Человек в проходном дворе

Серия «Тайный фронт»

© Тарасенков Д.Б., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Глава 1

Знакомства

Тетка на углу возле «Флотского универмага» торговала мороженым. Я собрался взять, потому что это соответствовало бы моей роли, но раздумал: не хотел пачкать пальцы. Подошвы липли к асфальту. Большой уличный термометр у входа в гостиницу показывал 31 градус. «Гостиница «Пордус», – прочел я и нырнул внутрь.

В вестибюле было темно и прохладно. Возле каждой колонны стояла кадка с пальмой. В дальнем углу горела лампа под зеленым абажуром: закуток дежурного администратора. Стуча каблуками, я пересек по диагонали вестибюль, поставил чемодан на пол и положил локти на стойку.

– Нету мест, – скучным голосом сказала женщина за стойкой.

Я вытащил паспорт и раскрыл перед ней.

– Насчет меня звонили из горкома комсомола.

– Фамилия? – спросила она, глядя в паспорт.

– Моя?

– А чья еще?

– Насколько я знаю, Вараксин. Там написано.

Она взглянула на меня, но смолчала. Потом порылась в бумажках на столе и буркнула:

– Есть Вараксин.

Все было в порядке. Пока она заполняла квитанцию, я огляделся. Какой-то тип, развалившийся на кожаном диванчике, крутил ручку настройки транзистора. «Ай эм фонд оф ю, та-тарара, – орал хриплый голос. – Ай эм фонд оф ю, та-тара». На стене висела копия картины Ивана Константиновича Айвазовского «Девятый вал». Бушующее море смахивало на овощной салат в миске.

– Надолго остановитесь?

– Я бы остановился у вас на всю жизнь. Но дела, знаете ли…

– Я вас серьезно спрашиваю, – обиделась она. – Вы дома шутите, а здесь учреждение.

– Извините. Я всегда шучу. Пишите ориентировочно – две недели. Думаю, управлюсь.

«Ты должен, – сказал я себе, – управиться за несколько дней, голубчик. Иначе грош тебе цена. Да и не в тебе дело».

Я поднялся по лестнице на третий этаж, разыскал дверь с номером 305 и открыл ее. Марлевые занавески на окне рванулись и вытянулись на весу. В комнате было три койки. На одной лежал человек, с головой завернувшийся в простыню.

Я прикрыл за собой дверь.

– Эй, друг! – окликнул я негромко.

– Чего надо?

– Вставай, знакомиться будем! Ты что в простыню залез?

– Мухи, – ответил голос из-под простыни. – Кусаются.

– Так купил бы ленту ядовитую и повесил. Они все подохнут.

– Еще чего!

– Полотенцем выгони.

– Еще чего!

– Ну и лежи так, шут с тобой!

Я сел на койку и покачался на пружинах. За окном звенели трамваи. Комната была залита солнцем. Я закурил, и тень от дыма поплыла по стене.

– Как здесь городок, ничего?

Вараксин

Из простыни на меня уставился один глаз.

– Дерьмовый городок. И не городок, а город: здесь двадцать тыщ живет.

– Так уж и двадцать? – засомневался я.

– Точно тебе говорю.

– Ты местный, что ли?

– Жил до войны.

«Кажется, он», – подумал я. И спросил:

– А сейчас?

– А тебе-то что?

– Да я так, простое человеческое любопытство.

– Вот и сиди со своим любопытством тихо.

– Сижу.

Мы помолчали.

– В кино чего-нибудь интересненькое идет? – спросил я.

– Еще чего! Я в кино не хожу!

Под койкой у моего соседа стояли пустые бутылки: «Перцовая», «Старка», «Плодово-ягодное». Плохо. По мне, уж пить, так что-нибудь одно, но я, конечно, дилетант. А кино моему соседу не нужно, это очевидно. Оно было бы для него просто-таки помехой.

