Пляска несвятого Витта

Посреди ночи Филипп проснулся от негромкого стука и сразу понял: то, к чему он так долго готовился, и чего так сильно боялся, вот-вот случится. В освещенной полнолунием комнате, наполовину закрашенной вытянутыми тенями, было невероятно тихо. Стук сотрясал эту тишину.

Старик несколько раз зажмурил глаза, прогоняя жалкие остатки некрепкого в последнее время сна, повернулся на бок и стал вглядываться в свое отражение. Там такой же старик, лежащий на боку, испуганно смотрел на него. Снова раздался стук. Филипп опустил глаза и увидел, как его рука с той стороны зеркала мерно стучит по стеклу.

«Забирай все, что не мне носить!», – зашептал укутанный по подбородок старик. Постепенно слова набирали громкость и дошли до хриплого крика, уже наполовину лишенные смысла. Филипп продолжал выкрикивать их, наблюдая, как кулак в отражении продолжает стучать по стеклу, в то время как его собственные руки дрожат, вцепившись в одеяло.

Будто почувствовав это, человек в отражении замер, лег так же как Филипп и уставился на него. Через пару секунд они одновременно заморгали и плотнее закутались в одеяло. Оставалось дожидаться рассвета.

Когда тени в комнате начали выцветать, Филипп положил кулак под свое уставшее испуганное сердце, задержал взгляд на вздувшейся на лбу вене и, сам того не ожидая, заснул.

Утро втиснулось в черную лакированную раму зеркала, в глубине которого теперь была залитая мартовским солнцем комната. Филипп открыл глаза, лежа на спине, избавив себя от ужаса утреннего неузнавания. Случалось, он просыпался по утрам, лежа на левом боку, и всякий раз мутный через развеивающийся сон незнакомец казался забравшимся в дом безумцем. Через минуту в гулкий стук встревоженного сердца вкрадчиво проникало тиканье напольных часов, напоминая старику, что единственный безумец в доме – он сам.

Мужчина поднялся с постели и направился в ванную. Рука, прежде чем опуститься на круглую дверную ручку, несколько раз выгнулась вокруг запястья, будто помахав кому-то и, наконец, смогла открыть дверь. Филипп почистил зубы, стараясь не заглядывать в зеркало. От недосыпа шумело в голове и неприятно ныло тяжелое тело. Сплевывая пасту, он чуть не ударился головой о навесную стеклянную полку.

«Посмотрим кто кого», – старик торопливо сбросил халат, встал под душ и включил горячую воду. Упругие хлесткие капли будто наказывали подвластное болезни тело и помогали прогонять дурные мысли. Филипп промыл от шампуня длинные седые волосы и протер запотевшее овальное зеркало. Теперь он мог взглянуть на себя распаренного и красного с лопнувшим сосудом в левом глазу и допустить в голову мысли о ночном происшествии. Если его отец видел то же самое, мучительно двигаясь к выздоровлению, и смог дожить до восьмидесяти в здравом уме, то эти ночи напротив зеркала отведут болезнь и от него. Глядя на отражение, мутнеющее в прилипающем к стеклу паре, Филипп сощурил черные отцовские глаза и проводил мысли о своем старике смесью еще тлеющей любви и разгорающейся ненависти за оставленное им наследство.

Все началось, когда Филя был еще ребенком. Впервые он увидел пляску отца во время семейного обеда. Испуганный, он наблюдал, как разлитый по клеенчатой скатерти горячий чай спешит под изящные, сведенные непонятной судорогой кисти папы. Когда отец внезапно подскочил на месте и, будто разрываемый в разные стороны веревками, раскинул в стороны напряженные руки, мальчик закричал. Его поспешно увели из комнаты и каждый следующий приступ ограничивался скупым объяснением мамы, что папе снова стало нехорошо.

Старик вышел из ванной, зябко кутаясь в длинный махровый халат, и направился на кухню, затравленно глянув в темный зев приоткрытой гостиной.

