О значении наших последних подвигов на Кавказе

Восторженные разговоры и статьи о Кавказе и Шамиле были в последнее время так часты, что наконец успели надоесть всем.[1] Один из наших знакомых спрашивал нас даже в прошлом месяце: «Не бываете ли вы в каком-нибудь доме, в котором не говорят о Шамиле? Очень интересно было бы познакомиться…» И, разумеется, такого дома не оказалось и не могло оказаться в целой столице, а может быть – и во всей России. Национальное чувство было слишком сильно затронуто новою славою русского оружия и должно было вылиться наружу в громких, восторженных и продолжительных толках…

Но всеобщность модных толков не исключает возможности высказать и несколько скромных замечаний о деле. Мы решаемся на это среди общего шума восклицаний и восторгов, потому всего более, что в этих восторгах нередко будущее рисуется в слишком обольстительном виде, а на прошедшее обыкновенно не хотят обращать внимания. Оставляя в стороне будущее, которое еще далеко не обозначилось настоящим положением дел, мы именно хотим напомнить читателям некоторые факты прошедшего, близкие к настоящим явлениям.

Прежде всего заметим, что словам, беспрерывно раздающимся в обществе: «Война на Кавказе кончена» – еще не следует придавать слишком обширного и окончательного значения. Не нужно забывать, что наше теперешнее завоевание простирается только на левое крыло кавказской линии, то есть на пространство между верховьями Терека и Каспийским морем, составляющее менее половины враждебного нам Кавказа. Пространство, лежащее к западу от Военно-Грузинской дороги, остается по-прежнему почти недоступно для нас; а между тем владение им представляет несравненно более важности, нежели обладание нагорным Дагестаном. Здесь перед нами открывается часть западного берега Каспийского моря, которое и без того открыто для нас; а там Черное море, на которое права наши не так велики, особенно после Крымской войны. Кроме того, нужно иметь в виду и то, что Военно-Грузинская дорога, отделяющая левый фланг от правого, вовсе не есть Китайская стена, совершенно уединяющая завоеванный нами край от того, который остался непокоренным. У чеченцев и лезгинцев левого крыла существует постоянная связь с абхазцами, адыгами и убыхцами, обитающими на запад от Военно-Грузинской дороги. Следовательно, для удержания и упрочения того, что нами теперь приобретено, предстоит еще много трудностей, и мы, любуясь на Шамиля, разъезжающего по улицам наших городов, никак не должны воображать, будто теперь герои Кавказа могут сложить руки и успокоиться на лаврах. Настоящее значение последних событий может сделаться для нас несколько яснее, когда мы приведем себе на память главнейшие факты из прежней истории наших подвигов на Кавказе.

Настоящее, последовательное стремление к покорению Дагестана началось у нас с начала нынешнего столетия, вскоре после подданства Грузии.[2] Но край этот был знаком нам гораздо раньше и, конечно, мог бы давно быть покорен без больших усилий, если бы Россия могла предвидеть то значение, какое со временем должны получить для нее эти страны. Еще в 1596 году русский отряд, под начальством Хворостинина и Засекина, ходил в шамхальство, овладел Тарками и даже приступил к устройству укрепленных пунктов по Сулаку. Но, не подкрепленный из России, он в 1604 году был истреблен шамхалом Тарковским; до семи тысяч человек погибло; некоторая часть спаслась за Терек. Затем до Петра Великого не было никакой попытки утвердиться на Кавказе.

При Петре был завоеван, в 1722 году, весь западный берег Каспийского моря: шамхальство Тарковское и ханства Дербентское и Бакинское изъявили покорность; при устье Сулака основана была крепость Большого Креста, в Тарках и Дербенте оставлены гарнизоны; генерал Матюшкин наименован правителем вновь приобретенной Прикаспийской области. Трактатом 1723 года и Персия признала за нами все прикаспийские завоевания на Кавказе. Но в том же году возмутились жители Баку, под предводительством Даут-бека. Их усмирили, Даут-бека отрешили, и на его место назначили Дергач-Кули-хана. Но в следующем году и Дергач-Кули-хан оказался враждебным России; тогда местного правителя совсем уничтожили, а город и крепость поступили в управление русского коменданта. В следующем, 1725 году возмутился шамхал Тарковский, Адиль-Гирей. Он был разбит, взят в плен и сослан в Колу. Спокойствие в крае было восстановлено. Но через десять лет, по договору с шахом Надиром (1735 год), императрица Анна Ивановна добровольно отказалась от Прикаспийской области, потому что она только требовала издержек и войска, а пользы не доставляла никакой.