Я вспотел как мышь, пока добрался с аэродрома до гостиницы. Вода в графине была теплая. По слоям осадков на стенке можно было судить о том, как она постепенно испарялась в течение последней недели. Ну-ну!

– Перейдем на самообслуживание, – сказал я вслух.

В умывальнике я выплеснул воду в раковину и раскрутил кран до отказа. Я стоял и курил, и вода брызгала на меня, но умываться я не стал – хотел сразу залезть под душ. Я наполнил графин и вернулся в номер.

– Попей водички, – предложил я соседу. – Холодная, аж лоб ломит.

Потом занялся чемоданом.

Я достал из него бумажник и посчитал на виду деньги. Пальто я продал в Москве, на очереди фотоаппарат. Матери послал денег, сюда шикарно летел самолетом, то да се; осталось девятнадцать рублей. Если экономить, хватит на неделю. Потом придется катать бочки в порту. Все это мы тщательно продумали с Ларионовым. Всякий раз, когда мы доходили до этих бочек, он начинал хохотать: «Извини, старик, у меня богатое воображение. Тебе так пойдут эти бочки».

– Может, заложим? – спросил голос из-под простыни, и снова блеснул один глаз.

– С утра не пью, – отрезал я, решив, что, придерживаясь тактики коротких ответов, я выиграю больше.

– Ну-ну. А чемодан ты свой на хранение сдай. Сопрут.

– Не сопрут. Тут и переть-то нечего.

Я вынул рубашки и положил их в тумбочку, чтобы не мялись.

– Жарища какая, а? – сказал сосед.

– Как в Африке, – сказал я.

– Американцы со своими водородными бомбами климат испортили. Допрыгались, гады!

– Проклятые империалисты, – сказал я. – Не хватало еще, чтобы снег пошел.

– А в Антарктику не хочешь с белыми медведями на льдине покататься?

– Хочу. Душ здесь где?

– Этажом ниже.

Все правильно: местные товарищи прислали точное описание места и возможных действующих лиц трагедии. Я повесил полотенце на плечо, вышел в коридор и стал спускаться по лестнице. На площадках висели пыльные зеркала в вычурных металлических рамах: сверху были пристроены веночки, их держали позолоченные пузатые купидоны. Гостиница была старой постройки и раньше принадлежала, наверное, какому-нибудь прусскому юнкеру. Я представил его себе с пышными усами, в крахмальном стоячем воротничке, а его супругу – в гладком платье с короткими рукавами-пузырями. Однажды мне пришлось провести две недели, не выходя на улицу, в пустой квартире, где в старомодном книжном шкафу лежали комплекты «Нивы» за все годы, и с тех пор все, что относилось к началу века, я представлял себе по тем иллюстрациям.

В коридоре этажом ниже стояли козлы, пол был заляпан краской. Пахло известью. У стены лежала груда неструганых белых досок. «Есть какая-то закономерность в том, что ремонт в гостиницах затевается именно летом, в разгар сезона, – подумал я. – Профессиональная тайна директоров и администраторов». Я взглянул на часы. До обеденного перерыва было еще далеко, а рабочие между тем отсутствовали. «Собрались где-нибудь перекурить», – решил я.

Дежурная по этажу (вернее, по двум этажам сразу – тому, где я остановился, и этому) сидела возле канцелярского стола и листала «Огонек». Я присел рядом на край кожаного дивана – близнеца тех, что украшали вестибюль, – кашлянул и спросил старческим голосом:

– Как насчет душа, милая? Функционирует?

– Угу. Тридцать копеек, – ответила она, не отрываясь от журнала.

– А у меня большое несчастье, – сказал я проникновенно и сделал несчастное лицо. – Я бумажник потерял, и деньги, и все-все.

Она все-таки подняла голову.

Она была некрасива, но в ней имелась какая-то изюминка – это я отметил еще в комитете, знакомясь с делом. Большие глаза, очень большие. Гордая посадка головы. Блестящие волосы до плеч.

