Остаток

Пролог

Сеул, Южная Корея

Октябрь 2001 года

Когда начался дождь, бабушка уже час как сидела лицом к восточной стене и не отвечала на вопросы. Сону было восемь, и он знал: в такие дни лучше не дышать громко. Бабушка готовилась. Воздух в их крошечной квартире в районе Ынпхён-гу пах мятой и жжёной бумагой, а на кухонном столе, придавленный банкой с кимчи, лежал лист ханчи — исписанный, исчерканный, с оттиском красной печати.

Мать ушла на ночную смену в круглосуточный магазин. Сону слышал, как она сказала соседке: «Опять будет свой кут проводить. Сына спрятать негде». Но спрятать было негде. Квартира была однокомнатная, и единственная дверь вела в туалет, где пахло плесенью и где Сону запрещалось сидеть дольше трёх минут.

Бабушка поднялась с пола без помощи рук — так, как не поднимаются старухи с больными коленями. На ней был белый ханбок, который она доставала только дважды в год, а поверх — синий чогори с вышитыми журавлями. Журавли были рваные, нитки торчали. Сону думал, что журавли умирают.

— Иди сюда, — сказала она.

Голос у неё был не её. Он шёл не из горла, а откуда-то из груди, плоский, без интонации, как если бы говорил чревовещатель в передаче, которую Сону однажды видел в доме друга. Он подошёл. Бабушка взяла его за плечи, и он почувствовал, что пальцы у неё ледяные. Не холодные, а именно ледяные — как пакет с замороженным минтаем из морозилки.

— Сегодня ты будешь сидеть и смотреть. Ты не будешь закрывать глаза. Ты не будешь плакать. Ты не будешь мочиться. Если захочешь в туалет — забудь об этом. Если захочешь заплакать — проглоти слёзы. Если закроешь глаза — оно войдёт в тебя, а не в меня.

Сону не понял, кто такое «оно», но по тону бабушки понял: это то, чего боится даже она. А бабушка не боялась ничего. Ходила в дом к покойникам — мыла их. Относила еду на перекрёсток, выставляла рис в трёх мисках и трижды хлопала. Однажды на рынке схватила за руку женщину, которая хотела угостить Сону сладким рисовым пирожком, и сказала: «Твой сын не голоден. Твой сын мёртв уже три дня». Женщина заплакала и убежала, а бабушка увела его домой и всю дорогу молчала.

Теперь она расставляла свечи.

Их было двенадцать. Они образовали круг на полу, и Сону посадили в центр. Бабушка зажгла их не спичкой и не зажигалкой — она просто провела пальцем над каждым фитилём, и тот загорался сам. Сону знал, что так не бывает. Но в этот момент он думал только о том, что его нога затекла и он хочет пить.

Бабушка начала петь.

Это был не тот напев, который он слышал от неё раньше, когда она раскладывала на полу рис и сушёную рыбу для предков. Этот шёл горлом — низкий, булькающий, будто она захлёбывалась и говорила одновременно. Слова были корейские, но древние — Сону разбирал только отдельные слоги: чон — «дух», саль — «плоть», мун — «дверь». Она раскачивалась взад-вперёд, и тени от свечей метались по стенам, как пойманные птицы.

Свечи мигнули все разом.

Не по очереди — одновременно, будто кто-то дунул на них изнутри пламени. Бабушка остановилась. Руки её были подняты, с кончиков пальцев стекали капли — вода, пот, что-то ещё. Она обернулась к нему, и Сону увидел, что зрачки у неё исчезли. Вместо них — молочно-белая муть, как у дохлой рыбы, которую выбросило на берег Хангана.

— Оно здесь, — сказала бабушка своим голосом. Своим. Обычным. — Сону-я, не шевелись.

И тогда он услышал.

