«Собеседник любителей российского слова»
- -
- 100%
- +
Из писателей менее известных, помещавших свои стихи в «Собеседнике», особенного внимания заслуживает Козодавлев, по легкости своего стиха. Полным его именем подписано здесь только одно стихотворение «На смерть князя Голицына»[216], да буквами О. К. подписано «Послание к татарскому мурзе» (Державину)[217]. Но ему можно приписать достоверно еще стихотворения: «Клелии»[218], «К другу»[219], из которых последнее подписано: автор «Приятного путешествия» и стихов «Клелии»; «Приятное» же «путешествие» подписано: К – в. Ему же принадлежит, по всей вероятности, «Письмо к Ломоносову, в котором он называет Державина своим другом и говорит, что писал к нему послание[220], Ему же принадлежит, может быть, и шуточная пьеса «Сновидение», которая напоминает его по стиху и в которой гоже говорится о «Клелии»[221].
Вот одна строфа из его оды «На смерть Голицына». В ней он так хвалит умершего:
Коварства он терпеть не могИ ввек не осквернялся лестью,К себе во всех делах был строг,Наполнен был единой честью,Несчастных жребий облегчалИ никого не мог обидеть,Желал людей в блаженстве видетьИ милосердием дышал.В стихах «К мурзе» есть место, замечательное по поэтическому представлению предмета, и потому выпишем его здесь. Козодавлев убеждает Державина писать стихи, не слушая невежд, которые, может быть, уверяют, что люди дельные стихов не сочиняют:
О стихотворстве мысль оттуда их идет,Где в вечной мрачности невежество живет.Есть остров в море, проклятый небесами,Заросший вес кругом дремучими лесами,Покрытый иссини густейшим мраком туч,Куда не проникал ни разу солнца луч,Где ветры вечные кипяще море роют,Вода пускает гром, леса, колеблясь, воют,Исчадье мерзкое подземна бога там.Построило себе железный мрачный храм.Невежеством оно издревле нареченно,Великим божеством невеждами почтенно.При входе в сей чертог два стража вечно бдят,Потупя вниз глаза, со робостью стоятИ глупость на челе и подлость показуют;Их суеверием и рабством именуют.На троне из свинца невежество сидитИ взором вниз тупым недвижимо глядит.Оттуда гадов тьма всечасно выползает,Которая ту мысль повсюду рассевает,Что будто смертному считаются стихиСамой Минервою за тяжкие грехиИ что с величеством земным владык несходно,Чтоб мыслил и писал их подданный свободно;А паче правду кто стихами говорит,Над тем уж мщение жестокое висит.Не слушай ты невежд, возьмись опять за лиру… и пр.[222].В «Письме к Ломоносову» Козодавлев смеется над торжественными одами и говорит, что они уже выходят из моды. Здесь же высказывает он взгляд на тогдашнее положение стихотворцев в отношении к языку. Он говорит:[224]
Пусть выбирает всяк предмет себе по воле,Не наполняя стих пустым лишь звоном слов,С Олимпа не трудя без нужды к нам богов,Иной летит наверх и бредит по-славянски,Другой ползет внизу и шутит по-крестьянски,И думают они сравнитися с тобой,Забыв, что их стихи – лишь только звон пустой.Кроме Козодавлева, к Мурзе писали еще несколько пиитов, которых стихи помещены в «Собеседнике». Так, какой-то Василий Жуков (69) написал Сонет к нему;[225] г-жа М. С.{47} прислала в «Собеседник» «Письмо Китайца к «Мурзе»;[226] Костров тоже написал к нему послание[227].
Во всех этих стихотворениях, не отличающихся особенным достоинством, хвалят Державина не столько за хорошие стихи, сколько за то, что он писал без лести. Затем речь обращается к самой Фелице, и большая половина стихотворения наполняется восторженными похвалами ее доблестям.