– Да что-о вы! – протянула он, щурясь, потому что солнце било через оконное стекло в эти ее большие глаза.

– Точно. И жара сегодня необыкновенная и невыносимая. Одно к одному.

– А много денег было? – спросила она.

– Как раз тридцать копеек, – сказал я быстро. – Но я волшебник. Если вы дадите мне ключ от душевой, вас полюбит принц.

– Если вы волшебник, войдите без ключа. Через замочную скважину. – Она уткнулась в «Огонек».

«Все равно дашь ключ, – весело подумал я, – никуда ты не денешься».

– Заклинание для дверей забыл, вот что. Все остальное помню: и для больных зубов, и для присушивания сердец, а это из головы вылетело.

Она засмеялась. Полдела было сделано.

– У нас один жил здесь такой, то-оже весельчак. Только старенький. И… – Она сделала паузу.

– Что – и?

– Ничего.

– А сейчас куда он делся?

– А… – Она замкнулась.

«Фамилия ее была Быстрицкая»

Так. Хорошо. Эта тема меня слишком волновала. Быть настырным сейчас нельзя: все ограничится несколькими общими фразами. А это меня никак не устраивало. Я подвигал стакан с карандашами по столу и сказал:

– Ну и бог с ним. А так жарко! – Я вздохнул. – Вся рубашка на мне мокрая.

– Ну и что?

– Ключик. – Я протянул руку.

– Если я всем ключ давать буду, это порядок, по-вашему, как?

– Милая, – сказал я с чувством, – так то ж простые смертные, а я волшебник. Вол-шеб-ник!

Она выдвинула ящик и достала ключ.

– Только верните мне.

– Что?

– Ключ.

– А-а, ключ…

Фамилия ее была Быстрицкая, как у актрисы. Да и смахивала она на какую-то актрису, только не на свою однофамилицу, а на другую – польскую, что ли. Я всегда путал фамилии актеров. Но сама-то Быстрицкая наверняка знает, на какую актрису она похожа. Ей двадцать три года. В комсомоле не состоит. На руке у нее шрам. Я и о нем знал: попала в автомобильную катастрофу, катаясь по побережью на машине с приезжим инженером. Я все знал, все, кроме главного.

– Непременно верну, – сказал я. – Принц будет сдувать пушинки с ваших туфель.

Она опять засмеялась. Кокетливо поправила волосы. Посмотрела на меня с интересом, склонив голову к плечу.

– А какой он будет, принц ваш? Брюнет или блондин?

– Белобрысый, как я. Вы сейчас похожи на петуха, разглядывающего жемчужное зерно. Между прочим, вы когда сменяетесь?

– Жемчужное зерно – это вы, надо понимать?

– Так точно. Так когда?

– В восемь. А что?

– Вечерок вместе?

– А вы нахал, – протянула она.

– Наоборот. Я страшно стеснительный и робкий и, чтобы скрыть это, притворяюсь нахалом. Самозащита. Знаете, как в том анекдоте… – Я замолчал.

– В каком анекдоте? – конечно, спросила она.

– Расскажу вечером. Я знаю двести пять первоклассных анекдотов и сто хороших. Сомнительных не рассказываю. Сегодня вы скучать не будете: не дам.

– Все мужчины обещают слишком много, – сказала она. – Но берегитесь, если вы обманываете бедную, несчастную девушку.

«Господи, – с ужасом подумал я. – Господи, мне придется вертеться как карасю на сковородке. Мне предстоит тяжелый вечерок».

Я улыбнулся как можно обаятельней и отправился в душ.

Я сразу раскрутил холодную воду и сунулся под струи. Вода обжигала. Я рычал и танцевал в ванне, задирая руки, чтобы вода била в бока, отплевывался мыльной пеной и вообще чувствовал себя преотлично. Только через пятнадцать минут я решил: хватит. Я расчесал мокрые волосы, дунул на расческу и подмигнул себе в зеркало. Я скорчил физиономию каторжника, потом государственного деятеля, потом похлопал ресницами, изображая невинного мальчика, «Так, Боря, – сказал я себе. – Работа началась, и, кажется, неплохо, Боря».