Что-то дышало в углу комнаты, где стоял телевизор. Телевизор был выключен, но на экране дрожало отражение свечей — двенадцать точек, которые складывались не в круг, а в неправильный овал. И в этом овале двигалось что-то, чего в комнате не было. Тёмное. Высокое. С головой, наклонённой влево.

Сону зажмурился.

Бабушка закричала. Не на него — на то, что стояло в углу. Она выкрикивала слова, которые Сону никогда не слышал, и размахивала ножом — тем самым, которым резала свинину на суп, но теперь лезвие светилось, как уголёк. Она полоснула воздух перед собой, и на стене появилась трещина. Не на обоях — в самом воздухе, как будто мир был стеклянным, и бабушка ударила по нему.

Запахло горелым мясом.

То, что стояло в углу, не двинулось. Оно только наклонило голову ещё сильнее — так сильно, что угол наклона был неправильным, невозможным. Под таким углом ломается шея. Под таким углом голова не держится на плечах.

Бабушка вонзила нож себе в ладонь.

Кровь была чёрной. Она брызнула на пол, на край его рубашки, на одну из свечей — та зашипела и погасла. Бабушка сжала кулак, выжимая кровь, и ударила ладонью по полу. Оттиск остался на линолеуме — алая, почти светящаяся печать.

— Закрываю! — крикнула она по-корейски. — Именем Сансина закрываю эту дверь!

Что-то зашипело. Не в углу — у Сону в голове. Он схватился за уши, но звук шёл изнутри. Шипение перешло в слова. Одно слово, повторяемое снова и снова на языке, которого он не знал. Но он понимал его. Понимал каждое слово.

«Ты мой. Ты всегда был мой. Ты — дверь, которую она не заперла».

Бабушка повернулась к нему. Глаза её снова были чёрными — нормальными, человеческими, но из уголка левого глаза текла кровь, густая, как суп из красной фасоли.

— Прости, — сказала она.

А потом упала лицом вперёд. Прямо в круг свечей. Волосы вспыхнули с тихим, деловитым треском. Сону закричал. Звук вырвался из него, как рвота, — громкий, неконтролируемый, детский. Он кричал и кричал, глядя на горящие волосы бабушки, и чувствовал, как что-то холодное проводит пальцем по его затылку.

«Ты дверь».

Соседи выломали дверь через семь минут. К тому времени Сону перестал кричать. Он сидел в круге свечей — бабушка лежала ничком, огонь на её голове уже потух, оставив чёрную, спекшуюся корку. Сону смотрел на людей, ворвавшихся в комнату, и не понимал, кто они. Не потому, что не знал их. Он знал. Он видел их сто раз — тётю с третьего этажа, дядю Кима, который всегда давал ему конфеты.

Но когда он смотрел на них теперь, он не видел лиц.

Вместо лиц были размытые пятна. Контуры носов. Провалы глаз. Рты, которые открывались и закрывались, произнося его имя, но имени не было. Ничего не было.

Бабушка умерла в машине скорой помощи. В свидетельстве написали: инсульт. Но Сону знал: она умерла не от инсульта. Она умерла, потому что закрыла дверь не до конца.

На похоронах, стоя перед гробом, он смотрел на её лицо — единственное лицо, которое он всё ещё видел. Оно было чётким. Ярким. Каждая морщина, каждая складка.

А потом он моргнул — и лицо бабушки изменилось. Губы растянулись в улыбку, которая не могла быть на мёртвом лице. Голова наклонилась влево.

«Ты дверь. Я подожду».

Сону закрыл глаза. Он стоял так очень долго, пока тётя не дёрнула его за рукав.

Когда он открыл глаза, лицо бабушки снова было мёртвым. Обычным. Неподвижным.

Но Сону больше не верил своим глазам.

