- -
- 100%
- +
— Тебе не понравилось? — спросила Ксюша, обернувшись.
— Понравилось.
— Ты всё время молчишь.
— Я умею молчать.
Дмитрий усмехнулся.
— Не верь ей. Это временное явление.
Нонна не подхватила шутку. Она вспоминала одиннадцать минут, два стакана и пустой коридор. Всё это могло иметь десяток объяснений. Пока ни одно не давало ей права вмешиваться.
Дома она записала на последней странице блокнота дату и два промежутка времени. Имя намеренно пропустила. Потом закрыла блокнот и убрала под вещи в комнате с диваном.
Она решила приехать ещё раз — без предупреждения и на полчаса раньше назначенного времени.
Через неделю такая возможность появилась. Дмитрий должен был приехать к полудню, Ксюша — на пятнадцать минут позже после занятия. Нонна сказала, что поедет отдельно и встретит их на месте. В одиннадцать двадцать девять она уже стояла у входа в здание.
Студия была открыта. Администратор разговаривал с курьером, в коридоре никого не было. Нонна не пошла в аппаратную и не пыталась застать человека за нарушением. Села на диван у стойки, откуда видела общую дверь, и достала свадебный блокнот.
Звукорежиссёр появился через несколько минут. Он шёл со стороны технических помещений, хотя по расписанию его сессия начиналась вместе с Дмитрием. В руке держал небольшой внешний накопитель. Увидев Нонну, на долю секунды остановился, затем поздоровался.
— Рано сегодня, — сказал он.
— Не люблю опаздывать.
— Дмитрия ещё нет.
— Я вижу.
Он убрал накопитель в сумку и прошёл в аппаратную. Работа с носителями входила в его обязанности. Нонна записала только время.
Когда приехал Дмитрий, она промолчала о встрече. Во время сессии звукорежиссёр работал внимательно, никуда не выходил и точно выполнил все задачи. К концу записи Нонна уже злилась на себя за подозрительность.
В перерыве администратор спросил специалиста, успел ли тот закончить «ту копию». Ответ прозвучал тихо:
— Потом. Здесь люди.
Нонна подняла голову. Администратор уже отвлёкся на звонок, а звукорежиссёр посмотрел в её сторону и улыбнулся. «Копия» могла относиться к любому проекту. И всё же теперь у неё были три вещи: время до сессии, внешний накопитель и услышанное слово.
На обратном пути она спросила Дмитрия как бы между делом:
— У вас резервные копии кто делает?
— Автоматика и администратор. К чему вопрос?
— Просто интересно.
— Тебе никогда не бывает просто интересно про резервные копии.
— Сегодня бывает.
Он посмотрел на неё долгим выжидающим взглядом, но вытягивать ответ не стал. Нонне это не понравилось: от других она требовала прямоты, а теперь сама уходила от разговора. Но оболгать человека без доказательств было бы для неё ещё хуже.
Дома она добавила к прежним записям дату и вопрос: «Кто санкционировал копию?». Больше ничего.
Наутро Дмитрий сам вернулся к вчерашней теме. Он ставил кружки на стол, когда заметил раскрытый свадебный блокнот. Нонна успела перевернуть страницу, но движение получилось слишком поспешным.
— Это всё-таки не просто интерес, — сказал он.
— Пока просто наблюдение.
— За кем?
— За процессом. И не спрашивай больше ничего, пока я ничего не могу подтвердить.
Дмитрий сел напротив и сразу стал серьёзным.
— Если это «наблюдение» касается моих файлов, я должен знать.
— Если я сейчас назову тебе имя, ты начнёшь смотреть на каждое действие этого человека через призму моего пока ещё субъективного мнения. И только это уже повлияет на работу. У меня есть время, носитель и слово «копия». Этого мало для прямых подозрений.
— Но достаточно, чтобы проверить правила доступа.
Нонна подняла глаза. Он понял её правильно: сначала проверить порядок, потом людей.
Дмитрий открыл ноутбук и нашёл договор аренды студии. В приложении было указано, что технические копии создаёт администратор, а временные рабочие файлы могут храниться у специалиста только в пределах сессии. Кто подтверждает удаление, в документе не говорилось.
— Дыра, — сказал он.
— Не преступление.
— Я и не говорю, что преступление.