Через пятьдесят лет опять начинается наше влияние в Дагестане, все по поводу персидских дел. В 1786 году шамхал Тарковский признает власть России; через несколько лет то же делает Мехтулинское ханство. В 1796 году, во время похода Зубова, изъявили покорность все ханства, соседние с морем, – Дербентское, Кубинское, Кюринское, Бакинское, Ширванское и Талышинское. На в 1797 году Шейх-Али-хан дербентский взбунтовался; его смирили, и он изъявил покорность; ему возвратили власть в ханстве, и он опять возмутился. В 1806 году Дербент взяли русские, а Шейх-Али-хан бежал и через несколько времени возмутил Табасарань, покорившуюся России в 1796 году. Но в 1819 году и Табасарань была усмирена и присягнула на подданство.

В 1803 году Авария приняла русское подданство; в 1804 году кайтагский владетель Адиль-хан присягнул России. В 1806 году ханства Кубинское и Бакинское снова присоединены к нашим владениям; а в 1813 году, по Гюлистанскому договору, решительно признаны Персиею права наши на ханства Дербентское, Кюринское, Бакинское, Талышинское, Кубинское, Ширванское и Карабахское. В 1818 году вступило в подданство вольное общество Акушинское, а за ним – Сюргинское, Рутульское, Кубачинское. Таким образом, кроме одного ханства Казикумухского, весь Дагестан был тогда в нашей власти. Но в 1818 году хан Аварский Султан-Ахмет взволновал ханство Мехтуллнское и часть шамхальства. Это волнение вскоре было усмирено Ермоловым.[3] Вслед за тем Аварский хан явился у крепости Внезапной с шестью тысячами горцев, но был разбит Ермоловым и принужден бежать в горы. Авария была усмирена; но в 1819 году взбунтовались акушинцы. Ермолов нанес им страшный удар, и они принесли торжественную присягу на верность России. В 1820 году русские войска овладели и Куму-ком, главным пунктом непокорного Кумукского ханства, и оно приняло подданство России. В 1823 году взбунтовались было мехтулинцы, но были тотчас же усмирены.

Таким образом, еще в 1823 году весь Дагестан был в наших руках, и обладание им считалось до такой степени обеспеченным, что на всем его пространстве содержалось всего до пятнадцати батальонов войска и едва существовало несколько жалких укреплений. Правда, что тогда старались удерживать горные племена в подданстве не столько силою русского оружия, сколько особого рода политикой в обращении с ними. Известно, что до появления мюридизма кавказские племена не имели никакой крепкой связи и были очень разрознены и даже враждебны друг с другом. В особенности же нужно это сказать о самих владетелях. Ссоря их между собою и напуская их на вольные общины, Ермолов, назначенный на Кавказ с 1816 года, умел раздроблять силы врагов и ослаблять их, вовсе не жертвуя русскими войсками. Система его была постоянно успешна до тех пор, пока не явился Кази-мулла, воспламенивший в горцах религиозный фанатизм. Обыкновенно приписывают исключительно этому явлению те волнения, которые начались потом в покорном нам Дагестане; но едва ли это вполне справедливо. Религия сама по себе может, конечно, сильно увлекать новообращенных; но мюридизм ведь вовсе не был новой религией. Это было то же учение ислама, давно знакомое горцам, но никогда до тех пор не исполнявшееся ими. Известно, что для всех мусульман строго обязательна только та часть Корана, которая называется шариат и содержит в себе гражданские постановления. Другая часть – тарикат, заключающая высшие нравственные предписания, доступна не каждому, и ее последователи представляли всегда нечто вроде монашествующих орденов в мусульманстве. Это-то и были мюриды, то есть последователи истины. Строгое учение мюридизма никогда не находило себе значительного круга приверженцев. Мюриды пользовались большим уважением мусульман в Персии, Бухаре и пр.; но никогда не воспламеняли массы народа и не приобретали политического значения. Тем менее можно было опасаться их влияния на Кавказе, среди разрозненных племен, да притом еще и плохих мусульман. В 1824 году казалось, что уже ничто не могло вырвать Дагестан из наших рук, и, однако ж, в это самое время власть наша там, немедленно по водворении, начинала уже колебаться. Объяснение этому нужно искать, конечно, не в успехах мюридизма; напротив – скорее самые его успехи нужно объяснять враждебностью горцев к русскому владычеству.