Глава 1. Вода

Сеул, округ Мапхо-гу

Наши дни. Октябрь. 03:47

Ли Сону не любил ночные смены, но выбирал их сознательно. Ночью в морг не заходили родственники. Не задавали вопросов. Не нужно было смотреть в их размытые пятна вместо лиц и гадать по голосу, плачут они или злятся. Ночью здесь были только мёртвые. А мёртвым всё равно, видишь ты их лица или нет.

Он работал один. Стажёр Ким отпросился — у его дочери была температура. Сону отпустил без возражений. Присутствие стажёра утомляло: тот слишком старался понравиться, слишком громко дышал, слишком часто спрашивал: «Сонбэ, вы правда не видите моего лица? Даже сейчас? Вот прямо сейчас не видите?» Сону отвечал ровно: «Я вижу твои родинки. У тебя их четыре на левой щеке. Они складываются в ромб. Этого достаточно». Стажёр замолкал на полчаса, а потом начинал заново.

Сейчас стажёра не было. Были только люминесцентные лампы, гудящие с частотой, от которой зудели коренные зубы, и тело на секционном столе.

Девушка. Доставлена два часа назад из реки Ханган. Нашёл патрульный катер в районе моста Мапхо. Течение прибило к опоре. Личность не установлена. Одежда — джинсы, белая блузка, одна туфля. Вторая, вероятно, на дне. Возраст на вид — около двадцати пяти.

Сону застегнул халат, надел перчатки и подошёл к телу. Он всегда начинал с внешнего осмотра — привычка, въевшаяся ещё в ординатуре. Не доверять документам. Не доверять чужим заключениям. Только своим пальцам и своим глазам, даже если глаза не различают черт.

Кожа девушки была белой — неестественно белой, как у манекена в витрине универмага «Лотте». На запястьях — следы. Не верёвок. Не наручников. Пальцев. Кто-то держал её за руки. Очень сильно. До синяков, которые уже начали желтеть по краям — значит, от трёх до пяти дней назад. Сону поднёс руку девушки ближе к свету и заметил то, что заставило его задержать дыхание.

Синяки были только с внешней стороны запястий. С внутренней — ничего. Это означало, что её держали не человеческие руки. Человеческая ладонь оставляет след и на тыльной, и на внутренней стороне — большой палец заходит внутрь запястья. Здесь же — только пятна снаружи, как будто её сжимали пальцами, которые гнулись только в одну сторону.

Сону отложил наблюдение в мысленную папку и перешёл к лицу.

Черты были корейские. Молодые. Кожа гладкая, без морщин. Губы слегка приоткрыты, как будто она собиралась что-то сказать и передумала. Глаза закрыты. Ресницы слиплись от речной воды. На левой скуле — маленькая родинка. Сону отметил её автоматически: родинки и шрамы были его единственной системой распознавания, единственным способом отличать людей друг от друга. Он знал: если он увидит эту девушку снова через двадцать лет, он узнает её по этой родинке. Только по ней.

Он взял скальпель.

И остановился.

Что-то было не так. Он не понял сразу, что именно. Какое-то изменение в периферийном зрении. Он повернул голову, но в комнате никого не было. Дверь закрыта. Окно в процедурную зашторено. Лампы всё так же гудели.

Сону перевёл взгляд на лицо девушки — и замер.

Родинка была на правой скуле.

Он убрал руки от стола и сделал шаг назад. Этого не могло быть. Он видел её на левой. Он специально её отметил, запомнил, зафиксировал. Левая скула. Теперь родинка была на правой.

Сону снял перчатки. Медленно. Пальцы не дрожали — он давно отучил их дрожать, ещё в первую неделю работы, когда понял, что стажёры и санитары замечают дрожь и делают выводы. Он положил перчатки на край стола, выдохнул и снова посмотрел на девушку.

Родинка была на левой скуле.

Она вернулась.

Сону сжал зубы. Не спал двое суток — вот и всё объяснение. Позавчера двойное вскрытие: пожилой мужчина с инфарктом, молодая женщина с передозировкой. Вчера — документация, встреча с детективом Каном, опознание. Сегодня — эта утопленница. Двое суток без нормального сна. Глаза устали. Мозг дорисовывает то, чего нет. Обычное дело.