Он написал администратору: попросил описать порядок резервирования, журналы доступа и правила для внешних накопителей. Имени звукорежиссёра в письме не было.
Ответ обещали подготовить к концу недели. Нонна вычеркнула из блокнота вопрос «говорить ли Диме» и записала новый: «Сравнить порядок и фактические даты».
— Теперь ты остановишься? — спросил Дмитрий.
— До ответа — да.
— И ничего не будешь искать сама?
— Я не следователь. Я твоя сестра.
Нонна закрыла блокнот. Искать чужие данные, требовать доступ и выносить решение за Дмитрия она не собиралась.
Со звукорежиссёром она держалась как прежде. Ксюше и Марине о своих подозрениях не говорила, личных сведений о нём тоже не искала. Если Нонна ошибалась, её подозрения не должны были повредить чужой работе.
Ответ администратора пришёл вечером. В нём были общие правила, но не перечень фактических операций. Нонна сразу заметила разницу.
— Он ответил, как должно быть, — сказала она. — Не как было.
Дмитрий перечитал письмо.
— Тогда попрошу журнал за конкретные даты.
— Укажешь мои наблюдения?
— Нет. Укажу свои проекты и право знать, кто открывал файлы.
Запрос Дмитрий написал сам. Нонна не диктовала формулировки и не просила поставить её в копию. Закрыла блокнот и откинулась на спинку стула. Теперь оставалось ждать ответа администратора.
Ксюше сказали, что уточняют порядок доступа. До ответа незавершённые записи хранили дома и привозили в студию только на время сессии.
На следующую запись Нонна не поехала. Осталась дома со свадебными списками. Если появятся факты, она расскажет, что видела. Пока ей оставалось ждать, а не обвинять заранее человека, чья вина ещё не была доказана.
Глава 5. Письмо
Письмо пришло в четверг между репетицией и ужином. В эти пятнадцать минут Ксюша обычно разбирала всё, что могло подождать.
Тема письма была короткой: «Предложение о сотрудничестве».
Ксюша едва не пролистала его. После камерных вечеров ей уже приходили отдельные рабочие приглашения, и ни одно не требовало немедленного ответа. Имя отправителя показалось знакомым: тот самый человек подходил к ней после выступления и вскользь предлагал «как-нибудь созвониться».
Она открыла письмо.
Первые абзацы были составлены безупречно. В них благодарили за внимание, отмечали «редкое сочетание узнаваемого тембра и искренности» и ссылались на камерное выступление, после которого её голос якобы обсуждала вся команда. Ксюша прочла эти слова дважды. Лесть была очевидной, но от этого не переставала действовать.
Она села у окна, поджав под себя ногу, и скачала прикреплённый файл. Восемнадцать страниц мелкого текста открылись не сразу. Ксюша решила просмотреть начало и вернуться к документу после ужина.
Через двадцать минут она всё ещё сидела там же.
Это было не разовое предложение и не приглашение выступить.
Полноценный контракт. Альбом под её именем. Продюсерская команда, которая «уже подобрана и готова начать в удобные для неё сроки». Пункт о правах на использование образа. Пункт о правах на архивные записи — и здесь она перечитала дважды, чтобы убедиться, что поняла верно: совместные с Дмитрием композиции, при переиздании под этим контрактом, автоматически переходили в категорию «сольного материала исполнительницы», с указанием его имени только в разделе благодарностей.
Ниже стояло требование эксклюзивности. Не только на будущие записи, но и на публичные появления, интервью, участие в чужих проектах. Каждое из них требовало письменного согласования. Формулировки были вежливыми и широкими; чем внимательнее Ксюша читала, тем меньше понимала, где заканчивается профессиональная организация и начинается право распоряжаться её временем.
Она открыла поисковик, ввела незнакомый юридический термин, прочла два объяснения и запуталась ещё сильнее. Можно было позвать Дмитрия. Он сидел в кабинете в нескольких метрах, и одного его вопроса «покажи» хватило бы, чтобы документ перестал казаться тайной. Ксюша не позвала.
Если она покажет сразу, письмо станет общим раньше, чем она успеет почувствовать его своим.
Она отложила телефон.
Взяла снова.
Перечитала третий раз.
Первой была радость, и Ксюша почти устыдилась её. Письмо обращалось лично к ней. Отдельно от пары, отдельно от проекта Nexxe.