– От робости я забыл узнать, как вас зовут, – сказал я Быстрицкой, отдавая ключ. – А вы говорите: нахал.

– Рая.

– А меня Боря. Я смотрю, Раечка, ремонт у вас осуществляется невиданными темпами. – Я кивнул в сторону выглядывавших из-за поворота одиноких малярных козел. Рабочих по-прежнему не было видно.

– Ах, это! Вы знаете, поработали с неделю, а потом ушли. Когда же… ах ну да, пятого числа и ушли. Просто безобразие! – И она опять стала прятать лицо от нестерпимого солнца в тень.

О ремонте ребята из здешнего горотдела не сообщали. Пятого? Совпадение, конечно. Но именно утром пятого, шесть дней назад, гражданин Ищенко Тарас Михайлович, пятидесяти восьми лет от роду, как будто приехавший сюда отдохнуть и провести время, занимавший в гостинице ту самую койку, на которой теперь расположился я, был убит.

– Куда ж они делись?

– В доме через улицу авария случилась. Все протекло. Ну и знаете, как это делается: наверное, перебросили рабочих…

– Такой большой серый пятиэтажный дом? – спросил я. – Видел, когда сюда шел.

– Да нет, он маленький. Дом номер восемь по Чернышевского.

Еще одно совпадение. Этот адрес я уже знал. Но расспрашивать дальше было неосторожно: с чего бы это я мог так заинтересоваться какой-то аварией? Да и вряд ли Быстрицкая могла что-то знать.

– Ну ничего, все образуется, – сказал я. – Держите тридцать копеек за душ. Я пошутил. Я люблю шутить. Но насчет вечера я говорил серьезно.

Глава 2

Человек с фотографии

Человек в номере лежал в той же позе под простыней. В марле на окне гудела запутавшаяся муха.

– Слушай, нельзя же спать весь день, – сказал я. – Уже начало одиннадцатого.

– А может, я ночью работал?

– Ну разве что…

Я достал ножницы из чемодана, сел за стол, постриг ногти на левой руке и полюбовался.

– Сосед, а сосед!

– Чего? – отозвался тот, но не шевельнулся под простыней.

Надо было выманить его из этого кокона. На столе лежала шахматная доска. Я двинул локтем и смахнул ее. Она, слава богу, не раскрылась и фигуры не высыпались, но она бухнула об пол как выстрел.

Человек сел на койке. Ему было лет пятьдесят.

– Извините, – сказал я.

Это был он, хотя на моментальной фотографии он выглядел старше. Помощник капитана рыболовного траулера, списанный на берег за пьянство. Морщины пересекали его лоб. Он был небрит, волосы на голове торчали как перья.

– Чего надо? Не люблю, когда извиняются.

Я поднял шахматную доску.

– Мне ничего не надо. Еще раз извините.

И взял ножницы в левую руку.

– А ты наглец, – сказал помощник капитана и почесался. – И стрижка у тебя, – он пошевелил растопыренными пальцами над головой, – короткая. Наглая. Ты с какого года?

– С сорок третьего, – сказал я, убавив шесть лет согласно документам: я как раз и выгляжу на этот возраст.

– Правильно. Все вы нахалы, – заявил мой визави.

– Бывает, – сказал я.

– А я тебе, между прочим, в отцы гожусь.

– Папочка, – сказал я, – купи мне шоколадку.

Он засмеялся.

– Студент?

– Студент, – сказал я.

Все шло как надо. По документам я был студент. Досрочно сдал летнюю сессию и приехал подработать на зиму, хочу устроиться матросом на рыболовное судно. Студент-романтик. Играть мне было легко: не так уж давно я на самом деле учился в институте. Кроме того, устраиваюсь на работу, жду визы на выход в море, словом, могу много времени сидеть в гостинице, шляться по городу и от нечего делать заводить знакомства.