Еще более, нежели к Державину, обращались пииты с хвалебными песнями к княгине Дашковой, причем, разумеется, величали и «российскую Минерву». В первой же книжке Богданович поместил разговор Минервы с Аполлоном, где Дашкову вводят они в сонм муз[228]. В VI книжке находим стихи М. X. княгине Дашковой, оканчивающиеся так:
Пойте, росски музы, пойте,Есть наперсница у вас;Восхищайтесь, лиры стройте:Вверен Дашковой Парнас[229].Г-жа М. С. напечатала стансы на учреждение Российской академии, в которых превозносит златой век Екатерины и называет Дашкову честью своего пола и красою муз[230]. Княжнин поместил здесь письмо к Дашковой, в котором, впрочем, по обычаю, хвалит более Екатерину, нежели саму Дашкову, и подсмеивается над одами, которые всегда уподобляли Екатерину райскому крину и в своем восторге, взятом взаймы, становили вселенную вверх дном[231]. Значит, и тогда уже видели приторность, неестественность и неискренность этих торжественных похвал.
Несколькими стихотворениями наградил «Собеседник» некто Р – Д – Н (70). Он поместил здесь «Цидулку», «Сонет»[232], «Эклогу»[233], потом вдруг прислал письмо, в котором говорит, что десять лет не писал стихов, а теперь сочинил подпись к монументу Петра Великого и потому просит поместить ее в «Собеседнике»[234]. После того прислал он еще стихи «К***» и «Эклогу», два стихотворения, сочиненные на одни и те же заданные рифмы[235]. Стишки пустенькие, за исключением сонета, в котором (если это только не перевод) тяжелым горем отзываются душевные сомнения. Вот мрачное окончание сонета:
Коль правосудным жить мы созданы творцом,То жизнодавец наш нам должен быть отцом;Но как мы здесь живем? Повсеминутно страждем,Наш дух отягощен, и смущены умы;Мы ищем помощи и только тщетно жаждем…Творец иль виноват, иль заблуждаем мы[236].Кроме этих стихотворений, замечательно, по благородству и силе выражения, «Послание Катона к Юлию Цезарю» (ч. VIII, ст. V), подписанное буквами Др. (71). Вначале Катон с гордой грустью вспоминает минувшую славу Рима, его героев-граждан, его Брутов, Регулов, Камиллов, потом с желчью негодования нападает на Цезаря за то, что он коварно захватил власть —
Чтобы отечество себе поработитьИ на вселенную оковы наложить.«Ты достиг этого, – говорит он, – но не в этом величие»:
Внимай, чем славится великий человек;Любя отечество, ему он служит век,Разит врагов его, пороки истребляет,Законы чтит его и вольность охраняет.«А ты только хочешь быть всем страшным, ты окружаешь себя стражей»
И сонмище убийц друзьями почитаешь,Какие ж то друзья, в которых чести нет?Толпа разбойников тебя не сбережет.Когда б ты, Рим любя, служил ему, гонитель,Тогда бы целый Рим был страж твой и хранитель;А ты, в нем с вольностью законы истребя,Насильством, яростью мнишь сохранить себя,Но гнусным средством сим ты бед не отвращаешь,Сам больше на себя врагов вооружаешь.Не менее любопытна ода «На злато»[237], в которой резко раскрыты все бедствия, происшедшие от золота. В начале мира, когда еще не знали золота, – говорит поэт!
Тогда еще не возвышалисьЧинами, славою пустой;Еще поля не орошалисьТой кровию, что льет герой.Довольствуясь своей судьбою,Не зрел владыки над собоюРожденный вольным человек.Он богу лишь повиновался,Которым мир сей основался.О, коль счастлив был оный век!Когда же открылось золото и некоторые хитростью завладели им, тогда другие также захотели его, и – несчастные – «подло предались своим врагам». Неужели вы так безумны? – восклицает поэт:
Тираны вам готовят муки,А вы лобзаете их рукиИ их венчаете главы.Меж тем как всяк из них трудитсяОт вас себя обогащать,Печаль на ваших лицах зрится,Должны вы с глада умирать,Вы стонете и слезы льетеИ ваших варваров клянете,Что, к злату лишь питая страстьИ не смягчаясь вашим роком,Презрительным взирают окомНа злополучну вашу часть.Ода оканчивается обращением к добродетели:
Коснися к нам лучом твоим,Да паки будем жить в равенстве,В покое сладком, в благоденствеИ век златой возобновим…Стихи здесь несколько шероховаты, но все-таки видно, что это не подбор фраз, как всегда было в торжественных одах, а что, напротив того, стихотворение сильно прочувствовано автором, скрывшим, к сожалению, свое имя.
