Гнилая репка

Вновь летели слёзы зимы мимо стройных камней, исчезая в смолистых сугробах, слышался бег колёс по зеркалам дорог, стрекотание стекла, проносился свет прямыми линиями за каждый угол, тени водили хороводы вокруг безразличных людей. В сырой земле появился росток – Дочь, но радость была мимолётной. Стремительно к Отцу и Матери пришло осознание, что желания проще реальности. За лицемерной доброжелательностью и гордостью скрывались бесконечные ссоры и упрёки, нежелание признавать ошибки. Отец знал лишь вкус белого сахара, а Дочери – горечь желчи, восклицая: "Все через это прошли! Ты ещё не знаешь, что раньше было! Ты ещё не знаешь, через что мне пришлось пройти" Любой раз, когда Дочь совершала какой-либо случайный поступок, например, могла уронить тарелку от секундная неловкости, в её сторону летели острые слова, отдающиеся бесконечным эхом ядовитого баса. При этом Отец не говорил слов любви, не поощрял заслуги Дочери, или, быть может, он не замечал ничего кроме недостатков. Мать же жила по настроению, столь переменчивому, что каждая случайность порождала непредсказуемую реакцию, какая-нибудь мелочь могла взорвать её, как мину. Вчера Мать была эмоционально вспыльчивой, сегодня – бессердечно упрямой, а когда-то завтра – по-доброму солидарна, но за всем эти всё же было видно её сродство с Отцом, поэтому их совместная жизнь была несовместимо созвучна. Так и жила Дочь, она, не имея возможности ничего ответить: сначала это была норма для неё, ведь не было ничего другого, затем она не знала, что ответить, за её юностью скрывалась катастрофическая неопытность, которая постоянно вводила её в замешательство, а после она уже боялась. Боялась настолько, что не могла пролить слезинки, настолько, что каждая её косточка танцевала безумную чечётку, пульс отдавался глухим звоном, как бы подпевая слепому дуэту её родителей. Такая жизнь отложила свой отпечаток в душе зелёной девочки, словно землёй иссыпали её израненное сердце, посадив туда споры гнили. Долго в ней росла ни ненависть, ни ярость, ни печаль, а неведомая химера, постоянно практически проламывавшая стены своей тюрьмы, но страх был сильнее.

Однажды Дочь решила сшить себе игрушку – хлопкового друга. С придельной осторожностью накладывала каждый шовчик, не жалела сил. Исколола свои пальцы, но не остановилась. Сделала глазки, набила воздушным пухом. Получилась кукла, неровная, неказистая, с разными глазами – пуговичками, но в этом имелось особое очарование. Вдруг послышался грузный шаг, Дочери в нос ударил запах прелых яблок. Вошёл Отец, завидев, что его Дочь играется с куклой, сказал надменным и неровным голосом: "Хватит бездельничать! Твоя Мать ещё не приехала, иди и приготовь мне чего-нибудь поесть! Или нет… Приготовь лучше репу, у нас её слишком много!" Дочь покорно повиновалась Отцу. Она схватила несколько больших штук, не глядя, одна из репок была с немного побитым боком. Приглядевшись, Дочь заметила средоточие гнили с несчастным ароматом, исходящим оттуда. Молча, с омерзением в зрачках Дочь вырезала гниль так, что репка лишилась большей части своего свежего земляного плода. Внезапно один укол на пальце резко вспыхнул болью, будто палец был повторно уколот, и репка полетела вниз с присущим ей грохотом. Отец, подходя к Дочери, грозно произнёс: "Что ты роняешь всё?! Руки дырявые?!" В этот раз неожиданно для Дочери в её коже и мышцах расцвела синяя кровь. Закончив готовку, вернулась Дочь свою комнату, начала тихо наполняться слезами. Взяв в руку свою куклу, которую ещё недавно любила, с холодом вонзила в неё живот иглу.