– Глаза б мои на тебя не глядели! – закричал помощник капитана. – Как ты ножницы держишь! Ты себе палец отрежешь!

– Искусство требует жертв. Где здесь, между прочим, управление экспедиционного лова?

– Рыбкина контора? Возле базара, на улице Прудиса. А ты не в море, часом, собрался?

– В море.

– А меня списали, – вдруг грустно сказал он.

– Воспитывают? – Я кивнул на пустые бутылки, бросил ножницы в чемодан и задвинул его под койку.

– Воспитывают? Дурак ты! – Он взорвался. У него задергалась кожа на лбу – тик. Он завернулся в простыню. Лег. Потом не выдержал, опять вскочил.

– А почему потомственный моряк Войтин пьет с утра вино и ложится на койку? Почему, спрашивается в задачнике? Я тебе отвечу!

– Ну-ну, – поощрил я его.

Он меня не слушал.

– Я лежу и рисую себе картину: штормяга – десять баллов, а начальник отдела кадров крепит груз на палубе и делает все, что положено делать моряку в шторм. А волна с пеной – через него, через него. А еще он думает: как благополучно привести судно в порт, потому что он за него отвечает. Понял?

– Понял.

– А то он сидит в кабинетике – розовый, в роговых очках и – пьете вы, говорит, много, звание моряка позорите. И на берег меня. Старый стал, помоложе нужны. Они не пьют. Они культурные. Весело?

«Куда как весело, – подумал я. – Но только ты ж сам и виноват. Не бывает так, чтобы ничего нельзя было сделать».

– В шахматы можешь? – спросил моряк.

– Могу. Закуривайте, – предложил я.

– Сигарет не курю. Только папиросы.

«Беломор», – машинально отметил я. Если б он был матросом, то курил бы «Север» или «Прибой», а старпому положен «Беломорканал».

Я вытряхнул фигуры к нему на постель, и мы стали расставлять их. Черного слона не было. Я знал, что его нашли в кармане пиджака убитого. Ну, это-то было легко объяснить: Ищенко машинально сунул слона в карман во время игры и забыл о нем. Кстати, карманы у него были пустые: только носовой платок, бумажный рубль, 23 копейки медью и эта шахматная фигура; документы и деньги остались в гостинице в камере хранения.

Войтин стал искать глазами, чем заменить отсутствующую фигуру.

– В гостинице шахматы дали? – спросил я.

– Мои.

– А где слона посеяли?

– Играл шесть дней назад. Пятого числа, утром. Приблизительно с восьми пятидесяти до девяти тридцати. И он был на месте. Ума не приложу, куда он делся. Всю комнату обыскал.

– Ого, какая точность! Это вы всегда запоминаете числа и часы, когда играете в шахматы?

– Тут запомнишь! – сказал Войтин, продолжая рассеянно озираться. – Меня милицейский капитан два раза с пристрастием допрашивал: в котором часу я играл, да как сосед – он как раз на твоем месте жил, Тарасом Михайловичем звали, – как он выглядел, не волновался ли в то утро, да что он говорил, да что я, после того, как он ушел, делал…

– А что такое? – спросил я.

– Да то, что убили его, Тараса Михайловича.

– Как убили?

– Очень просто. Тюкнули чем-то по голове в проходном дворе, и все.

Не чем-то, а кастетом. Его подобрал недалеко от места преступления, под стеной дома, старик, выносивший мусор, и, зная об убийстве, обернул в бумажку и принес в милицию. Кастет немецкого производства, каким пользовались эсэсовцы во время войны.

– Ограбление? – спросил я.

– Какое там ограбление! Я его все время выпить звал. А он: «Я здесь еще долго проживу, у меня все рассчитано, денег в обрез». А может, скупой был, врал. Но, по-моему, особых денег у него не водилось.