Вспомним, что первым кликом мюридизма на Кавказе был газават, то есть война с неверными, завещанная Кораном. В тех странах Востока, где утвердилось свое правительство, газават был забыт; но на Кавказе ничего не могло быть популярнее этого предписания исламизма, и вот почему мюридизм так быстро принял здесь громадные размеры, каких не имел нигде, и получил важное политическое значение. Горцы решались подвергнуться всем строгостям и неудобствам ислама – не пить вина, накрыть покрывалами женщин, прекратить разгул молодежи и пр. – только чтобы получить надежду на изгнание русских… В пять лет Кази-мулла подготовил уже восстание и в 1829 году мог заговорить прямо и торжественно:

«Говорю вам: доколе Дагестан попирается ногами русских, до тех пор не будет вам счастья. Солнце сожжет ваши поля, не орошенные небесной влагой; сами вы будете умирать, как мухи, и горе вам, когда вы предстанете на суд всевышнего.

Я послан от бога, чтобы спасти вас. Итак, во имя его и пророка призываю вас на брань с неверными. Газават русским!»[4]

И вслед за этим воззванием Кази-мулла является с многочисленным отрядом пред Хунзахом, имея в виду овладеть Авариен). Мы знаем, что в три года своей военной деятельности он не успел ничего сделать: с самого начала был разбит и прогнан, но опять собрался с силами, разбил несколько раз наши войска, осаждал наши крепости, держал в блокаде Дербент, сжег и разграбил Кизляр; но нигде не успел утвердиться, сам в свою очередь потерпел несколько поражений и наконец, 17 октября 1832 года, был убит, защищая Гимры, главное его местопребывание. В это время почти все восставшее народонаселение было снова усмирено и покорено; сам Кази-мулла еще до смерти своей потерял значительную долю своей популярности между горцами. Но, говорят, странное обстоятельство воспрепятствовало тогда совершенному покорению Кавказа русскими: труп Кази-муллы найден был в таком положении, что одною рукою держался он за бороду, а другою указывал на небо. По понятиям горЦев, это именно то положение, в котором должен быть праведник в минуты святых бесед с аллахом. От этого будто бы восстание горцев после смерти Кази-муллы возобновилось с большею силою, чем даже гпи его жизни. Разумеется, такое объяснение слишком идиллично, и едва ли нужно прибегать к чуду для того, чтобы растолковать причины непрерывной ненависти свободных горских племен к русскому владычеству. Все дело разрешается гораздо проще: во-первых, ненависть к чужому господству вообще сильна была в горских племенах; во-вторых, наше управление на Кавказе не было совершенно сообразно с местными потребностями и отношениями. Кавказу придавали гораздо менее значения, чем следовало, и оттого не было там ни хорошо устроенного войска, ни правильно организованного управления. В то же время удержание в своей власти разрозненных и мелких племен считали очень легким и потому не заботились о привлечении обитателей на свою сторону, а поступали уже с ними так, как бы с народом, покоренным издавна и окончательно. Вот несколько примеров тогдашней администрации Кавказского края, которые мы берем из «Перечня событий в Дагестане» г. Окольничего («Военный сборник», 1859, № 1, стр. 169–171).

Административная часть края была в самом жалком состоянии. Командующий войсками в Северном и Нагорном Дагестане не имел при себе правильно организованного штаба; от этого являлась запутанность в переписке и неизбежные от того злоупотребления. Военные действия, управление казарм, снабжение войск провиантом и боевыми запасами, необходимость следить за покорным нам населением – все это требовало больших отчетностей, огромной переписки, а вести их было некому. Запутанность в делах и упущения превосходили всякое вероятие.

