже почти три месяца, и, так как мы дружили ещё с профтеховских времён, он был в курсе неприглядного положения моих дел. А потому разузнал о вакансиях и спустя некоторое время получил положительный ответ. Я, в свою очередь, недолго раздумывая, согласился — и понеслась колесница звонков, переговоров, сбора документов и прочей бюрократии.
Костян — ещё один мой близкий друг — находился в похожем положении, поэтому я разузнал и по поводу места для него. С Костей мы сдружились на теме хип-хопа и травки: пытались записать альбом, ездили на выступления и колоритно проводили время. Он так же, как и я, был вдохновлён идеей съездить подзаработать жирную котлету деньжат, вкусить новые горизонты да и просто круто провести время.
После всех договорённостей до отъезда у нас оставалось чуть меньше недели. Документы были на руках — и оставалось только собрать вещи и закупить провизию, так как Санёк сказал, что продукция в местных магазинах сильно отличается от нашей, да и ценники кусаются. «Хуйня», — подумали мы с Костяном и решили затариться непосредственно перед отъездом.
День отъезда был отмечен красным кружком фломастера на календаре — понедельник! Мать его, понедельник! Я бы предпочёл уехать в среду или вторник, или в любой другой день, но точно не в понедельник — так как всё, что начинается с понедельника, как правило, летит к хренам с центробежной силой. Как уверения бросить курить, пить, начать ходить в спортзал, разучить аккорды на гитаре, йогу, отжимания четыре по пятьдесят в день… Ни один сраный понедельник не начинался с праведного расположения духа и его праведных последствий в целом. Но уезжали мы в понедельник.
Весь день поливал дождь, прекращаясь лишь ненадолго — на перезарядку своей стихии. А я так и просидел весь день дома, тупо пялясь в телек.
Глава третья
Как всегда озверевший будильник разорался ровно в семь. Четверг. Последний день на майонезном заводе! Подниматься с постели в последний рабочий день невыносимо. Будто не мелодия будильника, а квартирмейстер стегает тебя плетьми с ошмётками кожи предыдущего отстёганного во все слуховые аппараты, затылку, спине, пояснице, бокам и естественно жопе… Последний будильник последнего рабочего дня — сущий ад, наказание, сухой страпон в заднице, который своей непоколебимой сухостью, как ни крути, заставит тебя подняться с кровати. Таков путь. И чувство ответственности.
Быстро собравшись по инерции, выскакиваю на улицу. Сажусь в любимую карету, на руле которой красуется выразительная буква «Х» — она же Хонда. Но, повернув ключ, не происходит ровно никакой реакции. Пробую снова — хер там. Открываю капот с мыслями там что-то увидеть. Увидел! — спиздили аккумулятор!
Люблю свой город — маленький, неспешный, сонный, полон контрастов, меняющихся в миг. Миг от неспешного до резкого за долю секунды. Людей — одних бегущих на работу, чтобы кормить семьи, и других — с утра начинающих своё прямое выживание посредством продаж украденного за ночь… Пришлось бежать на автобусную остановку. На работу, естественно, опоздал, так как расписание маршруток вообще не совпадало с расписанием моего рабочего графика. Да и расписание приездов на остановку этих самых маршруток с самим расписанием тоже нифига не совпадало.
Вбежав в богадельню, переодевшись в одеяния сия обители, с медузой-чепчиком на бошке…
— Тысяча извинений за опоздание, Лариса Геннадиевна! Произошла крайне неприятная ситуация — у меня машину обокрали. А так как произошло это только сегодня ночью, то и обнаружил я это закономерно утром. Потому и опоздал, — с отдышкой выпалил я.
Мадам, именуемая Ларисой Геннадиевной, как мне показалось, не придала весомого значения моим словам.
— Максим, вы уж меня извините, пожалуйста, но, говоря откровенно, возникает прямое ощущение, что вы, зная заранее, что мы не подпишем с вами последующий постоянный трудовой договор, намеренно игнорируете последний трудовой день.
Из её уст обвинения в мою сторону выглядели довольно логично, но у меня было совсем не то настроение, чтобы выслушивать всю эту хрень.
