Знаткий. Дикое Поле. Пробуждение

Надо мной возвышалась долговязая фигура Сашки, сына тысяцкого. Ему было восемь, мне — семь. С точки зрения дворовой иерархии разница в год — это пропасть. Сашка считал себя без пяти минут боевым казаком, хотя саблю ему пока доверяли только деревянную, да и ту он чаще ронял себе на ногу, чем рубил крапиву. За ним, хихикая в кулаки, жались еще трое пацанов из зажиточных куреней.

Я сидел на корточках возле Архиповой землянки, тщательно растирая между пальцами листья полыни горькой (Artemisia absinthium, если вам интересно). В моем времени из нее делали абсент и лечили от глистов. В этом — Архип окуривал ею рожениц от «дурного глаза». Я же пытался понять, можно ли из нее выгнать эфирное масло малой кровью, без перегонного куба, которого в городке, ясное дело, отродясь не водилось.

— Не жую, Александр, а изучаю свойства флоры родного края, — буркнул я, не меняя позы и не глядя на него.

Повисла пауза. Я спиной почувствовал, как зависли шестеренки в Сашкиной голове. Слово «флора» в шестнадцатом веке на Дону звучало как заклинание вызова Сатаны.

— Чаво? — Сашка нахмурился, его лицо приобрело оттенок благородной, незамутненной мыслью тупости. — Ты кого щас обругал, выродок персидский?

Остальные пацаны переглянулись и шагнули ближе. Запахло дракой.

Вам, людям из цивилизованного мира, наверное, кажется диким, что дети могут всерьез покалечить друг друга из-за пустяка. Но мы жили в Диком Поле. Здесь жестокость впитывалась с молоком матери. Если ты не мог дать сдачи, ты становился изгоем. А изгой в казачьем городке — это потенциальный труп в первом же серьезном набеге, потому что спину тебе никто не прикроет.

Мое положение осложнялось тем, что я был «персидским выродком» и «знатким мальцом» с мутной репутацией. Взрослые меня побаивались или уважали, а вот для детей я был идеальной мишенью. Странный, нелюдимый, вечно трущийся возле свихнувшегося костоправа.

— Я сказал, Александр, что лучше бы тебе идти тренировать удар снизу левой рукой, а то вчера, когда ты рубил лозу, у тебя замах был такой широкий, что я бы успел тебе кишки выпустить трижды, пока ты деревяшку опускал, — я поднялся, отряхивая руки от горькой пыли. Голос мой звучал абсолютно спокойно. Слишком спокойно для семилетнего.

Сашка побагровел. Его уязвленное самолюбие требовало немедленной сатисфакции. Он выхватил из-за пояса увесистую палку, обмотанную тряпицей — имитацию клевца — и шагнул ко мне.

— Я те щас дам «выпустить», щенок! Архип твой колдун, и ты колдун! Мой тятька сказывал, вас обоих в Дон кинуть надобно, с камнем на шее! — заорал он, замахиваясь.

Я даже не пошевелился.

Внутри меня не было ни капли животного страха, только холодный, почти академический интерес. Я вспомнил недавние уроки с Архипом. Старик гонял меня до седьмого пота, обучая не хитромудрому фехтованию, как в кино, а грязной, функциональной рубке и рукопашной, где побеждает тот, кто быстрее ломает кости. Но важнее физики было другое — то, что я сам открыл в себе во время осады ногайцами. Дар.

Мы называли это мороком. Но морок — это не просто оптическая иллюзия. Это удар по восприятию. Перехват управления чужими реакциями.

Сашкина палка со свистом рассекла воздух, целясь мне в висок.

Я не стал уклоняться. Я поймал его взгляд.

— Стоять, — тихо, но с металлической вибрацией в голосе, произнес я.

Я вложил в это слово весь свой внутренний вес, всю накопленную энергию, сконцентрировав ее на Сашкином зрительном нерве и вестибулярном аппарате. Это было похоже на то, как если бы вы вдруг сбили настройки автофокуса на камере и одновременно крутанули ее вокруг оси.

Сашка замер. Его глаза остекленели. Палка остановилась в дюйме от моей головы, вяло скользнув по плечу. Он зашатался, словно пьяный, ловя ртом воздух.

Остальные мальчишки оцепенели. Они видели лишь то, как Сашка замахнулся со всей дури, а потом вдруг застыл на месте, побледнев как полотно.

Я шагнул вплотную к нему. Мой рост едва доходил ему до груди, но сейчас я возвышался над ним.