После этих стихотворений можно обратить внимание в «Собеседнике» разве на шутливую оду «К бессмертию» (ч. X), принадлежащую, кажется, А. С. Хвостову (72), и «Дружескую песню» (в четвертой части), тоже, может быть, им написанную. Вот начало оды:
Хочу к бессмертью приютиться,Нанять у славы уголок;Сквозь кучу рифмачей пробиться,Связать из мыслей узелок;Хочу сварганить кой-как одуИ выкинуть такую моду,Чтоб был не надобен Пегас,Ни Аполлон, детина строгий.Хочу проселочной дорогой,На долгих ехать на Парнас.В таком же тоне написана вся ода, выражающая глубокое презрение ко всем правилам ложноклассической пиитики.
Здесь —
…Сципион, явяся к бою,На Аннибала наплевал;Помпея Цезарь в ухо хлопнул,От Александра Дарий лопнул,Ахилл туза Гектору дал…И обо всех выражения таковы: спуску нет никому.
В «Дружеской песне» поется:
Пускай, кто хочет, тот трудитсяУзнать, сколь крепок Гибралтар,И отчего мог приключитьсяВ Константинополе пожар.Мы ум свой тем не отягчаем,мы будем пить и веселиться с друзьями да прославлять дела нашей монархини. До остального нам дела нет.
Таковы же пьесы «Старое и новое время»[238] и «Народный обед»[239], поэма в семидесяти стихах, «Н. М. с товарищи». Это как будто подражание «Елисею» Майкова{48}. Вся острота состоит в том, что высокие слова эпических поэм применяются здесь к кулачному бою мужиков из-за окорока и вина, которое было выставлено для народа по случаю какого-то торжества.
К этому же роду нужно отнести «Баталию» Плавильщикова[240].
Заметим еще «Эпитафию жене от ее мужа»:[241]
На месте сем моя покойная жена Моим старанием была положена.Ах, как ей хорошо под мраморной доскою,Для вечного ее и моего покою.Затем остаются еще в «Собеседнике» исторические надписи А. Мейера, вроде следующей – к Андрею Боголюбскому:
Сей во Владимир скиптр принес от града Кия.Пресекли жизнь его Кучковичи презлые.Или – Симеон Гордый:
Взяв Новгород, он вел с литовцами войну,Но язвой в пагубе зрел русскую страну.Остаются еще стихотворения Муравьева, М. X., торжественные оды П. Икосова (73); остаются притчи Д. Хвостова, стихи Прохора Соловьева и других писателей, благоразумно скрывших имена свои от потомства. Перечисление всех их относится к библиографическим заметкам (74). Читатель не потребует от нас разбора этих произведений. Довольно и того, что они раз были напечатаны. Зачем тревожить гроба мертвых? Скажем только, что многие из них – в том официально восторженном роде, который обличал в пиитах этих короткое знакомство не с парнасским сонмом богов и полубогов, а с обычными обитателями лакейских.
Но и за исключением этих стихотворений в «Собеседнике», как видели читатели, найдется много замечательного в литературном отношении. Если в наше время можно еще перечитывать журналы прошедшего века, то, конечно, только для того, чтобы видеть, как отразилась в них общественная и домашняя жизнь того времени, чтобы проследить в них тогдашние понятия о важнейших вопросах жизни, науки и литературы. И в этом отношении едва ли какой-нибудь из тогдашних журналов может удовлетворить нашему любопытству в такой степени, как «Собеседник». В нем сосредоточивалось все, что составляло цвет тогдашней литературы; его издатели были люди, стоявшие по образованию далеко выше большей части своих соотечественников; стремления их клонились именно к тому, чтобы изобразить нравы современного им русского общества, выставив напоказ и дурное и хорошее. Правда, что и здесь встречаем мы резонерство и торжественные оды, стансы, сонеты и пр., воспевающие нещадно своих милостивцев и прославляющие златой век тогдашний; но эти произведения все-таки относительно занимают немного места в «Собеседнике». Притом же в самом резонерстве издателей нельзя не видеть, что это – резонерство умного человека. Да оно объясняется и оправдывается и самым состоянием русского общества в то время. В письмах к издателям мы видим одинаковые похвалы и истинно поэтическим произведениям и сочинениям дидактическим. Видно, что общество не довольствовалось одним изображением порока, а требовало еще указания на то, что в нем именно дурно и почему, – требовало поддержки и возбуждения для себя в прямом поучении, которое можно бы было просто принять, не трудясь над размышлением и обсуживанием предмета.