Она вспомнила вечер в культурном центре. После сольных номеров к ней подходили слушатели, говорили о голосе, спрашивали, где найти запись. Ксюша благодарила и почти каждый раз добавляла имя Дмитрия, хотя её никто не спрашивал. Это было честно: песни родились внутри общей работы. В письме же речь шла только о её голосе.
Ксюша встала, прошлась по комнате и вернулась к экрану. В документе было место для подписи. Пустая строка выглядела невинно, но она уже меняла смысл всего, что стояло выше.
Ей давно хотелось, чтобы однажды к ней обратились отдельно. До этого письма Ксюша не признавалась в таком желании даже себе.
Из соседней комнаты донёсся голос Дмитрия — он напомнил про завтрашний созвон с мастеринг-инженером.
— Хорошо! — отозвалась она слишком быстро.
Он появился в дверях.
— Ты мне?
— Нет. То есть да. Я слышала.
— Я спросил, не занять ли ванную первым.
— Займи.
Дмитрий задержался на секунду. Его взгляд скользнул по телефону в её руке, но он не спросил, что она читает.
— Ужин через двадцать минут?
— Давай через полчаса.
— Хорошо.
Когда он ушёл, Ксюша одновременно обрадовалась и обиделась. Хотела, чтобы он заметил, и боялась, что спросит. Дмитрий не спросил, дав ей пространство, а она восприняла это почти как равнодушие. Поймав себя на этой несправедливости, Ксюша закрыла документ.
Через минуту Ксюша снова открыла письмо.
Потом закрыла письмо, не отвечая, и убрала телефон в карман. Сначала нужно было самой понять, что она чувствует. Так Ксюша объяснила себе молчание.
За полчаса она придумала себе отсрочку: завтра перечитает договор на большом экране, выпишет вопросы, а потом расскажет. Ксюше хотелось сначала разобраться, нужен ли ей такой альбом, и только после этого идти к Дмитрию со своей радостью и растерянностью.
На следующий день отправитель напомнил о себе: «Буду рад услышать ваши первые впечатления». Ксюша не ответила и на это письмо. От неё пока просили лишь впечатления, но она уже чувствовала себя обязанной принять решение.
За ужином Дмитрий спросил, как прошёл день.
— Обычно, — сказала она. — Ничего особенного.
Он кивнул. Ксюша не поняла, поверил он или решил дать ей время.
Нонна в тот вечер ужинала у мамы Ксюши, и квартира непривычно затихла. На столе стояли две тарелки. Дмитрий рассказывал о мастеринге, о споре из-за слишком ярких верхних частот, потом спросил, не устала ли она после репетиции. Ксюша отвечала точно и коротко. Один раз она почти сказала: «Мне предложили контракт», но Дмитрий потянулся за солью, и Ксюша снова промолчала.
Ксюша понимала, что сама ищет повод отложить разговор. Ей хотелось сказать всё без помех и путаницы, чтобы Дмитрий сразу понял: она радуется предложению, но не собирается уходить.
Ксюша доела в тишине. Её тревожил пункт про архивные записи и готовый образ, который компания предлагала вместе с контрактом. Но мысль об альбоме под её собственным именем всё равно радовала.
Перед сном она открыла письмо ещё раз и поставила звёздочку, чтобы не потерять. Потом создала заметку с заголовком «Вопросы».
Первым написала: «Кому принадлежат песни?»
Вторым: «Что будет с нашими записями?»
Третью строку долго оставляла пустой, а затем набрала: «Почему я боюсь сказать Диме?»
Последний вопрос напугал её сильнее юридических пунктов.
Утром Ксюша проснулась раньше будильника. Дмитрий ещё спал, повернувшись к окну, и в сером свете лицо казалось уставшим. Телефон лежал между ними на тумбе. Письмо было в нескольких движениях пальца, но Ксюша не стала открывать его в постели.
Она ушла на кухню и перечитала заметку. Трёх вопросов хватало, чтобы начать разговор сегодня. Ксюша добавила четвёртый: «Хочу ли я альбом на этих условиях?» Сначала написала: «Нет», затем исправила: «Не знаю». Второй ответ выглядел хуже, зато был честным.
За завтраком Дмитрий заметил открытый блокнот.
— План на день?