В этой комнате, закрытой от центральной шумной улицы тяжелыми синими шторами, каждый день расцветала еще одна грань отцовского наследства. Вся вдохновляющая необходимость каждодневных репетиций, возложение цветов на крышку после триумфальных концертов и самое страшное открытие второй половины жизни Филиппа были связаны со старым немецким роялем, стоявшим посреди гостиной. В день, когда болезнь перестала таиться, левая рука пианиста замерла на грозном шаге второго Рахманинского концерта и так и осталась в темном басу, пока он не погас. В тот вечер опустили занавес. В тот вечер Филиппу показалось, что его спрятали в ящик и закрыли крышку.

Подвижную эластичную кисть будто заменили окостеневшей рукой мертвеца и спустя секунды оцепенения все сменилось истеричными плясками ожившей конечности, которая извлекала из инструмента все новые потоки дисгармонии.

После этого дня Филипп больше не играл Рахманинова. Он вообще ничего не играл.

Вселившийся в кисть дьявол довольно быстро захватил тело, а потом ухватился за разум. Все чаще пианист просыпался среди ночи и больше не мог заснуть. Многочасовая предрассветная маята превращалась в дневную. Раздражение и постоянная усталость застилали любое занятие, за которое он брался. Тогда страх перед инструментом, который больше не был послушен ему, настоящему Филиппу, превратился в страх перед самим собой. Почти каждая репетиция заканчивалась аккомпанементом к мучительной пляске Святого Витта. Отец подарил ему музыкальность и забрал ее хореей.

Когда по причине плохого самочувствия был отменен четвертый за сезон концерт, Филиппу вспомнилась бабушка – мать отца. После этого воспоминания над кроватью старика и появилось большое прямоугольное зеркало в черной раме.

Выпив на завтрак чашку крепкого кофе, старик, немного подумав, достал из шкафчика виски и отправился в гостиную. Прижал почти полной бутылкой растрепанную кипу нот и сел на банкетку. Вспомнил ночь. Его тут же захватило странное чувство – будто вкус непонятной, но довольно значимой победы. Старик бросил на клавиши свободную певучую кисть, сразу захватив нужный аккорд. Замершая по его желанию рука вновь ожила, но только, чтобы дотянуться до виски. Филипп сделал один осторожный глоток. Затем запрокинул бутылку смелее. Ощущение победы усилилось – будто какая-то часть сознания высвободилась и теперь празднует. Филипп тоже решил отпраздновать. Он вновь опустил руку на инструмент и с удовольствием ощутил её живую пульсацию, будто заведенный мотор. Недолго думая, он дошел до «проклятого места», и когда матовый темный бас рассыпался стремительным пассажем, почувствовал на щеках слезы.

Подойдя к вступлению оркестра, Филипп заставил себя остановиться. В зеркальном корпусе рояля отражение рук – они не хотят отпускать клавиши, но Филипп уверен – на сегодня репетиция закончена. Он подошел к «проклятому месту проклятого концерта» и пока не собирался рисковать. Пока… пока гость из зеркала не заберет его болезнь полностью. Старик поднялся над замолкшим инструментом, закрыл клавиши и взял с крышки бутылку. Не обязательно ждать ночи, чтобы продолжить лечение.