Как бы то ни было, «Собеседник» удовлетворял требованиям своего времени. Мы старались показать, как отразилось в нем тогдашнее общество русское, старались выставить на вид главные стремления издателей, показать отчасти, какое влияние имели на ход издания покровительство Екатерины и просвещенное участие княгини Дашковой. Библиографы мало, конечно, найдут для себя данных в этом труде, но об этом мы не много и жалеем. Может быть, упрекнут нас еще в том, что слабо обозначено собственно литературное достоинство произведений. Но худшие и не стоили разбора, лучшие же давно уже оценены, и нам не хотелось повторять того, что прежде и лучше нас уже сказали другие. Притом мы смотрели на «Собеседник» как на памятник более исторический, нежели чисто литературный.
Библиографические заметки
(1) Н. И. Греч, объявив в своей учебной книжке{49} и в «Чтениях о русском языке» издателем «С.-Петербургского вестника» И. Ф. Богдановича, ввел в ошибку многих из последующих писателей. То же потом повторилось и в курсах литературы у Плаксина («История литературы», стр. 244), у Мизко («Столетие русской словесности», стр. 157) и др. Митрополит Евгений в «Словаре светских писателей» (ч. 1, стр. 117, Снегир. изд.) говорит, правда, что Богданович только участвовал в издании «Вестника» в продолжение шестнадцати месяцев с начала издания, но и этому трудно поверить после статьи в 7 № «Вестника» на 1778 год «Об историческом изображении России», соч. Богдановича, – статьи, которая, несмотря на свою крайнюю умеренность, возбудила в нем жесточайший гнев. Оскорбленный автор напечатал в 64 № «С.-Петербургских ведомостей» 1778 года ответ на этот разбор, где «дал восчувствовать гнев свой». Издателем «С.-Петербургского вестника», по свидетельству Евгения, был Григорий Брайко, поводом же к ошибке, вероятно, послужило то, что другой Богданович – Петр – действительно издавал другой, «Новый С.-Петербургский вестник», в 1786 году и издал три книжки, вместо обещанных двенадцати.
(2) Большею частью журналы в то время продолжались только по одному году, если успевали дожить до конца его. Некоторые, являясь и на другой год в том же составе, при тех же издателях, переменяли, однако, название; например, Новиков в 1769 году издавал «Трутень», в 1770 – «Смесь», в 1771 – «Живописец»; Рубан – в 1769 – «Ни то, ни се», в 1771 – «Трудолюбивый муравей», в 1772 – «Старина и новизна».
(3) Из произведений Державина помещены в «Вестнике»: 1) «Песнь Петру Великому» (1778, № 6); 2) Надписи, числом шестнадцать, из которых две внесены в «Полное собрание сочинений Державина», остальные же под сомнением (1779, № 2); 3) «Песенка отсутствующего мужа» (там же); 4) ода «На смерть князя Мещерского» (№ 9); 5) «Ключ» (№ 10); 6) «На рождение на Севере порфирородного отрока» (№ 12); 7) «На отсутствие императрицы Екатерины в Белоруссию» (1780, № 5); 8) Ода «К соседу моему» (№ 8); 9) «Песенка» (там же); 10) «Застольная песня», названная в собрании сочинений «Кружка» (№ 9); 11) «На Новый год» (1781, № 1). Большая часть этих стихотворений перепечатана в «Собеседнике». Ни одно из них не подписано.
Сатира Капниста помещена была в 6 № 1780 года и отсюда перепечатана в «Собеседник» с некоторыми изменениями.