— Слушай меня внимательно, Александр, — зашептал я, и мой шепот казался громче набата. Я усиливал морок, нагоняя на него чувство липкого, иррационального ужаса, заставляя его видеть не маленького мальчика, а нечто темное, клубящееся, готовое сожрать его заживо. — Если ты или кто-то из твоих шавок еще раз назовет мою мать персидской сукой или тронет вещи Архипа, я приду к тебе ночью. Я не буду бить тебя палкой. Я просто посмотрю на тебя. И ты ослепнешь. А потом оглохнешь. Усекаешь, о чем гутарю?

Сашка не ответил. Его нижняя челюсть мелко тряслась, а из расширенных до предела глаз катились крупные слезы. Он не мог вздохнуть, словно невидимая рука сдавила ему горло. Палка с глухим стуком выпала из его ослабевших пальцев. А затем по его грубым холщовым портам расползлось темное, мокрое пятно.

Ватага за его спиной сдулась в мгновение ока. Пацаны попятились, а затем, не сговариваясь, дали деру в сторону камышей, сверкая голыми пятками. Героев среди них не сыскалось.

Я моргнул, обрывая зрительный контакт и втягивая волю обратно, словно втягивают леску на спиннинге.

Сашка шумно втянул воздух, пошатнулся и, не оборачиваясь, бросился бежать, путаясь в собственных мокрых штанах.

Как только он скрылся за ближайшим плетнем, меня накрыло. Мир резко накренился, перед глазами поплыли черные круги, а в виски ударил паровой молот. Я оперся рукой о шершавую стену Архиповой землянки, чувствуя, как из левой ноздри потекло что-то горячее и соленое. Кровь.

Вы ведь думали, что магия — это легко? Взмахнул палочкой, сверкнул глазами, и враги повержены, а ты стоишь красивый в лучах заката. Черта с два. Любое воздействие на чужой разум, любая попытка прогнуть реальность под себя в этом мире жрет колоссальное количество энергии. Моя неокрепшая, семилетняя центральная нервная система только что испытала перегрузку, сравнимую с подключением лампочки к высоковольтной ЛЭП.

Тяжелая, узловатая рука легла мне на затылок.

Я не слышал, как Архип подошел. Старик умел двигаться так тихо, что даже степной ковыль под его сапогами не шуршал.

— Гордыня, Фролка, — проскрипел он над моим ухом. В его голосе не было сочувствия, только холодная сталь. Спокойно оттерев кровь с моего подбородка своим грязным рукавом, он развернул меня к себе. — Гордыня тебя в могилу сведет, паче татарской стрелы.

— Он первый начал, — выплюнул я, тяжело дыша.

— И чаво? — Архип прищурился. — Он — щенок глупый. Завтра отцу пожалится. А тысяцкий придет с казаками спрашивать, отчего это его сынка при виде тебя ссытся да заикается. Ты свою силу на дворовых шавок тратишь. Морок — он для боя. Для татя в ночи. Для того, чтоб из петли вылезти, когда ясырем погонят. А ты… эх.

Старик сплюнул под ноги и указал пальцем мне в грудь.

— Знаткий человек должен быть как тень. Мыслью быстр, а на вид — прост и немощен. Чтоб супостат до последнего вздоха своего не ведал, кто ему кадык вырвал. Усекаешь?

Я молча кивнул. Он был прав на все сто процентов. Я позволил эмоциям — раздражению взрослого мужика в теле ребенка — взять верх. Непростительная ошибка для того уровня выживания, который диктовало Дикое Поле этой эпохи.

— Ступай в землянку. Там у печи туесок с отваром шиповника и сабельника. Выпьешь в два глотка, ляжешь на лавку и будешь лежать, покеда кровь из носа не уймется. А после мы с тобой поговорим о том, где у человека на шее жилы сонные ходят.

Так шло время. Мое детство кардинально отличалось от того, что рисуют в исторических романах о благородных рыцарях. Никакой романтики. Токмо грязь, пот, постоянные тренировки и запах травяных мазей, которыми я пропах настолько, что даже дворовые псы перестали на меня брехать, принимая за ходячий куст полыни.

К десяти годам я вытянулся, раздался в плечах, и материнская восточная кровь взяла свое окончательно: я был черен волосом, смугл, резок в движениях, а взгляд исподлобья отпугивал даже бывалых казаков. Батя, Ермолай, сменил гнев на милость, решив, что раз из меня не вышел обычный землепашец-рыбак, то воин получится отменный.

Отец учил меня тяжелой работе с железом. Я узнал, что саблей не рубят, как топором, а хитро тянут лезвие на себя, делая потяг — так, чтобы искривленный клинок вскрывал плоть, как бритвой, доставая до самых костей. Я учился стрелять из тяжелой пищали, тайком задыхаясь от едкого порохового дыма и отдачи, которая первые разы отбрасывала меня на метр назад.