Он заставил себя снова надеть перчатки и взял скальпель.

И тут девушка открыла глаза.

Скальпель выпал. Зазвенел по кафельному полу, и этот звон показался Сону самым громким звуком в его жизни.

Девушка смотрела на него. Глаза были мутными, речными, но смотрели. Зрачки — чёрные точки в серой радужке — были направлены прямо на него. Губы шевельнулись.

— Привет, дверь.

Голос шёл не из горла. Сону знал, как звучит голос из горла — он препарировал гортани, он знал их устройство. Этот шёл откуда-то глубже. Из грудной клетки. Из живота. Как будто воздух проходил через лёгкие, полные воды.

Он не закричал. Кричать было бесполезно — он знал это с восьми лет. Вместо этого он медленно наклонился, поднял скальпель и посмотрел на девушку тем взглядом, которым смотрел на всё, что его пугало: прямым, холодным, оценивающим.

— Ты мертва, — сказал он.

— Нет, — ответила девушка. — Ты мертвее меня. Ты мёртв уже двадцать два года. Просто ещё не лёг.

Губы растянулись в улыбке. Голова слегка дёрнулась — влево. Под углом, который Сону помнил. Под тем самым углом.

Он отступил к двери, не сводя глаз с тела. Нащупал ручку. Та не поддалась. Он нажал сильнее. Заперто. Но дверь не запиралась изнутри — в процедурной не было замка. Санитарный пропускной пункт, двойные двери, никаких запоров.

Дверь не открывалась, потому что что-то держало её с другой стороны. Или потому что пространство за дверью перестало существовать.

— Ты хочешь знать, как я умерла? — спросила девушка. Она села. Тело двигалось неловко, рывками, как марионетка, которую дёргает неумелый кукловод. Мышцы, уже начавшие деревенеть, сопротивлялись. Сону слышал хруст сухожилий. — Я не тонула, дверь. Я даже не была в воде, когда остановилось сердце. Я умерла от страха. Знаешь, как это выглядит изнутри? Как будто кто-то кладёт ладонь тебе на мозг и сжимает. Медленно. Очень медленно. Пока ты не забудешь, как дышать.

Сону перестал дёргать ручку. Он повернулся к девушке и посмотрел на неё. Прозопагнозия не работала на мёртвых. Он всегда мог видеть лица тел на секционном столе — возможно, потому, что они не были людьми в полном смысле. Они были объектами. Объекты имели формы.

Но сейчас он видел не лицо.

Он видел маску.

Маска улыбалась.

— Ты не существуешь, — сказал Сону. Голос прозвучал ровно, и он был благодарен себе за это. — Ты — галлюцинация. Недосып. Стресс.

— Конечно, — согласилась девушка и спустила ноги со стола. Босые ступни коснулись пола с влажным шлепком. — Хочешь проверить? Разбуди меня.

Сону посмотрел на скальпель в своей руке. Лезвие отражало свет ламп — яркую белую полосу, которая дрожала, потому что дрожала рука. Теперь он это заметил. Рука дрожала. Он сжал её сильнее и перевёл взгляд на девушку. Она стояла перед ним в двух шагах. С её волос капала вода. Речная вода, мутная, с запахом тины и бензина. Капли падали на кафельный пол и растекались.

Сону вскинул скальпель.

— Не подходи.

— Или что? — спросила девушка с искренним любопытством. — Убьёшь меня? — она рассмеялась, и смех этот тоже шёл из живота. — Я уже мертва. Ты не можешь убить мёртвое. Ты можешь только присоединиться.