Войтин вынул из кармана ключ несколько необычной формы, подбросил на ладони, поглядел на него и положил вместо отсутствующего слона.

– Ходов обратно не берем?

– Ага.

– Давай, е2—е4.

– Гроссмейстерский ход. А вот так? Слушайте, а если не ограбление, тогда что?

– Помешал кому-то, значит.

– Кому ж он мог помешать?

– Ему лет шестьдесят было. Слабенький. Валидол все сосал. «Я, – говорит, – отдохнуть приехал, здоровьице поправить». Вот и поправил! Но один раз, – моряк остро взглянул на меня, – пришел ночью, часа в два, и все вздыхал, на койке ворочался. Потом встал, зажег лампу, долго писал что-то, но порвал и бросил в пепельницу. А утром мы с ним вместе выходили, он в дверях встал, обратно кинулся и обрывки из пепельницы вытащил. Вот какие старички бывают, студент. А?

Мне показалось, что говорит он как-то нарочито равнодушно и его интересует этот «старичок» больше, чем он хочет показать.

– А вы капитану, что вас допрашивал, рассказали про это?

– Нет, забыл.

Правильно, капитану Сипарису он этого не говорил.

– Странный он был мужик, этот Тарас Михайлович, – сказал я. – Может, шпион?

– Сам ты шпион! Пить будешь?

– Сказал – с утра не пью. Шах!

– Ша-ах? – Он задумался, сделал ход и встал. – Тогда я один выпью.

Он запустил руки в тумбочку и погремел там стаканом, слушая, наклонив голову к плечу, как булькает жидкость; он совершал привычную, видно, манипуляцию на ощупь. Вынул стакан – он был налит до половины. Опрокинул в горло. Ничем не закусил.

Его передернуло, и он вздохнул.

– Ключик хороший, – сказал я и взял с доски ключ.

– Не лапай!

– А что?

– Положи, говорю, на место.

– Чудак вы человек! Это ж слон. Если я буду его бить, так ведь возьму же его в руки. Нелогично получается.

– Ну и пусть нелогично!

– Интересная бородка у него, – не отставал я. – Я когда-то слесарничал и немного разбираюсь в замках.

– На заказ делал, – буркнул Войтин.

– А замок к нему где?

– Где, где!.. Что ты привязался к человеку? Играй и помалкивай!

– Извините, – сказал я. – Я не думал, что вы примете это близко к сердцу. Мне совсем не хочется лезть вам в душу и задавать вопросы, которые вам неприятны.

– Ладно, опять извиняться начал! Может, выпьешь вина?

– Нет.

– А ты ничего парень, – сказал Войтин. – Упрямый. Ты мне даже нравиться начинаешь.

Я промолчал.

– Ты не обижайся, – сказал он. – Дело вот в чем… а-а… все равно не поймешь!

– Если вам неприятно, не рассказывайте, – предупредил я.

– Не в этом дело… – Он со всхлипом втянул ноздрями воздух, помолчал и сказал почти спокойно: – Это ключ от дома, которого нет. У меня до войны здесь, в этом городе, квартира была, понимаешь? Я мебель купил, все мелочи продумал и сделал. Замочек вот врезал на заказ, понимаешь? Ужасно приятно было самому этим заниматься. Гнездышко вил. Мы с женой занавески ходили в магазин выбирать, у нее на это дело большой вкус был. А, черт, где же спички?

Гитлеровцы шагают по Риге

Я дал ему прикурить.

– Ну вот… – Он глубоко затянулся. – Ну вот. А двадцать третьего июня я ушел на войну, а она погибла.

– Бомбежка? – осторожно спросил я.

– Она была связной партизанского отряда. Мне потом рассказали. Кто-то выдал ее в сорок четвертом. Ее держали полтора месяца в гестапо. Она ничего не сказала, понимаешь? Понимаешь? Кто бы так смог? Ты бы смог?

– Мой отец был расстрелян в гестапо. Он был разведчиком генштаба, – сказал я.