Но главным моим учителем оставался Архип.

Наша с ним коллаборация, как сказали бы в моем прошлом мире, приносила потрясающие плоды. Я внедрил в его практику жесточайшую асептику и антисептику. Конечно, микроскопов у нас не было, но я убедил старика, что «гнилостные бесы» жутко боятся крепкого хлебного вина, крутого кипятка и чистых рук.

Сначала над нами на майдане посмеивались. Но когда после осенней стычки с крымчаками Архип поставил на ноги троих казаков с тяжелыми колото-резаными ранами живота (выживаемость при которых в шестнадцатом веке стремилась к нулю), смешки стихли. Я, пользуясь знаниями анатомии из прошлой жизни, ввел в практику наложение многоэтажных швов. Архип, обладая феноменальным чутьем знахаря, подобрал идеальный состав из древесной смолы, меда и толченого чеснока, который работал как природный антибиотик. Мы зашивали раны суровыми нитками, вываренными в вине, и народ выживал.

Архип же учил меня совершенно иным наукам.

Он научил меня «читать» степь. Определять по полету птиц, кто идет за горизонтом — большое стадо сайгаков или конный разъезд. Научил находить воду там, где земля трескалась от зноя. Но самое главное — он развивал мой дар.

Постепенно головные боли от применения морока ушли. Я научился не тратить энергию впустую, а концентрировать ее в короткие, точечные удары. Я мог заставить человека на пару секунд потерять ориентацию в пространстве, мог внушить ему чувство безотчетного ужаса или, наоборот, сделать себя невидимым для отвода глаз в сумерках. Это не делало меня всемогущим супергероем. Шальная пуля или удачно пущенная стрела убили бы меня так же верно, как и любого другого. Но в рукопашной схватке это давало те самые доли секунды, которые решали вопрос жизни и смерти.

Однажды, когда мне исполнилось восемь (а на дворе стоял год тысяча пятьсот сорок третий), я сидел на берегу Дона. Вода катила свои тяжелые, свинцовые волны, неся в себе ил и холод далеких северных лесов.

Я посмотрел на свое отражение. На меня смотрел не мальчик, и уж точно не житель двадцать первого века. На меня смотрел молодой, пока еще мелкий хищник (который к слову быстро рос) Дикого Поля. Спутанные черные волосы перехвачены ремешком, на шее болтается волчий клык — подарок Архипа, поверх льняной рубахи накинут потертый зипун, а за широким поясом торчит остро отточенный персидский кинжал матери.

Я вдруг осознал, что старая личность, воспоминания о многоэтажках, асфальте и интернете, перестали быть для меня настоящей жизнью. Они стали похожи на странный, очень подробный сон. Моей реальностью теперь был запах конского пота, кровь на руках и суровый закон степи: убей, или будешь убит.

В Москве, если верить редким слухам от проезжих купцов, молодой князь Иван Васильевич собирается венчатся на царство, приняв титул царя. Государство Московское начинало расправлять плечи, тяжело и неотвратимо надвигаясь на осколки Золотой Орды. А это значило, что скоро заполыхает не только Дикое Поле. Заполыхает все Поволжье.

Я зачерпнул ледяную воду ладонями, умыл лицо и поднялся на ноги.

Где-то далеко на юге, за камышами, прозвучал резкий крик степного орла. Кровь в жилах привычно ускорилась. Детство кончилось окончательно. Пора было собирать свой первый серьезный урожай жизней, потому что оставаться в тени больше не получалось. Настало время Фролу Чёрному заявить о себе.

Глава 3. Дар степного волка

Знаете, в чем главная проблема взросления в шестнадцатом веке? У тебя нет подросткового периода. Вчера ты, может, и пускал кораблики по весенним ручьям, а сегодня тебе всучили настоящий, тяжелый персидский лук (трофей бати) и сказали: «Не добудешь дичи — пойдешь спать голодным».

Мне было десять. Я уже перестал быть просто странным мальцом Архипа, превратившись в угрюмого, длиннорукого подростка с тяжелым, немигающим взглядом исподлобья. Мать звала меня ласково, по-своему, но для городка я стал Фролом Черным. Черным — за смоляные волосы, за смуглую кожу и, как шептались бабы на майдане, за то, что «чернота в глазах плещется, когда осерчает».

Архип гонял меня нещадно. Наша наука вышла далеко за пределы костоправства и кипячения тряпок. Старик взялся за мою тактическую подготовку, и методы его были, мягко говоря, нетрадиционными для донских казаков того времени.