— Пытаюсь разобраться с одним рабочим вопросом.
— Нужна помощь?
Ксюша напрягла плечи и сильнее сжала кружку.
— Пока нет, — ответила она.
Дмитрий кивнул. Не обиделся и не стал расспрашивать. Через минуту заговорил о погоде.
Ксюша испытала облегчение и тут же разозлилась на себя. Он предложил помощь без нажима. Она отказалась, чтобы ещё немного сохранить письмо только своим — вместе с ощущением тайной возможности.
Когда Дмитрий ушёл, Ксюша распечатала не весь договор, а четыре страницы с правами и эксклюзивностью. Принтер стоял в домашнем кабинете и шумел на всю квартиру. Она забрала ещё тёплые листы и вернулась на кухню.
Красной ручкой обвела слова «безотзывно», «на весь срок» и «по усмотрению продюсера». Рядом с пунктом об архивных записях написала: «Они вообще могут это предложить?» Потом зачеркнула вопросительный знак и поставила два.
На бумаге договор волновал меньше, чем на экране. Перед Ксюшей лежали листы с мелким шрифтом, неровными полями и номерами страниц. Выбросить их она не смогла: сложила пополам и спрятала в тетрадь с сольными упражнениями.
Спрятала — слово пришло раньше, чем она осознала. Ксюша попыталась заменить его на «убрала», но разница была слишком очевидной: убрать можно было на стол, спрятать — только от человека.
Она вынула страницы обратно. Несколько секунд держала их в руках, готовясь отнести Дмитрию. Затем снова положила в тетрадь, на этот раз не закрывая обложку. Полумера ничего не исправляла, зато позволяла ещё один день притворяться, что решение о разговоре уже почти принято.
Днём отправитель договора позвонил. Ксюша увидела незнакомый номер, но догадалась по коду города и не ответила. Через минуту пришло сообщение: «Хотел уточнить, получили ли вы материалы. Буду рад обсудить без формальностей».
«Без формальностей» прозвучало приятно. В договоре их было слишком много; живой голос мог объяснить всё проще. Она набрала ответ с предложением созвониться вечером и остановилась перед отправкой. Почему именно вечером, когда Дмитрий будет занят, если это обычный рабочий разговор?
Ксюша удалила сообщение. Написала только, что материалы получила и вернётся с вопросами позже.
На репетиции она пела хуже обычного. В ноты попадала, но вступала с небольшой задержкой: мысли снова возвращались к письму. После третьей остановки Дмитрий снял наушники.
— Давай закончим раньше.
— Я могу ещё.
— Можешь. Но сегодня ты не здесь.
— Ты сердишься?
— Нет. Я предлагаю не тратить силы на видимость работы.
Он не спросил, где именно она мысленно потерялась. Ксюша собрала листы. Молчание уже вмешивалось в общую работу, хотя договор она продолжала считать личным вопросом.
Вечером Нонна рассказывала про очередной зал, мама присылала фотографии цветов, Дмитрий отвечал на письма. Ксюша смотрела на общий стол. Она могла положить договор рядом и обсудить его, не отдавая Дмитрию право решать за неё.
Позже, когда Дмитрий ушёл в кабинет, Ксюша осталась мыть посуду. Нонна вытирала тарелки и складывала их в шкаф, хотя дважды и поставила не на ту полку.
— У тебя что-то случилось, — сказала она.
Ксюша едва не ответила сразу. С Нонной было легче: её мнение в этом вопросе ничего не решало. Можно рассказать ей, проверить собственные слова и выйти к Дмитрию подготовленной. Но тогда между ними появится маленький союз за его спиной.
— Есть рабочее предложение, — сказала она осторожно. — Но я пока не готова обсуждать детали.
Нонна перестала вытирать тарелку.
— Дима знает?
— Пока нет.
— Почему?
— Потому что предложение для меня.
— Это ответ на другой вопрос.
Ксюша почувствовала раздражение, но не смогла назвать фразу несправедливой.
— Я хочу сначала понять, чего хочу сама.
— Тогда понимай. Только не проси меня скрывать это.
— Я не прошу.
— Хорошо.
Нонна не потребовала письмо и не пошла к брату. Поставила тарелку на правильную полку и вышла. Рассказать Дмитрию предстояло самой Ксюше.
