Цвет в глубине позолоты

Ты подносишь палец к склянке – и отдёргиваешь.

Стекло холодное. Холод не уличный, а тот, другой, что идёт из глубины, как от камня в погребе. И палец, которым ты тронул, тоже холодит – не с поверхности, а откуда-то из-под ногтя, из середины кости, коротко и остро, будто там, внутри пальца, на миг что-то проступило и спряталось.

Ты смотришь на свои руки.

Они всегда в цвете – это ремесло, его не отмыть: синь въелась в складки, зелень поселилась у ногтей; ты давно не помнишь их чистыми и не хочешь; тебе нравится носить своё дело на себе. Но сейчас у самого основания ногтя, на большом пальце, ты видишь не пятно. Пятно ты бы узнал. Блеск. Крошечная грань, поймавшая свет лампы, как ловит его край окна, – там, под кожей, что-то маленькое и правильное отразило огонь и погасло, стоило тебе повернуть руку.

Ты поворачиваешь руку туда-сюда. Не находишь. Кожа как кожа, цветная, твоя.

Ну вот, говоришь ты себе. Померещилось. Устал; весь день на ногах, к тому же эта игра у реки, вы находились, насмеялись, – глаз и устал, ловит блики. Завтра на свежую голову поглядишь, и ничего не будет. Всегда ведь так: чего испугаешься к ночи, того наутро и не сыщешь. И потом – что бы это могло быть? Ты химик, ты знаешь, что бывает с руками и чего не бывает; под кожей не растёт стекло, это уж извини.

Ты отходишь от окна и почти сразу забываешь – у тебя лёгкая память на неприятное; счастливое свойство, тебе многие могли бы позавидовать. Ты садишься к лампе, придвигаешь бумаги, думаешь, что вот сейчас поработаешь, – и не работаешь, а сидишь и глядишь в тёплый круг света и думаешь о ней, о том цвете, что подаришь, о том, как всё у тебя хорошо и как будет ещё лучше, надо только обязательно собраться, на днях.

За окном, в темноте, над спящим городом что-то происходит с воздухом. Ничего заметного: так, с вещами, за которыми не смотрят, всегда что-нибудь происходит. Цвет ночного неба, всегда над этим городом густо-синий, к утру делается у самого края чуть-чуть не тот – с прозеленью, тонкой, как на белье, забытом в росе. Никто не смотрит. Тот единственный глаз, что умел бы это назвать, сейчас закрыт: она спит и видит во сне что-то доброе. А ты сидишь у лампы спиной к окну, и тебе тепло, и ты уверен – совершенно, до глубины, безмятежно уверен, – что впереди у тебя ещё очень, очень много времени.