— Лариса Геннадиевна, позвольте задать вопрос!? Вот скажите, если вы думаете, что это шутка такая, то по мне сильно заметно, что смешно очень? У меня вскрыли машину и спи… украли аккумулятор! Без обид, но это волнует меня куда больше, чем то, что я опоздал. С расчётом, как вы выразились — намеренно игнорирую — поверьте, если бы я не хотел приезжать, то нашёл бы тысячу причин, чтобы не явиться сюда вовсе. Я опоздал на час, назвал вескую причину, с которой мне ещё предстоит разбираться. Не верите — ваше дело. Не вашу ведь тачку вскрыли.
— Последнее замечание явно лишнее, Максим. Я вам верю, извините. Очень жаль, что так произошло, — попыталась искренне сказать заведующая.
— Ладно. Бумаги о расторжении подпишем сразу или в конце рабочего дня? — угрюмо спросил я.
— Зайдите ко мне после обеда и всё подпишем. Есть идеи, куда отправитесь дальше?
— За границу. Подальше отсюда, — хотел было ещё добавить, что «здешнего зоопарка мне уже за глаза», но решил не раскачивать лодку.
Последний день, как и ожидалось, тянулся ещё медленнее обычного — порой так и хотелось крикнуть: «Да замените же вы батарейки в часах!», потому что двигаться они никуда не хотели от слова совсем, а если и делали это, то бесконечно медленно. Меня одолевали мысли о случившемся утром — я не мог взять в толк, какая сука могла так беспардонно вскрыть мою старушку?! Я уже давно жил в этом районе и знал всех местных пиратов. Дорогу никому не переходил, с чужими подругами не спал и на коврики никому не гадил. Оттого и свербела мысль: кто же меня так нахлобучил?!
После обеда я подписал все бумаги, все пожелали друг другу успехов в жизни. Мне сказали: «Жаль, что не сошлись характерами», и я отправился работать дальше.
«Характерами не сошлись…» — думал я. — «Да слава всевышнему, что не сошлись, иначе у меня бы появилось абсолютно паршивое мнение о своём характере. При всём том я и сам, конечно, знал, что не подарок, но здешний "дружный" коллектив виделся мне абсолютно двуликим ядовитым террариумом — брызжущим ядом и плюющим желчью».
Стрелки отбили ровно восемь вечера, и я не мешкая отправился в раздевалку. Быстро переодевшись, оставив ключ в замке дверцы некогда своего шкафчика, махнул рукой мужской части коллектива, пожелал удачи и вышел на улицу. По пути на остановку набрал Костю.
— Алё-малё! — раздался весёлый голос Костяна из трубки.
— Здорова! Без прелюдий — случился маленький, но сильно пахнущий хуями инцидент, который мне нужно решить до нашего отъезда. Если подсобишь, то буду признателен!
— Конечно! А что случилось-то? — ответил Костян.
— Аккум ночью спиздили, — ответил я.
— Обожаю я, Макс, твои приколы, конечно, но, походу, это не один из них. Так, а вскрыли как? Замок сломан?
— Замок в порядке. Как будто родным ключом дверь открыли — ни царапин, ничего. Но это не главное сейчас. Есть мысли, где аккум взять, чтобы без трат на новый?
— Блин, с ходу так тебе не скажу, но подумаю. Может что и подвернётся, — ответил Костя.
— Хорошо. А я пока попробую узнать, кто этот смелый, но не чующий самосохранения гандон.
— Договорились. Держи в курсе! Завтра созвонимся тогда, решим.
— Добро! До завтра, — попрощался я и положил трубку.
Пока ждал маршрутку, позвонил паре знакомым с района, которые, как правило, были осведомлены о том, что делается в нашем небольшом провинциальном городке. Оба сказали, что за вскрытие тачки прошедшей ночью ничего не слышали, но поднимут уши по городу и, если кто-то что-то маякнёт, то мне сразу дадут навигацию.
Подъехала маршрутка. Заплатив монету за проезд, я плюхнулся на сидение в самом хвосте и уткнулся головой в стекло. Карета тронулась. Сопровождением стал гул из-за разбитого подшипника, тихая болтовня женщин, сидящих впереди, радио — шансон водителя… Всё вместе было колыбелью.
Маршрутка ехала, подпрыгивала на кочках, перестраивалась из одного ряда в другой, резко выворачивала к остановкам. Выходили люди, заходили, садились, говорили или улетучивались в арии своей музыки в наушниках после тяжёлого рабочего дня. Ежедневность, цикличность, гонки по кругу, тараканьи бега. Кто быстрее, успешнее, красивее, богаче, талантливее. Тачка у кого круче или лужайка зеленее, чем у соседа. Член длиннее или сиськи больше.
