Четвертая бездна.

Глава 15 До свидания

92-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи Арденнская Корона

В военном городке артиллерийского полка день обычно начинался раньше, чем в городе.

Ещё до того как над крышами казарм окончательно светлело, в конюшнях уже били копытами лошади, у складов скрипели ворота, а на кухне пахло углём, кипятком и грубым чёрным хлебом. Потом, ближе к восьми, городок собирался в единый порядок: из казарм выходили солдаты, из офицерских квартир — командиры, у орудийного парка проверяли затворы и колёса, фельдфебели перекликали фамилии, а над полковой площадью вставал сухой утренний гул службы.

В восемь часов проходило общее построение. Старшие офицеры получали распоряжения, затем передавали задачи младшим. После этого день расходился по нескольким дорогам: учебные стрельбы, теоретические занятия, трудовые работы, строевая подготовка, занятия по уставу. Всё было привычно, выверено, повторено так много раз, что даже неожиданности случались как будто по расписанию.

Но письмо, которое принесли Луцию Вальту накануне вечером, нарушало этот порядок одним-единственным числом.

7:00.

Не восемь.

Луций перечитал короткий приказ несколько раз. Бумага была плотная, с едва заметным водяным знаком Главного военного управления. На сургуче застыл красный волк — не чёрный коронный волк с государственного щита, а боевой, оскаленный, с вытянутой шеей и поднятой шерстью. Такой печатью не скрепляли расписания занятий, распоряжения о чистке сбруи или перенос учебных стрельб.

Красный волк означал: приказ пришёл сверху. И смысл его не подлежал обсуждению до того, как будет объявлен.

Луций долго смотрел на печать, прежде чем сломал сургуч.

В квартире было тихо. Служебная квартира при полку состояла из двух комнат, маленькой кухни и прихожей, где всегда пахло сапожной мазью, бумагой и холодной штукатуркой. На спинке стула висел мундир, на столе лежали артиллерийские таблицы, рядом — письма от Марты, Феликса и Отто. Одно письмо Марты было украшено кривым рисунком орудия, которое больше походило на самовар с колёсами, но Луций всё равно хранил его отдельно.

Он жил здесь один.

Из родительского дома он переехал сразу после окончания высшего военного училища. Так было правильно. Офицер, даже молодой, должен был привыкать к самостоятельности, к собственному порядку, к тому, что форма утром должна быть готова не потому, что кто-то напомнил, а потому что иначе быть не может.

Женой Луций не обзавёлся. Мать напоминала ему об этом при каждой встрече, отец делал вид, будто не вмешивается, а Марта однажды прямо спросила, бывают ли у лейтенантов невесты по уставу. Луций тогда ответил, что в уставе этот вопрос оставлен на усмотрение командования сердца, и Марта несколько дней повторяла эту фразу, пока мисс Арьян не запретила ей «говорить офицерскими глупостями за завтраком».

В ту ночь Луций спал плохо.

Он поднялся до рассвета, побрился особенно тщательно, хотя лицо у него и без того было гладким по уставу, застегнул воротник, проверил сапоги, ремень, перчатки. В зеркале отразился молодой офицер с худым лицом, выраженными скулами, тонким носом и светло-голубыми глазами. Светлые волосы были аккуратно убраны, подбородок с маленькой ямочкой казался почти слишком мягким для военной формы. Но голос у Луция был поставлен так, что его орудийное звено слышало приказ с первого раза.

Он не любил повышать голос. Этого обычно и не требовалось.

К семи часам полковая площадь уже стояла в строю.

Люди были тише обычного. Даже лошади у дальних коновязей фыркали как-то приглушённо, будто и они чувствовали: день начинается не с учений. Над плацем висело серое небо Времени Багряных Ветров, низкое, тяжёлое, с мокрым светом по краям облаков. На камнях темнели старые следы ночной сырости.

Луций стоял в ряду младших офицеров. Неподалёку, чуть впереди, находился майор Эдвар Ранн, командир батарейной группы, в которую входило орудийное звено Луция. Ранн был сух, неподвижен, с лицом человека, который не удивляется приказам, потому что давно перестал считать удивление полезным военным качеством.

Перед строем, на возвышении, стоял генерал из самой столицы Арденн.

