Очки, в которых не мешает солнце

Вы когда-нибудь испытывали дискомфорт от собственного взгляда? Когда в следующий раз наденете темные очки, попробуйте повертеть головой и найти нужный угол, чтобы увидеть в линзе отражение глаза. Так как вы ищете, высматриваете, то отраженный глаз будет широко распахнут, словно от испуга. Блестящий, будто смазанный маслом белок, черная дыра зрачка и розовый влажный уголок у носа. Я даже скажу вам как эта беззащитная мякоть называется – слезное мясцо. Вы видите свое мясцо. Оно всегда было у вас перед глазами, просто вы не обращали внимания, а теперь не сможете не обращать.

Я знаю, о чем говорю, потому что всегда выхожу на улицу в темных очках. Мне выбирать не приходится – при ярком дневном свете я начинаю рыдать кислотой. Ей богу, резь такая, что я всякий раз боюсь, что разъест глаза.

Из-за темных стекол я будто всегда не один, а с каким-то крайне навязчивым собеседником, который находится так близко, что я вижу только его глаз. Оба моих глаза рассматривают отражение одного из них. Иногда я слишком увлекаюсь и тогда мир за пределами очков начинает бросаться мне под ноги.

В жаркие летние деньки доходит до психоза. Тут уж ищи не ищи угол – от глаза не спрячешься. Видно все до мельчайшего червячка-капиллярчика, мясцо влажно сверкает, на коже у носа подсвечивается каждая пора— и все так близко и четко, что глаз и не узнается сразу. Не признается, как часть своего знакомого безопасного тела. В такие моменты на помощь приходит мир за пределами стекол – я начинаю всматриваться в каждую его деталь, и глаз постепенно пропадает из внимания.

В день, когда я ослеп, я напитался этими деталями настолько, что теперь мне должно хватить на всю оставшуюся, погруженную в темноту жизнь.

В тот день в городе стояло убийственное пекло и среди этого пекла стоял в пробке переполненный автобус. И, наверное, аккурат посреди этой раскаленной машины, где уже не осталось воздуха, а только жаркое дыхание соседа, спиной к окну стоял я. Почти надо мной, зацепившись за резиновую петлю, висела девушка, приблизительно моя ровесница. Ее рост позволял ей удобно положить голову на согнутую в локте руку. Всю дорогу она ехала с закрытыми глазами, казалось, что спит, но при любом резком толчке то начинающегося, то вновь угасающего движения, она хмурилась, не открывая глаз, и переминалась на широкой расставленных для устойчивости ногах. Я успел рассмотреть ее полностью, даже заметил розоватый шрам у левого виска и вновь принялся блуждать взглядом по салону. И тут я увидел ее.

Рядом с кондуктором сидело маленькое хрупкое женское тело. В длинной цветастой рубашке и ярко салатовых леггинсах. Тело побалтывало в воздухе худыми ножками и время от времени вертело головой – то полностью отворачиваясь от меня к окну, то замирая в профиль. Волосы, ядовито-рыжие, заплетены в две тугие короткие косички, белые маленькие кулачки смирно лежат на бедрах. Когда яркая голова полностью отворачивалась – я не сомневался, что это девчонка лет двенадцати, но в профиль открывалась часть лица и шея. И тогда я уже не мог понять: то ли это была школьница со старым лицом, то ли старушка в одежде школьницы.

Я давно смирился, что можно сразу не понять пол прохожего, но такая штука с возрастом со мной впервые. Я шарил по незнакомке взглядом, словно обыскивал преступницу: меня смущала ее поза (так сидят дети, готовые вот-вот сорваться с места), прическа и веселящиеся ножки. Старушки вообще болтают ногами? Но когда пассажирка поворачивала голову, вся эта детскость становилась жутким маскарадом. Под яркими волосами – густо напудренное морщинистое лицо, уголки обмазанного темной помадой рта опущены и тянут за собой дряблые щеки. Очевидно же, что старуха! Очевидно, что сумасшедшая.

Автобус снова тряхнуло – я посмотрел на девушку, она сделала все по сценарию: потопталась, нахмурилась, но на этот раз открыла глаза и строго посмотрела на меня. Я тут же перевел взгляд, это раньше мне казалось, что в темных очках можно пялиться сколько угодно, пометался по салону и угодил в обращенные на меня глаза девочки-старушки. На пару секунд я завис, разглядывая слезящуюся сероватую муть. Пока смотрел в глазах защипало (со мной всегда так, когда смотрю в чьи-то «нездоровые» глаза), я пару раз крепко зажмурился, опустил голову и уставился на свои кроссовки. Притворился, что погружен в себя и дела мне ни до кого нет.

Итак, кроссовки. Мои новенькие беленькие «найки». Один шнурок развязался и лежит по направлению к левой ножке девушки, к ее красным аккуратным ноготкам. Красивые пальчики. Хочу смотреть на них и думать о них, но не могу избавиться от брезгливого ощущения подхваченной заразы. Будто глаза этой сумасшедшей бабки источают какой-то новый вирус.

Я уверен, что она до сих пор пялится, обмазывает меня своим липким мутным взглядом, как соплями. Медленно двигаюсь вдоль поручня, чтобы оказаться за висящей надо мной девушкой – ее рост и закрытые глаза это позволяют.