Оказавшись в полутемной от задернутых штор спальне, Филипп сел на не убранную с утра постель. Позади него в зеркале отражалась часть его ссутуленной спины под теплым серым халатом и взволнованное отрывистое дыхание. Нужно заснуть. После тяжелой, почти бессонной ночи и выпитого с утра, сделать это будет несложно. Чтобы помочь себе наверняка, Филипп сделал несколько маленьких поспешных глотков, пытаясь прогнать нарастающий страх. Только сейчас при дневном свете он вдруг понял, что ночное происшествие было правдой. Не могло не быть – иначе отец бы «танцевал» всю жизнь. Филиппа пробрал смех и тут же старик сдавленно фыркнул и откашлялся. Плечо так резко увело вверх, что он начал захлебываться, не успев опустить бутылку. По лицу, шее, груди лился виски, а тело трясло так, будто он лил на себя кислоту. Голова запрокинулась, как от удара, и так и осталась откинутой назад – второй раз за день Филипп заплакал. По-стариковски беспомощно и горько. Приступ прекратился так же внезапно, как и всегда. Так же внезапно, как всегда начинался. Старик с остервенением стащил с себя намокший халат, пахнущий спиртом, и швырнул его на пол. Откинувшись на подушку, он лежал так пару минут, отвернутый от зеркала. Затем поднялся, распахнул шторы, чуть не оборвав их, и снова вернулся в постель, ложась уже на другой бок.

Засыпать напротив зеркала было страшно. Всякий раз Филиппу казалось, будто он лежал напротив открытого окна, из которого на него кто-то смотрел. Ему чудилась идущая от зеркала прохлада, как сквозняк из другого мира. Пожилой пианист, не выходивший на сцену без маленького кусочка фортепианной струны, которую он, будучи ребенком, подобрал в музыкальной школе, теперь нарушал самую главную заповедь суеверного человека – отражал свой сон.

Заливающее спальню солнце не мешало сознанию проваливаться в тяжелую зыбучую дремоту. Филипп ощутил ставшую непривычной расслабленность тела, и через какое-то время первые образы будущих сновидений пронзили темноту под опущенными, еще влажными веками.

Перед ним из темноты показался сад, небольшая скамейка под яблоней и корзина, полная плодов возле нее – все это оставила бабушка, которая только что зашла в дом и закрыла дверь на ключ. Филипп увидел себя, играющего в саду. Сознание, еще не определившись, воспоминание это или уже сон, продолжало погружаться в тот прохладный день в самом конце августа, когда после обеда Филю отправили дышать тревожным предосенним воздухом, под на набегающие с севера тучи. Закрытый на замок дом отгородился от него, пряча в дальней спальне спящего отца, которому утром снова стало нехорошо.

Бледный, полустертый образ тех событий постепенно становился полноцветным и полнозвучным. Увиденное заставляло дыхание спящего старика учащаться. Во сне начинался дождь. Порыв ветра с размаху бросил первые тяжелые капли, и погруженное в сон тело невольно вздрогнуло. Мир, воссозданный быстрым сновидением, ограничился для Филиппа единственной потребностью – уберечься от холодного ливня. Он боялся его, потому что знал, из-за него он побежит к дому, столкнется с запертой дверью, а затем окажется у окна и то, что он увидит…

Он лежал почти прижатый к зеркалу. И поначалу не мог понять, что видит. Убрал с мутных после сна глаз спутанные волосы и встретился с собой взглядом – на этот раз он узнал себя сразу. Седой, лохматый и затравленный. Отражение не шевелилось, точнее шевелилось так же, как и сам Филипп – поднимало с тяжелым вздохом грудь, сжимало край одеяла в длинных пальцах.

Внезапно он вспомнил все, что не успел увидеть во сне.

Как прятался от ливня, как стучал в запертую дверь, но его не пускали в дом. Как услышал мамин крик и побежал к окну. Вспомнил, что увидел в мутноватой от задернутой тюли спальне родителей еще одного папу у огромного зеркала, которое держала бабушка. В постели тоже лежал папа, невозможно было понять спит он или нет, но бабушка кричала так громко, что он не мог не проснуться:

«Забирай все, что не ему носить!», и чем чаще и громче она повторяла это, тем дальше второй папа отходил от зеркала. Мать стояла на коленях, держа в руках открытый черный мешок, и когда двойник стал забираться в него, резко поднялась, сомкнув ткань над его макушкой. Испуганным бледным пятном перед мальчиком вспыхнуло лицо бабушки, и комната тут же скрылась за шторой. Через несколько секунд раздался звон стекла, а спустя пару минут мама вышла из дома и отправилась куда-то сквозь серую стену дождя, согнутая под большим мешком на плечах.