Крайне тягостно было и положение покорных нам жителей Дагестана Обременяемые нашими требованиями, они роптали на нас и охотно передавались неприятелю при первой к тому возможности.

Например, доставка дров в аварские укрепления лежала преимущественно на койсубулинцах и аварцах, которые за тридцать и за сорок верст должны были идти в лес и, набрав там с трудом скудный ишачий вьюк хворосту, привозили его в укрепление, получая по 20 коп. сер. за каждый вьюк. Нередко женщины, по недостатку ишаков, на своих плечах приносили хворост и в виде сострадания получали тоже по 20 коп. каждая. Когда же все почти Койсубу и большая часть аварцев отложились, укрепления наши претерпевали крайний недостаток в дровах, и нередко солдаты не имели возможности даже сварить себе пищу.

Перевозка провианта была не менее обременительна для жителей. По положению, следовало за доставку четверти из Темир-Хан-Шуры в Хунзах 82 коп. сер., считая за каждую версту по копейке серебром с четверти. (Перевозка эта была вьючная, и на каждую лошадь навьючивали по четверти, что было довольно тяжело и на ровном месте, а не только на такой дороге, какова была из Темир-Хан-Шуры в Хунзах.) Но как операция эта, то есть нагрузка, разгрузка провианта и движение туда и обратно, поглощала не менее восьми дней, то, следовательно, на каждую лошадь приходилось всего по 10 коп. сер. в сутки – цена, решительно не вознаграждавшая труд. Или, впоследствии, давали за доставку от Темир-Хан-Шуры до Хунзаха по 2 коп. с четверти на версту, накладывая по три четверти на арбу, запряженную парою волов; таким образом, аробщик, за поездку свою в Хунзах и обратно, получал всего 4 руб. 80 коп. сер., или по 60 коп. в сутки на пару волов. Между тем как при вольном найме от Шуры до Хунзаха за арбу брали не менее 35 руб. сер.; получив же только 4 руб. 80 коп., можно судить, каким притеснением считали жители транспортировку провианта в Хунзах.

Преимущественно эта повинность падала на шамхальцев. В 1840 году они выставили до 20 000 арб – из них бесплатно 16 000; в 1841 году – до 40 000 – из них наполовину бесплатно.

Кроме доставки провианта, на жителях лежала обязанность содержать по дербентскому и кизлярским трактам чапар (для охранения дороги, вместе с казаками, и конвоирования проезжающих), поправка дорог, которая в горах повторялась каждый год по нескольку раз, а весною и осенью требовала особых трудов.

Столь тяжелые повинности не могли не возбуждать против нас негодования в людях, которые по самому долгу религии должны были нас ненавидеть…

