Четвертая бездна.

Плакал он так же, как пил, — некрасиво, беспомощно, без достоинства. Сквозь пальцы текли слёзы. Губы дрожали. Дыхание сбивалось. Он пытался остановиться, но не мог, и от этой невозможности плакал ещё сильнее.

Ардей отвернулся. Он не знал, куда смотреть. В Вирне он видел мёртвых, видел пепел, видел чужой ужас, но этот плач почему-то смутил его сильнее. Мёртвым уже нельзя было помочь. Живому старику, который сам себя презирал, — тоже, и от этого становилось особенно стыдно.

Лукан встал.

— Спасибо, господин Норс.

Старик не ответил.

Лукан достал монету и положил на стол один солар.

Монета легла рядом с пустой бутылкой.

Когда они вышли в сырой задний двор, Ардей сказал вполголоса:

— За вино я уже заплатил, сэр.

— Это не за вино.

Узкий дворик встретил их сыростью, запахом мокрых досок, водорослей и портовой гнили. Над крышами висел тёмный лиоренский вечер. Где-то далеко, со стороны причалов, протяжно гудел пароход. Дождь почти прекратился, но вода ещё стекала с желобов и капала в бочки, стоявшие у стены.

Ардей поднял воротник.

— Идём к Дику?

Лукан достал часы. Под слабым светом фонаря крышка блеснула мокрым серебром.

— Нет.

— Нет?

— Снимем номер где-нибудь в более приличном месте. Завтра продолжим.

Ардей посмотрел на него с тревогой.

— Думаете, у нас есть время?

Лукан закрыл часы и убрал их в карман.

— Лучше я потеряю несколько часов, но буду со свежей, думающей головой. Мне не девятнадцать лет, Ардей. Мне нужен отдых.

Он помолчал, глядя в сторону улицы, где тени людей скользили по мокрой брусчатке и исчезали за углом.

— Да и подумать нужно о многом.

Они пошли вдоль стены, мимо закрытых ставен и чёрных дверей складов. За их спиной «Два Морна и Теббот» снова загудел, будто проглотил разговор со старым Норсом и уже переваривал его вместе с вином, дымом и чужими тайнами.

Впереди был Дик, Грейнхольм и дорога, которая начиналась не с карты, а с пьяного старика, одного солара на столе и имени, произнесённого так, будто само море не хотело его слышать. Рикард Лоут...