Его появление само по себе было событием. Генералы из Главного военного управления не приезжали в полковые городки ради перестановки расписания. На воротнике его шинели тускло горели знаки высокого командования, за спиной неподвижно висело знамя с коронованным волком, а лицо казалось таким неподвижным, будто его вырезали из серого камня.

— Офицеры и солдаты Арденнской Короны, — сказал генерал Отмар Кессель.

Голос его был ровен, но площадь услышала каждое слово.

— Сегодня ваш полк получает приказ выдвинуться к восточной границе для укрепления оборонительных рубежей.

В строю никто не шевельнулся.

Луций смотрел прямо перед собой. Он чувствовал, как под перчатками напрягаются пальцы, но не позволил себе сжать кулаки сразу. Офицер не должен показывать движение раньше приказа.

— Орвальдская Держава готовит нападение, — продолжал генерал. — Пока наши корабли и наши сыновья у берегов Меридии вершат правосудие над Гильдией, орвальдцы трусливо убивают наших братьев, не имея мужества объявить войну открыто. Так же трусливо они попытаются перейти наши границы. Так же трусливо они захотят занять дома наших подданных, пока Корона будет смотреть на море.

По строю прошёл почти неслышный звук: не ропот, не разговор — дыхание сотен людей, которым одновременно дали врага.

Луций всё-таки сжал кулаки.

Орвальд с детства представлялся ему державой грубой, тяжёлой, опасной. В училище о нём говорили осторожнее, в газетах — громче, дома — с той сдержанной неприязнью, какая бывает у старых военных к сильному соседу, которому нельзя доверять. Орвальдцы, по словам столичных листков, прятались за словами о мире, но собирали эонит, строили заводы, вооружались, подкупали союзников и ждали удобного часа.

Теперь генерал говорил то, что Луций уже был готов услышать.

— Господа командиры, младшие офицеры, солдаты, мои храбрые воины! — продолжал Кессель, и теперь голос его уже не просто звучал над площадью, а будто вколачивался в камень, в сапоги, в грудь каждого стоящего в строю. — Сегодня мы должны объединиться в одной общей идее: защите наших домов, наших семей, наших детей, наших подданных и самой Короны.

Он сделал короткую паузу.

— Вам даются сутки. Сутки, чтобы увидеть родных. Сутки, чтобы обнять жён, матерей, отцов, братьев и сестёр. Сутки, чтобы сказать им не «прощайте», а «до свидания». Потому что армия Короны не уходит бежать от смерти. Армия Короны идёт поставить стену между смертью и своим домом.

Луций думал о Феликсе, Отто и Марте, о военных гимназиях, где они сейчас, вероятно, уже сидели на занятиях или шагали по учебному двору. Думал о матери, которая умела смотреть молча так, что любой беспорядок становился стыдом. Думал об отце, полковнике Германе Вальте, который однажды сказал ему: «Граница существует только до тех пор, пока у неё есть люди, готовые стоять».

— Через сутки эшелоны двинутся к границе Орвальдской Державы, — сказал генерал. — Там вы займёте рубежи. Там вы покажете, что Корона умеет карать виновных на море и защищать своих на земле.

Луций чувствовал, как внутри поднимается горячее, ясное, почти радостное чувство.

Не страх.

Не сомнение.

То, что в училище называли духом службы.

Корона была права. Они не шли за чужим. Они шли не пустить чужих к себе.

Так ему казалось в то утро.

После построения военный городок сразу стал другим.

Приказ ещё не успели переписать во все журналы, а жизнь уже изменилась. У подъездов офицерского дома стояли женщины в накинутых шалях, денщики тащили чемоданы, у казарм кричали фамилии, возле склада снаряжения ругался фельдфебель. Всё вокруг оставалось тем же самым — мокрая брусчатка, серые стены, запах угля из котельной, лязг металла у орудийного парка, — но порядок обычного дня был сломан.

Майор Ранн остановил Луция после построения.

— Вальт.

— Господин майор.

— Ваше звено готовить к погрузке. Проверить затворы, колёса, передки, ящики, личное имущество. Без лишнего. Люди должны быть готовы к завтрашнему утру.

— Так точно.

Ранн посмотрел на него чуть пристальнее.

— Семья далеко?

— Нет, господин майор. За городом.