Это была правда.

– Да? – Он устало потер лоб. – Где?

– В Германии. После войны мы несколько лет ничего не знали о нем.

– Да? – опять сказал он. – Если б я знал, кто ее предал, я бы убил его сам. Этими руками. – Он посмотрел на свои руки. – Сначала поговорил бы с ним, а потом – р-раз! – Он сказал это будничным голосом и трезво, внимательно посмотрел на меня. – Считаешь, пустые слова? А? Я об этом думал много лет по ночам.

«Мне предстоит решить, – подумал я, – способен ли он на убийство вообще…»

– Вы пробовали что-нибудь узнать? – спросил я.

– Пробовал. Писал куда надо.

– Ну и что?

– Ничего! Сами они ни хрена не знают.

Да нет, кое-что мы знали.

В течение 1942–1944 годов в лесу базировался партизанский отряд, связанный с подпольем в городе: отсюда осуществлялось руководство партизанской борьбой в районе. В конце 1944 года отряд был окружен на стоянке эсэсовскими частями и полностью уничтожен (уцелело двое разведчиков: они выполняли особое задание, о котором знал только командир отряда; один из них умер в 1958 году от рака легких, второй – Корнеев Владимир Исаевич – проживал теперь в Ленинграде и работал директором школы). Отряд сменил место стоянки за два дня до трагедии.

Одновременно был нанесен точно рассчитанный удар по подполью: гестапо арестовало 38 человек. Чудом спаслась только Евгения Августовна Станкене, которая несколько месяцев скрывалась в сарае у родственников и поседела, ожидая прихода наших войск. Остальные после пыток были казнены.

В самом конце 1944 года среди захваченной документации местного отделения гестапо были найдены датированные расписки на крупную сумму марками – даже не оккупационными, а имперскими. Деньги были выданы спустя три дня после гибели отряда и арестов в городе человеку под псевдонимом «Кентавр». Был найден также лист из копии донесения начальнику окружного отделения гестапо об «акции по уничтожению отряда и городского подполья». В этом отрывке фигурировал Кентавр, названный «очень талантливым» агентом. Упоминалось также, что он физически крепок, инициативен, в совершенстве знает как русский, так и немецкий язык; единственная негативная черта – любит выпить и в этом состоянии болтлив. Больше по этому делу ничего обнаружить не удалось: немцы сожгли основную документацию. Были предприняты некоторые шаги по опознанию и розыску Кентавра, но безуспешно.

Все эти документы были подняты в наших архивах в связи с событием, имевшим место шесть дней назад, пятого июня: в этот день в 11.20 в горотдел КГБ пришла Евгения Августовна Станкене – после войны она безвыездно жила здесь, в этом приморском городе, работала санитаркой в больнице и теперь вышла на пенсию – и сообщила, что полчаса назад (около одиннадцати) встретила на улице бывшего бойца отряда, которого неоднократно видела в лесу, приходя на связь; он появился там за несколько месяцев до гибели отряда. Все это время считалось, что тогда уцелело трое. Значит, он четвертый. Она остановила его, назвала себя и спросила: «Тарас, узнаешь?» Видно было, что он никак не ожидал этой встречи и растерялся. «Обознались, гражданочка», – сказал он и быстро пошел от нее прочь. «Но я-то видела, что он меня узнал», – писала в своем заявлении Станкене. Через четверть часа было установлено, что Тарас Михайлович Ищенко прописан в этой гостинице. А в 14.10 был обнаружен его труп в проходном дворе, куда не выходит ни одно окно соседних домов, за контейнером для мусора. Вскрытие показало, что Ищенко был убит приблизительно через десять минут после того, как столкнулся на улице с Евгенией Августовной (то есть в одиннадцать с минутами). Корнеев, которому была предъявлена в Ленинграде фотография убитого, опознал бойца отряда, но вспомнить о нем ничего не мог, так как часто уходил на задания и почти не бывал в отряде.