Сборище сраных лицемеров, нарциссов и показушников — при свете дня вещающих за здоровый дух, любовь и сострадание, а ночью дрочащих на детское порно. Моралисты-благодетели, блядь. Нужно срочно рвать отсюда когти, иначе и от моей души совсем ничего не останется. И так стал прикладываться к бутылке больше нужного, оправдывая это тем, что просто хочу скрыться с радаров от этого насквозь прогнившего мира. Вот и сегодня нужно непременно отметить свой побег из террариума, а завтра решать, где раздобыть аккумулятор для своей старушки.
Глава четвёртая
Ночь. Зима. Кругом снежное поле — не видно ни конца, ни края. Скачу я значит верхом на коне. Коню тяжело, конь устал на всех парах мчаться по снежным барханам, но он ещё неплохо держит темп. А мчится конь, потому что следом мчится стая волков. И что-то мне подсказывает, что это не бег на перегонки, а бег ради спасения с нашей стороны и плотного ужина со стороны стаи — ужина в лице коня и меня. Не желая такого расклада, что есть мочи, подгоняю коня — тот молодец, скачет прытко. Явно и сам не хочет быть обглоданным, остаться грудой костей, растворившись на снежной равнине. Да и дома может кобылка с жеребятами ждут. В общем, погоня. Кто быстрее — тот и живее.
Тут я вижу, следом за стаей скачет конница, примерно голов в двадцать. Орут что-то, луками машут. Скачка. Полетели стрелы. Услышал, как зверь из стаи резко и призывисто заскулил. Обернувшись, увидел, что в волка угодила стрела и он выпал из гонки. Стая сменила направление. "Спасение", — подумал я. Подумал, что та дружина на конях хочет нас спасти от волчьей расправы. Я уже начал мысленно благодарить их и заключать в крепкие объятия, а конь в свою очередь сбавлять темп.
Спасение? Не тут-то было! Волков в ночной тьме уже практически не было видно, как рядом с ухом просвистела стрела. Оглянувшись, я увидел, что эта кучка мудей на лошадках нагоняет нас во всю прыть! Орут что-то не членораздельное во всю глотку и тянутся за своими стрелами. А кто-то уже и вовсе натягивает заряженную стрелой тетиву. Какого хрена вообще происходит?! Не решаясь остановиться и полюбезничать с ними на предмет их целеустремлённой охоты на меня, я снова кочегарю коня, чтобы он почувствовал себя вольным мустангом и нёсся, как ветер по степным лугам. Скачка, погоня, летящие стрелы и крики в спину.
В ночной мгле, вдалеке, как светлячки в ночном покрове, начали смутно виднеться жёлтые точки на горизонте. По мере приближения точки стали походить на факелы. Что ещё за средневековье, нахрен?! Я уже начал различать ворота и стены замка... Ворота начали открываться. "Спасение!" — в очередной раз подумал я. И стоило мне только об этом подумать, как одна из летящих стрел угодила в коня. Его подкосило, и мы рухнули в снег. Конь тяжело дышал. Из ноздрей струился пар, а в его чёрных глазах блестели слёзы. Он всё понимал. Понимал больше меня. Знал свой исход.
Я с трудом выбрался из-под него и, не успев подняться, увидел, что эти умелые охотники — племя, шайка, коалиция, бродячие головорезы или инквизиция в мехах, шкурах, рваных тряпках — как стервятники кружились надо мной, видя раненую добычу, которая теперь уже точно от них никуда не денется. Они наворачивали круги, о чём-то переговаривались, смеялись; в глазах читалось самодовольство. А как иначе? Они вышли на охоту и уже не вернутся с пустыми руками. А я всё барахтался в снегу, пытаясь нащупать под собой почву, пытаясь подняться и не упустить из вида всё происходящее. Смотрел на них, пытаясь что-то предугадать.
Тут один из них что-то сказал другому. Тот другой ехидно ухмыльнулся и запустил пальцы в колчан. Вынул стрелу, натянул тетиву, прицелился, всё так же ухмыляясь... Ночь, зима, снежная степь, отблески факелов нерушимых стен цитадели, чёрные слезящиеся глаза некогда прыткого скакуна... И ветер вдруг затих. Ну, не промахнись, Акелла!