Блу (д) ждение

Глава 1. Каждый день приносит новый слой правды

Он не помнит, когда начал врать. Наверное, ещё в детстве. Матери — что съел суп. Учителям — что сделал домашку. Девчонкам — что любит.

Врать он умеет мастерски. Глаза голубые — врут не моргая. Интонация спокойная, будто говорит чистую правду.

Он врет каждый день. Утром обещает себе: «Сегодня всё по-другому». А вечером — с той же бутылкой.

Правда приходит маленькими дозами. Как яд, который не убивает сразу, но разлагает изнутри. Каждый день приносит новый слой правды.

Сегодняшний слой: он эгоист. Не злой. Не жестокий. Просто ему всегда было важнее, что чувствует он. Женщины плакали — он уходил. Друзья просили помочь — находил отговорки. Дети звонили — не брал трубку.

Вчерашний слой: он трус. Боится темноты, которая внутри. Когда остаётся один, когда нет рюмки, чтобы заткнуть голоса.

Позавчерашний слой: он никого не любил по-настоящему. Дарит комплименты, удивляет, исчезает под утро. А любить — не умеет.

Он смотрит в зеркало. Русые волосы свалялись. Глаза голубые — усталые. Щетина. Лицо ещё красивое, но уже не молодое.

— Ты кто? — спрашивает он отражение.

Отражение молчит. А потом — на миг — ему кажется, что в зеркале не он сегодняшний, а тот, девятнадцатилетний, с коротким ёжиком волос, в грязном бушлате, с автоматом на плече. Перед отправкой. На Кавказ.

— Ты кто? — снова спрашивает он. Но теперь — не себя. Того парня.

Парень в зеркале не отвечает. Только смотрит. И память сама ведёт дальше.

Глава 2. Армия. Первый слом. Война на Кавказе. Ветеран боевых действий

Ему девятнадцать. Впервые один.

Армия. Элитные войска. Девиз: «Выше нас только звезды».

Он стоит в строю. Русые волосы ещё короткие, голубые глаза щурятся от южного солнца. Вокруг такие же пацаны. Кто из деревни, кто из города. Кто хотел служить, кто сбегал от тюрьмы. Все боятся. Никто не показывает.

Ивана определяют в спортроту. Бегает отлично — спасибо школьным кроссам. На кроссах уходит в отрыв так, что инструкторы только свистят вслед.

— Ты бы на олимпиаду, а не в окопы, — скажет ему потом старшина.

Но главное случилось не на плацу. На Рождество.

Они попали в засаду в горах. В первый раз он услышал, как свистят пули не в кино, а над ухом. В первый раз он понял, что смерть — не слово, а запах. Потом — железо, чужая кровь. Он лежал за камнем, вжимался в холодную землю, и думал только одно: «Только не сегодня. Только не здесь».

Вышли. Чудом. С потерями у соседней группы.

После того боя всё изменилось. Люди, с которыми он делил окоп, стали ближе, чем родня. Они перестали быть просто сослуживцами. Стали братьями.

В том бою он запомнил пулемётчика с позывным Татарин. Невысокий, коренастый, с вечно недовольным лицом, но с руками, которые держали пулемёт так, будто тот был частью его тела.

Когда начался обстрел, Татарин перематывал портянки. Сидел на корточках, намотал одну ногу, взялся за вторую. А потом — взрыв, свист, земля под ногами ходуном. И Татарин, не добинтовав, схватил пулемёт, упал на живот и открыл огонь. Стрелял длинными очередями. Но Иван запомнил другое: пулемётчик лежал на животе, а ступни ног были подняты вверх. Чтобы портянки не намокли. В сырой земле, под пулями, он берёг ноги.

Это было так абсурдно, что Иван хотел засмеяться. Не засмеялся — пуля просвистела, едва коснувшись кончиков волос. Но запомнил навсегда.

Потом, уже после боя, Татарин усмехнулся: «Портянки — святое. Если ноги собьёшь — кто воевать будет?» Иван тогда не понял, только кивнул. А потом, через годы, вспоминал этот абсурд как главный урок: даже когда смерть рядом, ты должен помнить о том, что важно. Даже о портянках.

После того Рождества они стали ближе. Не в письмах — в молчании. Серёга, друг из Саратова, который прикрыл Ивана в бою, теперь просто сидел рядом, не говорил ни слова, и этого было достаточно.

— Натворить можно всё что угодно, — сказал он как-то вечером, глядя в огонь. — Главное — как с этого грамотно съехать. На поле боя и в жизни — одно и то же.

Иван запомнил. Не только слова. Голос. Тихий, хрипловатый.

Командир группы — легендарный ветеран. Невысокий, жилистый. Не кричит. Не унижает. Просто говорит.

Перед отправкой собирает всех. Стоит в грязном бушлате, руки в карманах, глаза красные.

— Слушайте сюда. Вы — моя группа. Я вас сюда всех привёз. Отсюда всех увезу. Живыми. Слово даю.

Тогда Иван не придал значения. Мало ли кто что обещает.

Но уже в командировке, в горах, он понял, что командир — настоящий мужик. Человек слова. Он вытаскивал их из таких переделок, что штабные крысы только руками разводили. Увёз и привёз всех. Ни одного не потерял. Иван запомнил это навсегда.

Кавказ. Горы. Днём — жара, пыль, железо. Ночью — холод, звёзды, застывший воздух.

Их выгрузили из вертушек в серой предрассветной мгле. Пахло полынью и нагретой землёй. Иван вцепился в автомат — пальцы затекли. Он учился стрелять словно заново. Потому что иначе — смерть.

В первый раз стрелял на поражение — не попал. Командир не ругал. Сказал: «Лучше цельтесь, чем я учил».

Они возвращаются. Все. В его группе — ни одного погибшего. Но раненые были. Соседние группы потеряли людей.

В ту рождественскую ночь, когда они сидели в горах и ждали рассвета, кто-то затянул песню. Не гимн. Не марш. Про старую, тихую, про дом, про маму. Пела вся группа. Иван не пел — просто слушал. И понял: это и есть братство. Когда молчать и петь можно одинаково.