Закрывшись от старухи, я осторожно выглядываю из-за своего укрытия – теперь ее маленькое тело полностью обращено ко мне. Она держится рукой за поручень, над недовольным сморщенным ртом неподвижные глаза. Как две дырки, наполненные серой слизью. «Неужели и я таким буду», – думал я в тот момент, – «одновременно беспомощным и жутким». Скольжу вдоль поручня обратно. Чтобы отвлечься, достаю из рюкзака Берджесса. На тонкой газетной бумаге остаются темные следы от пальцев – руки вспотели. Буквы пляшут, мне тревожно, мне мерещится озноб и тошнота, и, хотя я вижу только острые салатовые коленки старухи, я уверен – она все еще смотрит в мою сторону. Пытаюсь сосредоточиться на чтении, но единственное слово, которое я осознаю в тексте – nasilie, ведь я уже готов совершить его, если эта чертова загадка не прекратит пялиться.

Проехав совсем немного, мы снова остановились. Зашипели дверцы – остановка. И тут моя «спасительная» девушка, потоптавшись на своих длинных ногах, все так же держась за поручень, уходит от меня и садится на освободившееся место. Я поднимаю книгу выше, на уровень лица – теперь она защищает меня. Для поддержания легенды о беззаботном чтении, я даже переворачиваю страницу и в тот же момент ныряю взглядом под книгу. На месте худых коленок старухи теперь болтаются две пухлые детские ножки. Опуская ширму-книгу – рядом с кондуктором действительно сидит девочка лет пяти. На секунду мы сталкивайся взглядом, девочка тут же отворачивается и начинает тереть глаза. В ее мире – я старик. Шарю взглядом по салону, как совсем недавно по телу жуткой пассажирки – ее нигде нет. Вышла.

Выдыхаю, прислоняюсь затылком к оконному стеклу, закрываю книгу, закрываю глаза. Как мало порой нужно, чтобы почувствовать себя победителем в жизни – всего лишь выиграть в поединке с кем-то, кто об этом поединке не знает. Автобус тряхнуло, и мы двинулись дальше – из люка потянуло свежим воздухом. Я улыбнулся, представив, что старуха смотрит нам вслед и пытается догнать на своих зеленых ножках.

Когда убаюканный мерным гулом и навалившимся облегчением, я открыл глаза, мир снова ограничился отражением правого глаза. Вот он большой и блестящий, окружённый слипшимися от пота ресницами. Я всматриваюсь в свой собственный глаз (оба моих глаза смотрят) и меня это успокаивает. Вот я моргнул. Вроде я моргнул. Или нет?

Из тёмной зеркальной поверхности на меня смотрел глаз. Такой же большой и блестящий как мой… но не мой. Он подёрнут мутной пеленой, он моргает тогда, когда не моргаю я. Я повертел головой, чтобы отражение стало четче и, закрыв левый глаз, уставился, не моргая, в глаз-пришелец. Пересохшее глазное яблоко щипало и покалывало, но я продолжал мериться силами с чужим глазом, пока тот снова не моргнул. Я зажмурился и начал тереть глаза под очками, крепко давя на белки, пока не заплясали цветные круги. Тер и тер, пока не стало влажно от выступивших слез. Когда круги рассеялись, я скосил взгляд к отражению – чужой мутный глаз без ресниц, моргнул. Старухин глаз.

Я сунул пальцы под очки и начал тереть с такой силой, будто мог выдавить эти глюки. Из-под пальцев все текло и текло, постепенно эта влага становилась густой и липкой. Глаза из-за нее я открыл с трудом, вокруг – еле различимые пятна. Поднял руку к лицу, уверенный, что увижу кровь, но увидел лишь размытые очертания кисти, крови нет, но пальцы склеиваются, будто выпачканные слизью. Я вцепился в поручень, нечаянно накрыл чью-то прохладную маленькую ручку, которая тут же вырвалась из-под моей липкой руки. Женский голос взвизгнул, выругался. Автобус тряхнуло, зашипели открывающиеся дверцы.

«Будете выходить?» – мне не дали ответить, вынесли волной нетерпеливого движения. Я вытянул вперед руку, чтобы не упасть, коснулся чьей-то влажной кожи.

«Аккуратнее!»

Из-за темных стекол и так размытый мир был совсем неразличим. Я сорвал очки и смог вовремя сделать широкий шаг вниз на тротуар. Пахнуло жаром, резануло светом и в этой неясной белизне четче проступили тени. Тени толкались, возникали из-за спины, шли навстречу, нетерпеливо вздыхали прямо над ухом, снова толкались.

Липкая хрень все текла и текла из глаз вперемешку со слезами. Я двигался крошечными шажками, как заведенная игрушка, и тут в ноги мне что-то бросилось, с силой ударило под колени. Я попытался открыть глаза и резь тут же усилилась: по ощущениям слезное мясцо уже хорошенько прожарилось, а белок почти расплавился. В тот момент меня добила мысль, что эта бесконечная слизь и есть мой расплавленный белок. Но самое страшное понимание еще ожидало меня.

– Дедушка, куда же вы идете! Вам плохо? – чей-то голос справа. Это не ко мне. Я наклоняюсь, чтобы ощупать препятствие – урна у остановки. Держась за ее край одной рукой, пытаюсь обойти. Ноги гудят то ли от неловкого удара, то ли от навалившейся вдруг усталости.

– Вы видите хоть что-то? – а это уже будто бы ко мне… Подтверждая эту жуткую догадку, руки, скорее всего принадлежащие голосу, обхватывают мой локоть и ведут за него куда-то, управляя моим беспомощным телом. Ведут по темноте.

И в этой темноте я слышу, что для старика у меня слишком необычные кроссовки.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.