Она сделала шаг. Ещё один. Она была уже в полуметре. Запах реки стал невыносимым — гниль, рыба, что-то сладкое, как разлагающиеся цветы. Сону чувствовал, как желудок сжимается, горло перехватывает, но он не отступал. Отступать было нельзя. Он знал это с восьми лет. Не закрывай глаза. Не отступай. Не дыши громко.

Девушка подняла руку. Мокрые пальцы коснулись его щеки. Они были ледяными.

— Ты не галлюцинация, — сказал Сону.

— Нет.

— Ты — то, что убило мою бабушку.

Девушка склонила голову набок. Под тем самым углом. Шея хрустнула.

— Я ничего не убиваю, дверь. Я только вхожу. Твоя бабушка убила себя сама. Она думала, что сможет закрыть тебя. Но тебя нельзя закрыть. Тебя можно только занять.

Она провела пальцем по его скуле. Кожа онемела.

— Я ждал двадцать два года. Внутри твоей слепоты. Ты не видел лиц — и я заполнял пустоту. По чуть-чуть. Каждый день. Каждую ночь. Ты думал, это твои сны? Твои мысли? — она улыбнулась шире. — Это был я. И теперь я готов.

Сону ударил скальпелем.

Лезвие вошло в грудь девушки — туда, где должно было быть сердце. Но сердца не было. Он знал это, потому что не почувствовал сопротивления. Ни кости, ни плоти. Только пустоту, холодную и влажную. Скальпель застрял в пустоте, и он не мог его вытащить. Девушка посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из её груди, и снова рассмеялась.

— Хорошая попытка.

Она схватила его за запястья. Те самые пальцы, которые гнулись только в одну сторону. Теперь он чувствовал их — не просто холод, а жжение, как от сухого льда. Синяки на её запястьях светились — слабым, желтоватым светом, как гнилушки в лесу.

А потом всё исчезло.

Сону моргнул — и обнаружил, что стоит у секционного стола. Скальпель лежит на кафеле у его ног. Девушка неподвижна на столе. Глаза закрыты. Родинка на левой скуле. Или на правой? Он не помнил. Он уже не помнил, на какой она была с самого начала.

Дверь открылась. Вошёл стажёр Ким с двумя стаканчиками кофе из автомата.

— Сонбэ, вы всю ночь здесь? Я подумал, вам нужно взбодриться. Взял «американо», как вы любите. Двойной шот.

Он поставил кофе на край стола и посмотрел на Сону. Потом на тело. Потом снова на Сону.

— Сонбэ? С вами всё в порядке? Вы бледный.

Сону не ответил. Он смотрел на лицо девушки. Родинка была на левой скуле. Теперь он был уверен.

— Ким, — сказал он, не узнавая своего голоса. — Посмотри на её правую скулу.

— Что?

— Посмотри.

Стажёр наклонился над телом, прищурился.

— Ничего нет. Чистая кожа. А что?

— Ничего.

Сону взял скальпель с пола и положил его в лоток для инструментов. Пальцы не дрожали, но он чувствовал, что внутри всё заледенело — тем самым холодом из детства. Из квартиры в Ынпхён-гу. Из круга свечей.

Он приступил к вскрытию.

Лёгкие были чистыми. Ни грамма воды. Эта девушка не тонула. Она умерла от остановки сердца, вызванной неустановленной причиной. Или установленной. Или той самой, о которой нельзя писать в заключении.

Сону заполнил протокол до шести утра. В графе «предположительная причина смерти» написал: «Остановка сердца. Этиология неизвестна». А потом дописал от руки, мелко, почти неразборчиво: «Пациентка утверждает, что умерла от страха. Вскрытие подтверждает отсутствие воды в лёгких. Рекомендации отсутствуют».

Он знал, что детектив Кан будет в ярости. Он знал, что эту строчку придётся вычеркнуть. Но он оставил её. Потому что нужно было где-то оставить правду.

В семь утра он вышел из морга через служебный вход. Дождь кончился. Над Сеулом вставало солнце — бледное, размытое смогом, но живое. Сону поднял воротник куртки и пошёл к метро. Он не оглядывался.