Повзрослев, Дочь решила покинуть родителей, словно созревшее яблоко покатилась подальше от родного дерева. Наступила разлука, которая прошла на удивление спокойно, но от этого не менее волнительной. Жизнь юной девы стала легче без прежних оков, ярче без теней, окружавших её, однако раны слишком глубоки и черны. Каждый раз, когда она видела знакомые с детства образы, по её спине пробегал ледяной пот, пульс бил по ушам, руки немели, в её дрожащих глазах читалось отчаянное "Нет!". Дочь всегда ожидала всего самого ужасного от людей, но окружающие оказывались другими, что сильно радовало её, что давало надежду на лучшее. Шли годы, испытывала Дочь и счастье, и разочарование, словно озеро со взвесью ила, стремящегося к бездне, душа её стала чище горного кварца, воцарилась любовь, вырезавшая очаг зловонного треска, переполнявшего её сердце.

Вновь летели слёзы зимы мимо стройных камней, исчезая в смолистых сугробах, слышался бег колёс по зеркалам дорог, стрекотание стекла, проносился свет прямыми линиями за каждый угол, тени водили хороводы вокруг безразличных людей. В сырой земле появился росток – Внучка, но радость была мимолётной. Стремительно к Дочери пришло осознание, что желания проще реальности, но она не опустила рук, начала воспитывать сначала себя, что поначалу казалось недостижимым, но это дало свои плоды. Дочь, подобно переполненной теплом солнечного света сахарной свёкле, начала дарить Внучке сладкий сок, Дочь давала столько любви и тепла своему чаду, сколько могла, во всём стремилась быть примером, делилась всем. Чего хотела Дочь от своих родителей, то и пыталась воплотить уже в своём ребёнке.

Одним ярким влажным осенним днём Дочь и Внучка гуляли по аллее среди золотых и медных деревьев, проходили мимо зачахнувшей травы и ароматных грибов, наслаждаясь пейзажами, разговаривая обо всяком. Вдруг навстречу идут мать, которая была готовы взорваться в любой момент, и ребёнок, капризно настаивавшем на чём-то своём. Рука матери замахнулась – лицо Дочери дрогнуло, по спине пробежали мурашки, она сразу, аккуратно обняв, повела Внучку в другую сторону, пытаясь, не показать этого случая и своих эмоций. Однако Внучка всё заметила, сочувствуя своей маме, решила её развеселить. Придя домой, Внучка решила сделать Дочери подарок – шерстяного друга. С придельной осторожностью накладывала каждый шовчик, не жалела сил. Исколола свои пальцы, но не остановилась. Сделала глазки, набила воздушным пухом. Получилась кукла, неровная, неказистая, с разными глазами – пуговичками, но в этом имелось особое очарование. Пришла Дочь после рабочего дня обессиленная, уставшим голосом вымолвила: "Внучка, доченька моя, я очень устала, приготовь поесть. У нас много репы, приготовь её". Внучка, решив подарить куклу после того, как мама отдохнёт, с радостью пошла готовить. Она схватила несколько больших штук, не глядя, одна из репок была с немного побитым боком. Приглядевшись, Внучка заметила средоточие гнили с несчастным ароматом, исходящим оттуда. Она осторожно вырезала очаг гниения, лишь немного срезав свежий земляной плод. Внезапно один укол на пальце резко вспыхнул болью, будто палец был повторно уколот, и репка полетела вниз с присущим ей грохотом. Подходя к Внучке, Дочь грозно, переходя на крик, произнесла: "Что ты роняешь всё?! Руки дырявые?!" От неожиданности из глаз Внучки хлынули слёзы, она поспешила в свою комнату. Осознав всю нелепость этого события, Дочь последовала за Внучкой, раскаиваясь просила прощения: "Извини меня… Я не со зла, просто… я устала…, – одной рукой приобняв, другой взяв за руку Внучку, заметила уколы на пальцах и с волнением спросила. – Что случилось? Почему у тебя так исколоты пальцы?" Внучка, к тому времени перестав плакать, ответила: "Мама, ты так много работаешь… ещё ты недавно была грустной на прогулке… вот я и решила сделать тебе подарок". Подошла к шкафу и достала шерстяного друга: "Вот! ". В этот момент Дочь испытала самые доброе и тёплое счастье, оттого и горестнее было понимание пустяковости недавнего происшествия. Поцеловав Внучку в лоб, Дочка с ласкового произнесла:" Спасибо… Я тебя очень люблю".