Оставшись одна, Ксюша снова открыла договор. Теперь она видела перед собой обычный документ с условиями, способными изменить её нынешнюю жизнь. Исключительность на несколько лет, использование образа в продвижении, предварительное согласование записей с другими авторами — отдельная карьера на таких условиях неизбежно задевала их совместную работу.
Она выписала конкретные пункты в блокнот. Рядом с каждым провела две колонки: «касается меня» и «касается нас». Большая часть строк попала в обе.
В кабинете Дмитрий несколько раз запустил один восьмитактовый фрагмент. Ксюша слышала через дверь, как он меняет бас, возвращает прежний, снова останавливает запись. Обычно она вошла бы и спросила, можно ли послушать. Сегодня стояла в коридоре с телефоном в руке и не решалась постучать.
Она вернулась на кухню, налила воды и написала себе ещё один вопрос: «Сколько времени мне действительно нужно, а сколько я просто откладываю?» Ответа не было. Зато появилась дата: завтра после ужина.
Наутро она перенесла разговор на вечер из-за ранней сессии. Вечером приехала мама, и Ксюша снова сказала себе, что поговорит завтра. Каждая причина по отдельности казалась разумной.
Первые дни письмо давало ей энергию. Ксюша просыпалась раньше, читала статьи о договорах, выписывала незнакомые формулировки. Она называла это подготовкой, хотя ни одного вопроса отправителю не задала. Чем больше узнавала, тем убедительнее казалось, что ещё один день молчания необходим.
На четвёртый день компания прислала примеры визуального образа: чужие фотографии, сценические костюмы и подпись «возможное направление взросления артистки». Ксюшу задело слово «взросление». Выходило, сейчас она недостаточно взрослая, зато кто-то снаружи уже знает, какой ей стать.
Она показала подборку Нонне только издалека, не позволяя читать письмо.
— Тебе нравится? — спросила сестра.
— Некоторые вещи красивые.
— Это не ответ.
— Тогда пока не знаю.
Нонна не стала вытягивать больше. Ксюша закрыла экран и поймала себя на желании услышать мнение Дмитрия именно об этой формулировке. Он сразу заметил бы, что компания уже предлагает готовый образ, не узнав при этом самой Ксюши. Но спросить у него означало бы необходимость открыть всё письмо.
В тёмном стекле студийной кабины отразились наушники, простая одежда, лист текста в руке. Ксюша посмотрела на себя и подумала, что не нуждается в чужом «направлении взросления».
Вечером Ксюша добавила к вопросам ещё два: «Кто определяет образ?» и «Можно ли отказаться от конкретной кампании?» Потом создала отдельную строку: «Кто тот человек, которым они предлагают стать?» Ответ получился коротким: «Не знаю его».
Она уже понимала, что не подпишет договор в текущем виде. Но признаться Дмитрию всё ещё было трудно, потому что разговор касался не только опасных пунктов. Придётся сказать и о том, что первые минуты письмо принесло ей радость; что отдельное предложение подтвердило существование голоса вне их совместной работы; что часть её не хотела отдавать это чувство на обсуждение.
Глубже всего она скрывала радость.
Она снова решила рассказать после ужина. Но когда тарелки были убраны, Нонна начала спор о датах, и Ксюша позволила этому разговору занять весь вечер. Потом легла спать, понимая, что удобного момента для признания всё равно не будет.
Глава 6. Молчание
Первую неделю письмо было её волнующей душу тайной.
Утром в пятницу она ответила отправителю односложно, но вежливо: поблагодарила и сообщила, что всё ещё изучает условия. Ответ пришёл почти сразу — ей снова предложили созвониться в любое удобное для неё время. В письме было вложение с предположительным графиком записи и концептами визуального образа артистки.
На фотографиях была запечатлена девушка с похожим ростом, комплекцией и цветом волос. Она стояла в пустом зале и смотрела в объектив. Фотограф явно старался сделать одиночество частью её образа. Ксюша легко могла представить на её месте себя. Но признать, что чужая команда придумала «этот образ» даже до первого разговора с ней, оказалось труднее.
Ксюша открывала письмо вечерами, когда Дмитрий работал в кабинете, перечитывала пункты, представляла обложку альбома, своё имя без приставки «и», без скобок, без слова «совместно». Воображение подсовывало ей афиши и интервью, где впервые никто не спрашивал бы: «А как вы познакомились с Дмитрием Русовым?» — только: «Расскажите о своей музыке».