— Езжайте. Своим людям передайте порядок через старшего наводчика. Сегодня им тоже разрешено побывать дома, если успеют вернуться к вечерней проверке. Но к ночи все должны быть в городке.

— Будет исполнено.

Ранн кивнул и уже собирался уйти, но задержался.

— Вальт.

— Да, господин майор?

— На границе понадобится не горячее сердце, а точная рука. Запомните это до того, как начнут говорить газеты.

Луций не сразу понял, было ли это наставлением или предупреждением.

— Так точно, — сказал он.

Большой гараж стоял сбоку от офицерского многоквартирного дома: длинный, кирпичный, с тяжёлыми деревянными воротами на несколько мест. Внутри пахло машинным маслом, холодным железом, кожей и старой пылью.

«Фиксон» Луция стоял в третьем отсеке.

Тёмный, чистый, с длинным капотом и латунными фарами, он казался слишком спокойным для этого утра. На радиаторе тускло блестела заводская табличка столичного автомобильного завода. В Арденне «Фиксоном» гордились почти так же, как коронным гербом. Завод выпускал гражданские автомобили, штабные машины, грузовики, тягачи и броневые автомобили для армии. О нём говорили, что его моторы сперва переживают хозяина, а потом ещё требуют правильного масла.

Луций не знал, правда ли это, но свой автомобиль любил за другое: в нём не было лишнего. Всё было подогнано, закреплено, выверено и послушно руке.

Он открыл дверцу, положил перчатки на сиденье и на мгновение остановился.

Сутки.

Всего сутки, чтобы увидеть отца, мать, Феликса, Отто и Марту. Сутки, чтобы сказать им не «прощайте», как велел генерал, а «до свидания».

Луций провёл ладонью по холодному краю дверцы, сел за руль и только тогда заметил, что пальцы всё ещё сжаты после речи на площади.

Дождь начался на половине дороги.

Сперва на ветровом стекле появилось несколько редких точек, таких прозрачных, что Луций не сразу обратил на них внимание. Потом точки стали крупнее, сбились в дорожки, и через минуту стекло уже было покрыто большими дрожащими кляксами.

Он остановил «Фиксон» у края дороги, вышел, поднял воротник шинели и натянул матерчатый верх. Тент лёг туго, с сухим хлопком, будто машина сама недовольно вздохнула перед долгой мокрой дорогой.

Когда Луций снова сел за руль, дождь уже шёл ровно. Капли били в стекло, разбивались, расползались прозрачными пятнами и сползали вниз. Время от времени ветер бросал на дорогу жёлтые клиновые листья. Некоторые липли к стеклу, держались несколько мгновений, точно хотели заглянуть внутрь, потом срывались и исчезали под колёсами.

Луций смотрел вперёд и думал, что генерал говорил правильно: надо сказать родным не «прощайте», а «до свидания».

Но чем ближе становился дом, тем труднее это «до свидания» казалось простым словом.

Дом Вальтов стоял за низкой каменной оградой, в глубине широкого двора. Большой, строгий, с тёмной крышей и прямыми окнами, он не походил на дом, где дети могли кричать без оглядки. Даже сад вокруг него рос как будто по уставу: старые деревья стояли широко, размашисто, но между ними оставались ровные проходы, а мокрые дорожки уходили вглубь, к голым кустам и поздним жёлтым листьям.

В стороне, метрах в ста от главного дома, виднелся небольшой флигель. Там жила прислуга: люди, которые знали все семейные голоса, все привычки старого полковника, все молчаливые знаки Клары Вальт и, вероятно, раньше самого Луция поняли бы, что он приехал не просто навестить родных.

Он въехал во двор медленно. Колёса мягко прошли по мокрому гравию.

В одном из окон мелькнул свет.

Когда Луций вошёл в дом, в прихожей пахло мокрой шерстью, полированным деревом и тёплым углём из камина. Мисс Арьян появилась почти сразу — высокая, сухая женщина в тёмном платье, с лицом человека, который за двадцать лет службы привык встречать гостей раньше, чем они успевали снять перчатки.

— Господин Луций, — сказала она и чуть склонила голову.

Он хотел ответить, но сверху вдруг раздался быстрый дробный стук каблучков.

— Луций! Луций! Луций!