(4) Из более обширных статей, помещавшихся в «Вестнике», заметим: «Об установлении патриаршества в России» (1778, № 9); «Описание Тибетского государства» |(1779, №№ 3–4); «Краткое известие о театральных в России представлениях» (№№ 8–10); «О первом прибытии в Россию англичан» (1780, № 5); «О происхождении и разных переменах российских законов» (№№ 9–10); «Обретение пятой части света» (1781, № 1); «Раздробление и механическое строение тела человеческого» (№ 3). Таковы же большие критические статьи «О «Россиаде»«(1779, № 8) и «О «Потерянном рае»«(1780, №№ 6–7). Кроме ученых статей, находим здесь также и несколько повестей, довольно длинных для тогдашнего времени, например: «Повесть о блаженстве» (1778, № 12; 1779, №№ 1, 3); «Фонг-Кианг, или Торжество дружбы» (1779, № 2); «Розалия» (1780, № 11); «Повесть о Палемоне и Сильвии» (1781, № 3); «Повесть о человеческой бороде» (№ 5). Из одного этого указания видно уже отчасти, как было разнообразно содержание «Вестника».
(5) Из «Вестника», кроме семи стихотворений Державина, перепечатаны в «Собеседнике» многие эпиграммы, сатиры Капниста, несколько стихотворений Княжнина и статья «О правописании слова «драма»«.
(6) Довольно полный рассказ об этом находится, например, у Мизко («Столетие русской словесности», стр. 83–84); см. также словари Евгения и Бантыш-Каменского под именами Державина, Дашковой и Козодавлева. Подробнее же рассказано все это происшествие в объяснениях к сочинениям Державина, Львова (ч. II, стр. 6–9) и в статье г. Грота о «Фелице» и «Собеседнике» («Современник», 1845, № 11, стр. 120–125).
(7) Во второй книжке «Собеседника» (стр. 106–117) помещено послание Любослова, содержащее в себе несколько придирчивую критику на первую книжку. В третьей же части (ст. VI, стр. 39–43) помещено письмо от защитника Клировых мыслей, в котором неизвестный защитник выразился об издателях так, что они сочли нужным заметить, что, может быть, он писал так, «не зная, кто они» (стр. 45).
(8) Для библиографов выписываю здесь плод усердных разысканий моих в «С.-Петербургских ведомостях» 1783–1784 годов. Первое объявление о «Собеседнике» явилось апреля 14 1783 года, в 30 № «С.-Петербургских ведомостей». В 33 №, 25 апреля, оно было повторено. В 38 № (мая 12) помещено объявление, что первая книжка уже совсем готова и потому присланная статья «Египетская повесть» не будет уже в ней помещена. Мая 19, № 40, объявлено, что первая книжка выйдет завтра, 20 мая, в субботу. В последующем нумере объявлено о действительном ее выходе. Вторая книжка вышла 24 июня («С.-Петербургские ведомости», 1783, № 56). Третья книжка – июля 28, четвертая – августа 21, пятая – сентября 16, шестая – октября 10, седьмая – октября 28, восьмая – ноября 21, девятая – декабря 22. Таким образом, в 1783 году вышло девять книжек «Собеседника» (а не десять, как говорит г. Грот в своей статье, на стр. 128). Десятая книжка вышла в 1784 году, января 26, одиннадцатая – февраля 20, двенадцатая – марта 22, тринадцатая – апреля 23, четырнадцатая – мая 21, пятнадцатая – июня 21, шестнадцатая – сентября 6.
В объявлении о 13-м и 14-м № сказано, что они продаются по 80 коп., а все предыдущие по 1 рублю. В объявлении о 15 № назначено 50 коп., как за этот №, так и за все, прежде вышедшие. 16 № тоже объявлен за 50 коп. Большой промежуток времени между двумя последними книжками, которые при всем том обе очень тощи, показывает, что уже в это время были какие-то обстоятельства, задерживавшие издание.
(9) См. Остолопова «Ключ к сочинениям Державина», стр. 26; Полевого – «Очерки русской литературы», ч. 1, стр. 15; Греча – «Чтения о русском языке», ч. II, стр. 384; Савельева – предисловие к третьему изданию Державина, стр. XXXVII.
(10) Митрополит Евгений в словаре своем (см. «Дашкова») говорит, что в «Собеседнике» было помещено много сочинений княгини Дашковой и, между прочим, речь ее, говоренная при открытии Российской академии. Это известие перешло потом и в «Словарь» Бантыш-Каменского (ч. II, стр. 192), и в книгу г. Мизко (стр. 155), и др. Все они, без дальних справок, перепечатывали Евгения.