Такое положение дел всего лучше обеспечивало успех для того, кто захотел бы продолжать дело Кази-муллы. А так как во всем народе недовольство и брожение были сильны и общи, то и невозможно было, чтобы не нашлось преемника для убитого имама. И действительно, через полгода после смерти Кази-муллы объявил себя формально его преемником Гамзат-бек, бывший прежде его помощником, а потом отделившийся от него. Восстание быстро разлилось по всем областям, покоренным русскими, и осенью 1833 года Гамзат-бек начал неприязненные действия против русских, располагая двадцатью тысячами войска. Главною целью нападения была Авария. Русские поняли теперь угрожавшую им опасность и решились принять сильные меры; но Гамзат в первую половину 1834 года утвердил свою власть в Аварии, истребил фамилию аварского хана Абу-Нуцала, распространил свою власть во многих вольных обществах, наконец, пошел на цудахарцев и акушинцев. Здесь встретила его неудача; он должен был возвратиться в Хунзах; но здесь вспыхнул против Гамзата заговор, и 19 сентября 1834 года он был убит в мечети одним аварцем. Но и его смерть не принесла русским ни малейшего облегчения: вслед за Гамзат-беком является на сцене действий Шамиль, бывший до того отдельным начальником и при Кази-мулле и при Гамзате. Он начал с того, что укрепился в Гоцатле, захватил казну покойного имама и довершил истребление ханской фамилии аварской, велевши убить малолетнего Булач-хана, который содержался при Гамзате – в Гоцатле. Решительность и быстрота действий вскоре приобрели Шамилю уважение горцев. Несмотря на то, сильные меры, принятые русскими, в течение трех лет довели Шамиля до крайнего изнеможения и совершенно парализовали его значение в горах. В октябре 1834 года он должен был бежать из Гоцатля, который был взят русскими и разорен. Вслед за тем смирились пред русскими полками взволнованные Шамилем аварцы, андалялцы, койсубулинцы и другие племена. В 1837 году, видя, что в соседних с Аварией обществах влияние Шамиля все продолжается, Ахмет-хан Мехтулинский, бывший в это время правителем Аварии, сам призвал русских в Хунзах. Под начальством генерала Фезе совершена была в этом году блистательная аварская экспедиция, в которой участвовали очень значительные русские силы. Взяты были селения Ашильта и Ахульго, где находилось семейство и имущество Шамиля; затем сделан приступ к большому и укрепленному селению Тилитлю (в 22 верстах от Хунзаха), где находился сам имам. 4 и 5 июля произведены были атаки, а 7 июля Шамиль прибыл в стан Магомет Мирзы-хана, нашего союзника, поклялся на Коране – не волновать более горцев и в залог верности выдал русским аманатов.[5] Вслед за тем покорены были все аварские селения, не признававшие власти русских, и в сентябре 1837 года русские войска уже удалились из Аварии, чтобы подавить волнение, обнаружившееся в это время в Южном Дагестане.

В Аварии возведен был в это время целый ряд укрепленных мест, в которых оставлены были небольшие наши гарнизоны. Но и на этот раз видимая покорность горских племен продолжалась недолго, и наше господство вовсе не было здесь обеспечено. Гарнизоны, оставленные в новых крепостях, могли бы, конечно, удерживать край в повиновении, но им приходилось, при довольно двусмысленном поведении самих жителей, давать еще отпор сильному врагу, который снова поднялся, едва только русский отряд ушел из Аварии. Тотчас по удалении генерала Фезе Шамиль опять явился на границах Аварии, построил себе крепкий замок – новый Ахульго, близ старого, почти на отвесной скале, и поселился в нем, продолжая заботиться о распространении своего влияния в горах. Имя его начинало уже приобретать громкую известность даже между русскими, и деятельность его признана была в то время очень опасною для нашей власти на Кавказе. Поэтому в 1838 году, во время проезда императора Николая из Грузии, генерал Клюки фон Клюгенау устроил свидание с Шамилем на Каранаевском спуске и всячески убеждал его отправиться во Владикавказ для принесения верноподданнической покорности государю императору. Но Шамиль решительно отказался, говоря, что имам, глава правоверных, не может быть ничьим подданным.

Но эта несговорчивость была вскоре наказана русскими войсками. 1839 год был бедственным годом для Шамиля: генерал Головин привел к повиновению весь Самурский округ, жители которого прекратили даже всякую связь с Шамилем; генерал Граббе дважды разбил отряды Шамиля и 29 августа взял Новый Ахульго. Сам Шамиль едва успел избегнуть плена; сын же его Джемал-Эддин был взят и отправлен в Петербург, в Первый кадетский корпус. При взятии Ахульго погибли лучшие сподвижники Шамиля; значение его в горах значительно ослабело; Авария была вся в наших руках; гумбетовцы, андийцы и кой-субулинцы, недавно видевшие доказательства русской силы, старались избегать всяких сношений с Шамилем… Дело дошло до того, что ему, наконец, не было возможности долее оставаться в Дагестане. Русским оставалось только благоразумным управлением и вниманием к потребностям и обычаям жителей поддержать спокойствие в крае, внушить покоренным племенам доверие к себе, привлечь их расположение, – и роль Шамиля была бы кончена на Кавказе. Но, к несчастию, в это время русское управление выказало себя именно с такой стороны, что не могло не возбудить неудовольствия во вновь покоренном народе. Введение нового порядка суда и расправы не могло обойтись без злоупотреблений, и в горском населении, естественно, возникли неудовольствия и ропот. Сначала брожение было слабо и глухо; но потом оно перешло в открытое восстание. Поводом к нему послужила мера, придуманная тогда для обезоружения чеченцев. Им было предписано платить подати оружием, вместо денег. Предполагая, что русские хотят их обезоружить затем, чтобы потом истребить, чеченцы явно возмутились, и Шамиль отлично воспользовался их движением. В марте 1840 года он сам явился на Сунже с пятьюстами мюридов и прежде всего занялся переселением ближайших к нашим владениям аулов в Черные горы, где они были совершенно безопасны от наших «войск. Доказательством этого послужило поражение генерала Галафеева на Валерике в июле 1840 года.