Марта бежала по лестнице так, как в доме Вальтов бегать не разрешалось: слишком громко, слишком радостно, почти опасно. Светлые волосы выбились из ленты, гимназическое платье шуршало на ступеньках, и всё её маленькое лицо сияло таким восторгом, будто война, приказы и границы не существовали вовсе.

— Мама! — закричала она, не добежав ещё до нижней площадки. — Мама, Луций приехал!

Из глубины дома, со стороны кабинета, отозвался голос отца:

— Наш храбрый офицер явился?

В этом голосе была насмешка, но не злая. Герман Вальт умел шутить так, будто отдавал приказ, и радоваться так, будто проверял выправку.

— Явился, господин полковник, — ответил Луций, невольно выпрямившись.

— Мисс Арьян, накрывайте на стол, — сказал отец. — Раз уж армия Короны отпустила нам нашего лейтенанта, мы не имеем права держать его голодным.

Марта тем временем уже влетела в Луция и обхватила его за талию обеими руками. Он нагнулся, придержал её за плечи и принял торопливый детский поцелуй в щёку. От неё пахло мылом, бумагой и чем-то сладким — должно быть, конфетой, спрятанной от мисс Арьян.

— Ты надолго? — спросила она быстро.

Луций улыбнулся.

— На сегодня.

Этого ей оказалось достаточно для радости, но недостаточно для понимания. Она ещё раз крепко сжала его, потом вырвалась и побежала обратно наверх.

— Мама! Мама! Мама! — звенел её голос над лестницей.

Луций смотрел ей вслед и вдруг почувствовал, что мокрые перчатки в его руке стали тяжелее.

Клара Вальт лежала в спальне с закрытыми глазами, но не спала.

В этот день ей нездоровилось с самого утра. Боль держалась за висками, глухая и ровная, как далёкая барабанная дробь. Мисс Арьян принесла таблетку и стакан воды, плотно задёрнула шторы и велела никому не шуметь у материнской комнаты.

У противоположной стены, на маленьком столике, тихо работал мелафон. Пластинка вращалась уже по второму кругу; игла шуршала, цепляясь за невидимые бороздки, и тонкая мелодия поднималась, дрожала и снова опускалась, будто сама боялась потревожить хозяйку дома.

Клара пыталась уснуть. Она умела терпеть боль так же, как когда-то умела терпеть строевую жару, мокрые казармы, долгие рапорты и бессмысленные распоряжения начальства. Боль была не врагом, а обстоятельством. Её следовало выдержать.

Но снизу вдруг раздался голос Марты:

— Луций! Луций! Луций!

Клара открыла глаза.

Через мгновение девочка уже кричала где-то у лестницы:

— Мама! Луций приехал!

Сон, к которому она так долго подбиралась, сразу ушёл. Клара приподнялась на локте, прислушалась и, несмотря на тяжесть в голове, почувствовала, как в груди быстро и болезненно стало легче.

Луций приехал.

Не написал. Не передал записку. Не прислал денщика. Приехал сам, среди дня, в форме, после утреннего построения.

Клара слишком долго была офицером, чтобы не понять: такие приезды редко бывают простыми.

К столу подали запечённую щуку, картофель и вино из отцовского сада.

Обед был простой, почти будничный, без тех длинных блюд и тяжёлых соусов, которые любили подавать в офицерских собраниях по праздникам. Но Луций всегда предпочитал именно такую еду. В полку кормили сытно, в училище — правильно, на приёмах — богато; дома же кормили так, будто человек возвращался не к столу, а к самому себе.

Щука лежала на большом овальном блюде, румяная, с тонкой корочкой, пахла речной свежестью, печёным луком и горячим маслом. Рядом стоял картофель — простой, рассыпчатый, посыпанный солью и зеленью. Герман Вальт сам разлил вино по бокалам.

Ему было пятьдесят пять лет. После выхода в отставку он расширил виноградный сад за домом и занялся лозой с той же суровой последовательностью, с какой когда-то занимался полком. Он говорил, что виноград, как солдат, не терпит небрежности: если вовремя не подвязать, не обрезать, не укрыть и не проверить, потом поздно требовать от него службы.

— Урожай прошлого года, — сказал отец, ставя бутылку на стол. — Не лучший. Но честный.

Для Германа Вальта это была высокая похвала.