Но проходя мимо тёмного стекла станции Ису, он увидел отражение. Своё лицо — единственное лицо, которое он не мог узнать, потому что никогда его не видел по-настоящему. И рядом с ним, чуть позади, стояла фигура. Высокая. Тёмная. С головой, наклонённой влево под углом в восемьдесят семь градусов.

Сону не остановился. Он прошёл мимо, считая шаги. На сорок седьмом шаге он всё-таки обернулся.

В отражении никого не было. Только он сам. И моргающий свет люминесцентных ламп. И два стаканчика кофе, которые он забыл на секционном столе.

К тому времени, как он вернулся в морг, стаканчики были пусты.

На следующее утро детектив Кан Минджун из отдела по расследованию убийств округа Мапхо-гу получил заключение о смерти неизвестной девушки, обнаруженной в реке Ханган. В графе «особые отметки» было написано: «Родинка на левой скуле. При повторном осмотре — на правой. При третьем осмотре отсутствует».

Детектив Кан позвонил в морг. Трубку взял стажёр Ким.

— Дай мне Ли Сону.

— Сонбэ ушёл домой. Сказал, что плохо себя чувствует.

— Передай ему, что я перезвоню. И пусть перестанет писать в протоколах свою художественную прозу.

— Хорошо, детектив.

Стажёр Ким повесил трубку и посмотрел на своё отражение в хромированной дверце шкафа с инструментами. Ему показалось, что его лицо на мгновение изменилось. Он моргнул — всё было в порядке. Он пожал плечами и пошёл за новой порцией кофе.

Глава 2. Отражение

Сеул, район Мапхо-гу

Квартира Ли Сону. 08:42

Квартира располагалась на седьмом этаже панельной многоэтажки, построенной в конце восьмидесятых. Дом был из тех, что пережили Олимпиаду, кризис, смену тысячелетий и бесчисленные косметические ремонты, так и не изменив своей бетонной сути. Лифт здесь скрипел, в подъезде пахло кимчи и сыростью, а на лестничной клетке перед дверью Сону лежал коврик с выцветшей надписью «Welcome», который он не менял семь лет.

Он вошёл, не разуваясь. Это было нарушением всех правил корейского быта, которые мать вбивала в него с детства, но сейчас ему было всё равно. Он прошёл по коридору в ванную, включил свет и остановился перед зеркалом.

Из зеркала на него смотрел мужчина тридцати лет. Уставший. С тёмными кругами под глазами. С трёхдневной щетиной, которую он забыл сбрить перед сменой. Черты лица были правильными, даже приятными — так говорила мать. Сону не мог этого оценить. Он видел своё лицо каждое утро и каждый вечер, но всякий раз это было чужое лицо, которое он узнавал только по контексту: вот зеркало, вот ванная, вот я. Значит, это я.

Он умылся ледяной водой. Растёр кожу до покраснения. Убедился, что отражение повторяет его движения. Поднес ладонь к стеклу — отражение поднесло ладонь. Никакой задержки. Никакого наклона головы. Никакой улыбки.

Сону выдохнул.

Потом он прошёл на кухню, достал из холодильника банку пива «Хайт» и открыл её. Пиво было холодным. Это было хорошо. Он сделал глоток, и алкоголь обжёг горло, возвращая его в реальность, в мир, где мёртвые не садятся на секционных столах, а синяки на запястьях утопленниц не светятся.

Он достал телефон и набрал номер. Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — голос детектива Кана звучал раздражённо и сонно. — Сону, ты в курсе, что я только лёг?

— Извини, хён. — Сону редко называл его «хён», только когда действительно нуждался в разговоре. — Ты получил моё заключение?

— Получил, — Кан помолчал. Сону слышал, как он закуривает — характерный щелчок зажигалки, вдох. — Ты там написал какую-то чушь про родинку. И про страх. Что это было?