Старик тяжело вздохнул и перевернулся на спину, убрал одеяло с груди – от выпитого на голодный желудок тошнило, а под этой тошнотой загнанно бухало сердце. Филипп медленно повернул голову и снова встретился со своим отражением. Старик в зеркале продолжал лежать вплотную к стеклу и кутаться по подбородок в одеяло. Он улыбался.

У Филиппа перехватило дыхание. Нужные слова, как не вовремя застрявшее в ножнах оружие, слишком поздно оказались наготове – страх давил решимость.

«Забирай все… что не тебе… не мне носить! Забирай все, что не мне носить! Забирай все…»

Слова путались в тяжелой голове, но страх начал перемешиваться с азартом: Филипп заметил исчезнувшую улыбку двойника, его вмиг напрягшиеся на шее жилы, когда его голову резко отбросило назад. Старик в зеркале откинул одеяло, и его подвижные запястья неестественно выгнулись, а руки замерли на уровне груди. Так же было и с Филиппом, когда болезнь впервые вмешалась в концерт и сорвала его. Первый раз только для него – публика-дура ничего не заметила. Следующий раз был прозрачен для всех – замершая кисть остановила все полотно и выверенные свободные жесты дирижера так и не смогли снять это заклятие.

«Забирай все, что не мне носить!», продолжал твердить Филипп, наблюдая, как среди спутанных седых волос мелькают оскаленные зубы двойника. Он почти слышал их скрежет.

Спустя неделю после кошмарного сна наяву Филипп так и не провел ни одной репетиции. За тяжелыми шторами в гостиной вставало солнце, тлел угасающий месяц, но комната продолжала молчать. Иногда ее будили нерешительные шаги, твердости которых не хватало, чтобы дойти до рояля. И, в конце концов, старик прикрыл тяжелые двухстворчатые двери своей репетиционной комнаты, полагая, что так будет лучше.

Тем временем, болезнь действительно отступала. Опасаясь возвращения своей муки, Филипп первое время двигался преувеличенно плавно. Он просыпался по утрам, медленно поднимался, потягиваясь, и со смесью тревоги и радости, оборачивался к зеркалу. Избегая любых резких движений, которые могли бы напомнить ему о хорее, старик осторожно перемещался по дню, слушал свои старые записи, пил послеобеденный кофе на разогретом солнцем балконе, и иногда, уже спокойно добравшись до ночи, открывал, лежа в постели, ноты. Его рука поверх одеяла время от времени оживала в воображаемом проигрывании и в зеркале отражалось это плавное радостное движение. Так несколько раз, Филипп подступал к «проклятому месту», и когда, наконец, смог пройти его мысленно, еще больше уверился, что Тот из зеркала начал забирать болезнь.

Потянулись тревожные, с рванными снами, ночи, а за ними еще более тревожные пробуждения. Филипп боялся засыпать напротив зеркала и боялся просыпаться. Всякий раз ему казалось, что вот-вот и отраженный снова сделает что-то, чего не делал Филипп.

Он одновременно боялся и ждал этого – дневная тревога была еще сильнее и губительнее – каждую секунду он ждал возвращения болезни.

Постепенно он начал возвращаться к инструменту. Всякий раз Филипп отвоевывал у страха новый такт и когда вживую прошел «проклятое место», в тот же вечер позвонил в филармонию и договорился о репетиции. Ему вроде бы были рады, но кажется, уже начали забывать – на заднем плане кто-то играл второй Рахманиновский концерт.

Но старик не отчаивался. Всю эту ежедневную обнадеживающую суету, пульсирующую через кончики будто помолодевших пальцев, отравляла только одна мысли – ритуал еще не закончился.