Клара сидела напротив Луция, бледнее обычного, с чуть усталым лицом. Она была на пять лет младше мужа, но в этот день болезнь прибавила ей лишнюю старость: в движениях была осторожность, пальцы иногда замирали у края салфетки. И всё же она спустилась. Бывший майор Вальт могла лежать в постели от боли, но не тогда, когда старший сын приезжал среди дня после приказа с красной печатью.

Марта сидела рядом с Луцием и то и дело косилась на его мундир, будто проверяла, не изменился ли он с прошлого раза.

Феликс и Отто уже отбыли в гимназию. Их ждали после обеда.

За столом первым заговорил отец.

Герман Вальт отпил вина, поставил бокал на стол и посмотрел на Луция тем спокойным взглядом, каким когда-то, должно быть, смотрел на молодых офицеров перед разбором учений.

— Сын, — сказал он, — я слышал, что сегодня ваш полк должен был получить какие-то важные сведения. Ты ведь знаешь, кое-какие связи в армии у меня ещё остались.

Он чуть усмехнулся, но усмешка вышла сухой.

— Однако даже мои старые знакомые не раскрыли смысла этого распоряжения. Красный волк, раннее построение, генерал из столицы слишком много торжественности для обычной перестановки орудий.

Луций положил вилку.

— Да, отец. Я как раз приехал, чтобы рассказать вам.

Он взглянул на мать.

Клара сидела прямо, хотя лицо её оставалось бледным и болезненным. При этих словах что-то дрогнуло в её взгляде. Она, кажется, поняла раньше остальных, куда ведёт разговор. Не как офицер — как мать.

Луций выпрямился.

— Наш полк выдвигается к границе Орвальдской Державы. В полной боевой готовности. Задача — укрепление обороны и отражение возможного удара неприятеля.

Клара тихо выдохнула.

— Ох

Она закрыла глаза на одно мгновение, потом открыла их и мягко, почти виновато улыбнулась.

— Я боялась, что вас бросят на штурм.

Она протянула руку через край стола и погладила ладонь сына. Движение было простое, неуставное, совсем не похожее на Клару Вальт — майора в отставке, женщину с прямой спиной и голосом, от которого когда-то вытягивались младшие чины.

Но какой бы мундир ни носила мать, каким бы званием ни была отмечена её служба, в такой миг всё это отступало. Перед Луцием сидела не майор Вальт, а женщина, для которой граница, артиллерия, эшелоны и приказы сходились в одном: её сын уезжал туда, где могли стрелять.

Луций накрыл её пальцы своей ладонью.

— Это не штурм, мама. Нам приказано занять рубежи.

— На границу? — переспросил Герман.

Он усмехнулся уже увереннее, взял бокал и покачал в нём вино.

— Сейчас более безопасного места для молодого офицера и придумать нельзя.

Клара повернула к нему голову.

— Герман.

— Что «Герман»? — отец сделал большой глоток. — Орвальдцы не посмеют напасть на укреплённую границу Короны. Не тот у них дух. Они умеют шуметь в газетах, прятаться за Гильдией и мутить воду у Меридии. Но перейти нашу границу открыто? Нет. На это у них духу не хватит.

Луций слушал и хотел верить.

На плацу утром он уже поверил генералу. Теперь он хотел поверить отцу. Верить было легче, когда двое военных людей, один в действующей форме, другой в отставке, смотрели на одно и то же событие и называли его не началом войны, а разумной мерой обороны.

Только рука матери в его ладони оставалась холодной.

После этого о деле говорили ещё недолго.

Герман спросил о составе эшелонов, о порядке выдвижения, о том, кто командует батарейной группой. Луций отвечал ровно, насколько позволяли приказ и собственное знание. Клара слушала молча, уже не перебивая, только пальцы её иногда чуть сильнее сжимали край салфетки.

Потом отец сам перевёл разговор.

— Довольно о границе, — сказал он. — У нас за столом сын, а не оперативная карта.

Марта обрадовалась этому больше всех и тут же начала рассказывать, как мисс Арьян заставила её переписывать страницу устава из-за трёх клякс, хотя кляксы, по её словам, были «почти незаметные». Герман строго заметил, что незаметных клякс в хорошей тетради не бывает, и Марта надулась, но ненадолго.

Клара спросила Луция о квартире.