Пришло письмо, а нем извинений кружева, слов любви и покаяния не счесть, а в конце извещение, что Отец увядает на глазах от непонятной болезни и что нужен доктор. После уговоров ребёнка, который по-детски наивно желал увидеть своих бабушку и дедушку, Дочь решила дать им единственный шанс. К удаче Отца и Матери у Дочери имелся друг, тот был врачом, хоть ещё не очень опытным, но имевшим все необходимые задатки.

Послышался стук в дверь. Мать приоткрыла её, мнительным взглядом быстро осмотрев, кто находится за дверью – там стояли Дочь, неожиданно повзрослевшая в глазах Матери, Внучка, о которой Мать лишь слышала, и незнакомый человек, они дружно вошли. Как только Дочь преступила порог, она почувствовала запах и звук её детства, которое её будто не беспокоило. С едва заметными нотками свинца и печали Дочь поприветствовала Мать:

– Здравствуйте. Вот мы и приехали… Вы ведь хотели увидеть Внучку…

– Почему так долго!? – сердито начала говорить Мать, почти сразу сорвавшись на милую улыбку, так и продолжая, – Да, я с Отцом давно хотели увидеть Внучку… А кого же ты ещё привела?

– Это Константин Иванович, мы с ним дружим… он доктор… – ответила Дочь.

Все прошли в гостиную, но Мать с гостями недолго общалась. Голоса Матери и Дочери будто сливались в секунду, создавая раздражающее замешательство.

– Что с дедушкой произошло? – спросила Внучка.

– Совсем плохо, – произнесла Мать с огорчением, – Идём к нему…

Врач, осмотрев и выслушав больного, сложил такую картину: ноги полные воды, как переспевшие виноградины, которые вот-вот разорвутся, и словно не его; руки колются крапивой изнутри; кожа – бледный лимон, чья кожура иссохла и потрескалась; язык полнокровен и гладок; желудок болезненный, будто проткнут иголкой; сердце быстро, но очень слабо гнало раскалённую кровь; в глазах его тысячи призраков мух… Врач обомлел, таких случаев не было в его практике, ему нужен совет.

– Кого привила ты? … Что это за бездарь? … – послышался тяжёлый хрип.

Позвали тогда Второго Врача, который был энергичен и своеволен в своих суждениях, от чего тот, как высокомерная кошка с осторожной собакой, грызся с первым врачом. Не смотря на разногласия, дискуссия врачебная была спокойной и точной, благодаря чему начало приходить понимание, но вариант болезни столь ужасен, что нужно было подтверждение третьего доктора.

Третий Врач был сер и не заметен, словно мышь, которую не увидишь в толпе других людей, однако за этим видом скрывалось гигантской массы знание. Доктора совещались с присущим им добрым холодом, но Отец видел на их циничных лицах лишь нечеловеческие гримасы звериных усмешек, не понимая мира доктора.

С быстро прошедшей печалью в душе, сказал Третий Врач столь ужасно спокойно:

– Perniciosa!…

Глаза Отца в то же мгновение потеряли всякую надежду. Глаза Матери вдруг остеклились, как если бы она увидела в зеркале смерть собственного отражения, не желая при этом перевести свой взгляд на собственное тело, которое может так же умереть. Глаза Внучки были по-детски радостно полны непонимания от услышанных новых слов, но немного проникнувшись неизвестными чувствами своей бабушки, на её глазах проступили слёзы сочувствия. В глазах Дочери промелькнуло почти позабытое, оттого и яростное существо. Из тишины комнаты послышался дрожащий голос Дочери:

– Наконец?!

Вновь летели слёзы зимы мимо стройных камней, исчезая в смолистых сугробах, слышался бег колёс по зеркалам дорог, стрекотание стекла, проносился свет прямыми линиями за каждый угол, тени водили хороводы вокруг безразличных людей. Упал последний листок. В сырой земле появился росток…