— Ничего. Устал. Перепишу.

— Сону.

— Что?

— Ты никогда не переписываешь заключения. Ты у нас главный перфекционист морга. Что случилось?

Сону сделал ещё глоток. Пиво уже не казалось холодным. Оно казалось безвкусным.

— Ничего. Правда. Паранойя.

Кан хмыкнул.

— Ладно. Держи меня в курсе. И поспи. Выглядишь дерьмово.

— Ты меня не видишь.

— Зато слышу. У тебя голос как у покойника.

Сону нажал отбой и положил телефон на стол. Кан был прав. Ему нужно поспать. Он допил пиво, бросил банку в мусорное ведро — та звякнула о пустые жестянки — и пошёл в спальню.

Шторы были задёрнуты. В комнате царил полумрак, который он любил. Единственный источник света — красные цифры электронных часов на тумбочке: 08:51. Сону лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Он открыл глаза в квартире своего детства.

Октябрь 2001 года. Запах мяты и жжёной бумаги. Свечи на полу. Двенадцать штук. Одиннадцать горят, одна погасла — та, на которую попала чёрная кровь. Бабушка лежит ничком в круге, волосы ещё дымятся. И рядом с ним, совсем близко, стоит фигура. Высокая. Тёмная. С головой, наклонённой влево.

— Ты не спишь, — говорит фигура. Голос звучит внутри головы. — Это не сон. Ты знаешь это. Ты всегда знал.

Сону пытается ответить, но рот не открывается. Тело не слушается. Он может только смотреть.

Фигура наклоняется ниже. Теперь он видит её лицо. Вернее, место, где должно быть лицо. Чернильный провал, в котором что-то движется. Медленно. Как черви в земле.

— Я не закончил тогда, — говорит оно. — Твоя бабка помешала. Сильная была женщина. Отдала жизнь, чтобы оттолкнуть меня на двадцать два года. Но она не могла оттолкнуть меня навсегда. Потому что ты — дверь. Дверь нельзя запереть. Дверь можно только открыть или закрыть. И ты открыт. Ты был открыт с самого начала.

— Я не дверь, — хочет сказать Сону, но губы не двигаются. Вместо этого он чувствует, как что-то холодное заползает в его грудную клетку. Не через рот. Не через нос. Через поры кожи. Медленно, как вода просачивается в подвал сквозь трещины в бетоне.

— Ты — дверь, — повторяет оно почти ласково. — Ты — щель. Ты — трещина в мире. Через тебя я войду. Через тебя я останусь. Через тебя я наконец-то выйду из этой реки.

— Какой реки?

Но оно не отвечает. Вместо этого мир вокруг Сону начинает меняться. Стены квартиры растворяются, как сахар в горячей воде. Вместо них — тьма. Не пустая, а плотная, влажная, живая тьма. Пахнет илом и разлагающимися цветами. Где-то далеко — плеск воды. И голоса. Много голосов. Все шепчут одно и то же.

Ты дверь. Ты дверь. Ты дверь.

Сону закричал.

И проснулся.

За окном был день. Часы показывали 14:17. Он проспал больше пяти часов. Одежда промокла от пота. Простыня была влажной насквозь. Сердце колотилось так, что он чувствовал пульс в висках. И в правой руке что-то было.

Он разжал ладонь.

На ней лежала женская туфля. Мокрая. С налипшими речными водорослями. Та самая, которой не хватало на теле утопленницы.

Сону смотрел на туфлю, и его разум, привыкший к классификациям и систематизации, пытался найти объяснение. Он мог принести её из морга. Мог взять в полусне. Мог… Нет. Он не прикасался к вещам погибшей. Они были упакованы в отдельный пакет, опечатаны и отправлены в хранилище ещё до того, как тело попало на его стол. Он не мог взять эту туфлю. Она не могла оказаться в его руке.