Большой черный мешок, в который предстояло выманить отражение, Филипп спрятал под кроватью. Ложась спать, он всякий раз опускал руку вниз и, сжимая в ослабевающим с каждым его глубоким вдохом кулаке грубую ткань, засыпал.

Человек в зеркале делал то же самое.

Однажды ночью Филипп долго не мог уснуть, все думал, а если он вдруг умрет во сне, произойдет ли это с его отражением. Его бабушка говорила, что самая высшая благодать, умереть стариком в своей постели. Но о том, что будет, если смерть отразится в зеркале, ничего не сказала.

То ли в подступающем сне, то ли в ускользающем воспоминании старик увидел брошенный в заросший овраг мешок. Живой, беспокойный мешок.

Кто-то дергался в нем, пытался выбраться.

Он вновь увидел себя мальчишкой возле этого оврага. Вспомнил страх и отчаянную озлобленную решимость, когда спускался в тенистое дно, отбиваясь от крапивы. Вспомнил, как замахнулся толстой сучковатой палкой и ударил по мешку. А в нем было пусто. В замершем, осевшем на влажную землю, по-прежнему крепко завязанном мешке, было пусто, а в воздух поднялось облачко серебристой пыли. Тогда он даже решился развязать мешок и узнать, что весь он изнутри выпачкан этой пылью.

Только мальчиком он мог бояться и действовать одновременно, старику оставалось только бояться.

Филипп резко открыл глаза, неуютно завертелся в постели, стараясь прогнать воспоминания. Опустил руку, чтобы нащупать под кроватью мешок, но рука коснулась пустого пыльного пола. На долю секунды ему показалось, что рука эта снова жесткая и непослушная.

Испуганно заскулило сердце, старик откинулся на спину и тяжело мелко задышал. Окаменевшая грудная клетка не давала сделать полный вдох. Филипп повернул голову к зеркалу, чтобы убедиться, что конец придет одновременно, к ним обоим. Но в зеркале никого не было. Только смятая, пустая постель, отброшенное в ноги одеяло.

Старик вздрогнул – в соседней комнате приглушенно и неубедительно раздался первый аккорд Рахманиновского концерта. Второй был громче, резче, будто камень, упавший на нужные звуки.

«Забирай все…», «Отче наш иже еси на небиси, забирай…» – мысли путались. Нужно было войти в гостиную и закончить ритуал, но Филипп знал, что не сможет этого сделать. Мальчика, который махал палкой в тенистом овраге больше нет. К нему пришла старость, а к старости смерть. Он сидел в постели прямой и неподвижный, оцепеневший. Его сознание свело судорогой.

Тот в гостиной все продолжал играть, до безобразия растягивая темп. Даже в таком состоянии это раздражало Филиппа, но он понимал – так его приглашают одуматься, так его приглашают к встрече. Так у него хотят отнять последнее, на что он может надеяться – его высшую благодать.

Мысленно Филипп ждал своего «проклятого места». Его рука ожила на одеяле и начала преследовать звуки выверенным изящным движением. На последней ноте перед вступлением оркестра в кисти что-то больно стрельнуло, и она замерла. Так же, как и сердце старика, дошедшего до своего проклятого места.

В зеркале, отражавшем пустую комнату, ничего не изменилось. В гостиной продолжали играть.

Отец Филиппа не носил под концертным фраком кусочка оторванной струны, но не мог выйти на сцену, не присев трижды на ноты. После своего чудесного исцеления он долго не садился за инструмент, опасаясь внезапного возвращения болезни. Вместо репетиций к возобновленным выступлениям он часами просматривал партии, вчитывался в самые сложные места и иногда его рука, лежащая на подлокотнике кресла, оживала в воображаемом проигрывании.

Так же во время монотонного отпевания ожило его тело, но об этих долгих безумных судорогах, отправивших в обморок его мать, Филипп так никогда и не узнал.

Для обложки использована художественная работа автора.