Казаки привыкли биться лихо: гиканье, свист, лава всадников, сверкание сабель. Это красиво, это работает против татар, когда нужно смять слабого врага. Но Архип учил меня другому. Он учил меня искусству пластунов — хотя самого этого слова на Дону еще не знали (оно появится позже, на Кубани). Он называл это «ходить по-лисьи».

— Казак в поле должен быть как ковыль, — наставлял Архип, сидя на корточках в высокой степной траве. Солнце немилосердно палило, а я лежал рядом на брюхе, пытаясь дышать так, чтобы не колыхнулась ни одна травинка. — Ветер дунул — ковыль пригнулся. Ветер стих — ковыль встал. Но никто ковыль не видит, пока носом в него не уткнется.

Мы уходили в степь на несколько дней. Без огня, без припасов, только с ножами и луками. Вы, городские жители будущего, если бы оказались в балке, кишащей гнусом, под палящим солнцем без капли воды, взвыли бы через час. Я же, к десяти годам, научился высасывать влагу из корневищ дикого катрана и спать, зарывшись в теплый песок, как ящерица.

Я внедрил в наши тренировки то, что помнил из прошлой жизни: элементы спецназовской маскировки, перекаты, бесшумный шаг с перекатом с пятки на носок. Сначала Архип смеялся над моими странными телодвижениями, но когда я, измазавшись грязью и золой, однажды подобрался к нему на расстояние вытянутой руки так, что он даже ухом не повел, — смешки прекратились.

— Ну, Черный бес, — прокряхтел тогда старик, когда я внезапно вырос из земли у него за спиной, приставив деревяшку к его почкам. — Впрямь как тать болотный ходишь. Зело борзо. Токмо не забывай: ноги ногами, а сила твоя — в глазах.

Мой дар. Морок. С практикой он перестал вырубать меня кровотечениями из носа. Теперь это была холодная, контролируемая энергия. Я понял, что морок работает лучше всего не как прямое гипнотическое внушение (это требует слишком больших затрат), а как отвод глаз.

Представьте, что вы идете по улице и краем глаза замечаете мусорный бак. Вы на него не смотрите, ваш мозг его фиксирует и тут же выкидывает за ненадобностью. Я научился делать так, чтобы чужой мозг воспринимал меня как этот самый мусорный бак. Как пустое место. Тень. Часть пейзажа.

Это работало безотказно на людях, если они не ждали нападения. Но с животными было сложнее.

Это случилось в начале осени 1545 года. Мы с Архипом зашли далеко за Черный буерак, выслеживая одичавшую лошадь. Мясо в городке было нужно.

Мы разделились. Я крался по дну сухого лога, сливаясь с серо-бурой землей. Ветер дул мне в лицо, скрадывая запах.

И тут я почувствовал его.

Сначала это был не звук. Это был укол прямо в мозжечок. Ощущение тяжелого, голодного, первобытного внимания, направленного прямо в затылок. Моя «эмпатия» — та самая способность чуять чужую жизнь, которая спасла городок в четыре года, — взвыла пожарной сиреной.

Я медленно, не делая резких движений, опустился на одно колено и обернулся.

В десяти шагах от меня, на склоне лога, стоял волк. Но это был не обычный переярок. Это был матерый степной зверь. Крупный, жесткошерстный, с грязно-желтыми подпалинами и старыми шрамами на морде. Он не скалился. Он просто смотрел на меня умными, пронзительно-желтыми глазами, вычисляя, стоит ли со мной связываться.

Степные волки редко нападают на человека днем, если не бешеные и не сбиты в большую стаю. Но этот, видимо, был слишком стар, или изгнан из стаи и отчаянно голоден.

Я медленно потянулся к поясу, где висел тяжелый персидский кинжал матери. Лук за спиной был бесполезен — на такой дистанции я не успел бы наложить стрелу.

Зверь уловил мое движение. Мышцы под его шкурой перекатились, он чуть припал на передние лапы.

«Только не бежать», — пронеслось в голове. Побежишь — включишь инстинкт преследования.

Я мог бы попытаться кинуть в него морок. Отвод глаз. Но животные воспринимают мир иначе. Они живут запахами, вибрациями, инстинктами. Человеческий гипноз на них работает криво.

И тогда я сделал то, чего не стал бы делать ни один нормальный человек шестнадцатого века. Я не стал отводить глаза. Я решил ударить мороком прямо в его восприятие. Но не пытаясь исчезнуть, а попытавшись… наладить связь. Эмпатию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.