С этого года Шамиль поселяется в Ичкерийском селении Дарго; отсюда начинается блистательная эпоха правления Шамиля.

В течение 1841 года он успел нанести несколько сильных поражений нашим войскам, совершенно изменил в свою пользу расположение умов во всем Дагестане, присоединил к себе, кроме многих мелких обществ, часть Салатавии, почти все Койсубу и большую часть Андаляла, занял Унцукуль, Кикуны и Гергебиль. Несколько пунктов в Аварии, остававшихся в наших руках, были окружены враждебным населением и едва могли иметь сообщение друг с другом.

Но в 1842 году это вечное колесо воинского счастья опять оборотилось было в пользу русских. В начале этого года назначен начальником войск Северного Дагестана генерал Фезе, и в течение марта месяца все неудачи прошедшего года были поправлены. Непокорные племена усмирены, в первый раз приступлено было к прокладке сообщений (что впоследствии сделалось главным актом всякой экспедиции в горы), заложено несколько новых укреплений. Но в апреле генерал Фезе отозван был в Тифлис, и в апреле же вспыхнуло восстание в Кази-кумухском ханстве. Шамиль опять им воспользовался. Сначала он потерпел поражение от князя Аргутинского-Долгорукого и должен был очищать Казикумухское ханство; но к концу лета поверхность была решительно на стороне Шамиля. В эту экспедицию, между прочим, генерал Граббе совершил бедственный переход через Ичкерийский лес, в котором мы потеряли до двух тысяч убитыми и ранеными.

Это поражение всего более подорвало наше влияние в горах и чрезвычайно усилило значение Шамиля. В восьмой год своего имамства он повелевал всею Чечнею и почти всем Северным Дагестаном, следовательно, располагал силами, каких до него не имел еще ни один из горских владетелей. Его власть признавали 230 000 семейств. В следующем, 1843 году командующий войсками в Северном Дагестане заботился только о сохранении нашего владычества в Аварии, как центре гор. Но и это не удалось: русским суждено было постоянно вооружать против себя туземное население, и это чрезвычайно ободряло Шамиля и давало ему новую опору в горских племенах, смотревших на него не иначе как на избавителя от притеснений русских. Само собою разумеется, что горцам казались стеснительными самые даже благие меры нашего правительства. В образец того, как шло тогда наше управление на Кавказе, приведем, за неимением под руками других данных на этот счет, одно место из «Перечня событий в Дагестане» («Военный сборник», 1859, № 3, стр. 8–10):

Причиною наших неудач были, между прочим, неустройство управления и проистекающая оттуда неясность отношений покоренных к завоевателям.

Вокруг самого Дербента, где мы старались вводить наши гражданские постановления, было все еще дико, не приготовлено к этим реформам.

Например, жителю Табасарани или Кайтага приходилось иметь дело с чиновником окружного правления, который не понимал его языка и должен был говорить с ним иногда через посредство двух переводчиков: одного, знающего татарский и кайтагский, другого – русский и татарский языки. Первый переводчик, выслушав кайтагца, переводил его речь на татарский, прикрашивая ее по восточному обыкновению; второй переводил ее с татарского на русский язык. Таким же точно порядком кайтагец принимал решение или заключение нашего судьи. Легко представить, как это было затруднительно для обеих сторон, особенно при соблюдении всех формальностей наших гражданских постановлений. Нередко самый смысл просьбы или решения искажался через невразумительный перевод посредников, и тогда оба, и истец и судья, смотрели друг на друга удивленными глазами.