Ей нравилось это воображать. Слишком нравилось, чтобы признаться в этом даже себе без некоторого стыда.
Днём она разбирала вокальные партии, отвечала на сообщения, помогала Нонне сверять адреса залов. Письмо оставалось рядом даже с погашенным экраном. Оно создавало маленькое личное пространство, куда пока никто не входил. Порой это ощущалось свободой, а порой любая обычная беседа из-за него становилась чуть более сложной и чуть менее честной.
В воскресенье Дмитрий предложил послушать новую гармонию. Ксюша села рядом в кабинете, надела второй комплект наушников и первые минуты действительно слышала только музыку. Потом подумала: если контракт будет подписан, придётся ли согласовывать даже такие домашние черновики? Можно ли будет записать строку для его песни без разрешения компании? В договоре не было ясного ответа.
— Тебе не нравится? — спросил Дмитрий.
— Нравится. Я задумалась.
— О чём?
— О втором куплете.
Так она впервые соврала ему о письме, хотя формально сказала правду.
Вторая неделя началась с вопроса, который она сама себе не хотела задавать: а что, если он будет против?
Она стала внимательнее следить за его реакциями на чужие предложения. Когда Марина переслала приглашение на небольшой совместный эфир, Дмитрий спокойно сказал, что Ксюша может принять его одна, если формат ей интересен. Когда Нонна предложила перенести репетицию ради просмотра зала, он первым заметил, что решение должно зависеть от Ксюшиного графика. Поведение Дмитрия раз за разом опровергало её опасения, но Ксюша всё равно продолжала ждать от него болезненной реакции.
Запрета она не боялась: Дмитрий никогда ей ничего не запрещал. Боялась другого. Его имя стояло рядом с её именем в релизных карточках и на редких афишах, весь их совместный путь. Что, если договор, убирающий его «имя» в примечание, заденет сильнее, чем он позволит себе показать?
Она прокручивала разговор в голове десятки раз, каждый раз меняя его реакцию: то он спокойно кивал и говорил «это твоё решение», то на секунду прежде, чем кивнуть, у него что-то менялось в лице — то самое, едва уловимое, что она научилась замечать за годы рядом с ним.
Ни один из вариантов не давал ей покоя.
Во вторник она открыла черновик сообщения Дмитрию: «Мне нужно показать тебе один договор». Прочла, удалила слово «нужно», затем вернула. Сообщение человеку в соседней комнате выглядело нелепо. Она отложила телефон и пошла к двери кабинета.
Изнутри звучала музыка. Дмитрий записывал на диктофон мелодию, тихо повторяя один оборот. Ксюша постояла у двери и решила не мешать. Через час он сам вышел и спросил, не хочет ли она прогуляться. Они прошли два квартала, купили хлеб и вернулись домой. Она так ничего и не сказала.
Позже Ксюша призналась себе: она берегла не его рабочую минуту, а ещё один день молчания.
Однажды вечером, лёжа без сна, она впервые прямо спросила себя: а что, если из-за этого мы расстанемся?
Сначала мысль показалась нелепой: никаких причин для расставания не было. Но чем дольше Ксюша молчала, тем легче придумывала возможные ссоры и ответы Дмитрия.
К середине второй недели в ней начал звучать другой голос — тише, но упрямее.
Кто сказал, что она обязана отчитываться? Она взрослая, сама зарабатывает и отвечает за собственный голос — во всех смыслах. Дмитрий не вправе ограничивать её выбор. Но для ограничения ему даже не нужно ничего говорить, если она сама смотрит на его возможную реакцию раньше, чем на собственное желание.
За слово «отчитываться» было удобно держаться: рядом с ним молчание выглядело защитой свободы. Но договор затрагивал общие записи. Рассказать о нём — ещё не значит попросить разрешения. Ксюша почти доходила до этой мысли и каждый раз сворачивала к более удобному спору о независимости.
Эта мысль на пару дней принесла ей странное, колючее облегчение.
Она даже ответила отправителю ещё раз, согласившись рассмотреть дату встречи. Никаких обязательств это не создавало, но после отправки ладони вспотели так, будто подпись уже стояла. Вечером Дмитрий заметил, что она почти не ест.