(11) Не имея под руками подлинных записок княгини Дашковой{50} (или Дашкавой, как тогда писали), я должен был ограничиваться отрывками из них, переведенными в наших журналах: «Москвитянин», 1842, №№ 1, 2, «Современник», 1845, № 1. В особенности интересен для нас отрывок, помещенный в «Современнике», потому что в нем рассказывается о назначении княгини директором Академии.
(12) Об издании карт русских губерний говорит сама княгиня Дашкова в своих записках, жалуясь на то, что тогдашний генерал-прокурор, кн. Вяземский, препятствовал ей в этом деле, «не присылая бумаг, которых она требовала, касательно определения границ между губерниями» («Совр.», 1845, № 1, стр. 28), и даже «задерживая те сведения, которые губернаторы, по ее просьбе, препровождали в Академию» (ibid., стр. 31). В «С.-Петербургских ведомостях» во все продолжение 1783–1784 годов помещались объявления о постепенном издании карт почти всех русских губерний. Продавались эти карты по 55 и 60 коп.
(13) Таковы, например, письмо А. Мейера, при посылке исторических надписей российским государям (кн. I, ст. XXX); критика на эти надписи (кн. II, ст. XV); письмо при посылке сочинения «О системе мира» (кн. II, ст. XXII); письмо, при котором присланы вопросы Фонвизина (кн. III, ст. XVI); письмо, приложенное к «Повествованию мнимого глухого и немого» (кн. IV, ст. X); письмо г. Икосова при посылке его оды (книга IV, ст. XI); письмо, содержащее критику на «Систему мира» (кн. IV, ст. XVI); письмо при посылке стихов г. Голенищева-Кутузова (кн. V, ст. VII); письмо Любослова о напечатании его «Начертания о российском языке» (кн. VII, ст. XV); письмо о «Былях и небылицах», с приложением предисловия к «Истории Петра Великого» (кн. VII, ст. XIX); письмо при посылке стансов на учреждение Российской академии (кн. IX, ст. IV); письмо с приобщением оды «К бессмертию» (кн. X, ст. XIII); письмо А. Мейера в ответ на критику его исторических надписей (кн. X, ст. XIV); письмо при посылке стихов Ломоносова (кн. XI, ст. XIV); письмо А. Старынкевича, с приложением «Стихов к другу» (кн. XI, ст. XVI); письмо при посылке стихов Р – Д – Н (кн. XIV, ст. V).
(14) Так, «сумнительные» предложения одного невежды присланы из Шлиссельбурга (ч. IV, ст. III); письмо со стихами Голенищева-Кутузова – из Симбирска (ч. V, ст. VII); письмо о дисциплине – из Карасубазара (ч. VII, ст. II); письмо при посылке оды «К бессмертию» – из Крыма (ч. X, ст. XIII); письмо при посылке «Притчи» – из Клина (ч. XI, ст. VII); письмо священника Старыикевича из Белоруссии (ч. XI, ст. XVI); письмо об одной ошибке в «Гамбургских ведомостях» касательно России – из Новгорода (ч. XII, ст. II); от архангелогородской кумы – из Архангельска (ч. XII, ст. X). Кроме того, много помещено писем, под которыми местность не обозначена. Во всех высказывается чрезвычайное уважение к «Собеседнику».
(15) Из Москвы прислано письмо о собачниках (ч. I, ст. XX); письмо Редкобаева (ч. II, ст. VII); письмо с приложением стихов Китайца к татарскому мурзе (ч. V, ст. I) г-жи М. С. и ее же письмо при посылке стансов на учреждение Российской академии (ч. I, ст. IV). Кроме того, подписью: «Прислано из Москвы от неизвестного» отмечены два стихотворения: «Сон» (ч. VI, ст. XIV) и «К самому себе» (ч. VII, ст. XVII).
(16) Письма из Звенигорода назывались всегда письмами Звенигородского корреспондента и пользовались, как видно, уважением самих издателей. В «искреннем сожалении» об участи издателей «Собеседника» (ч. III, ст. XV), в числе прочих средств улучшить журнал и придать ему интерес, советуется издателям деятельнее продолжать переписку с Звенигородским корреспондентом (ч. III, стр. 153). Из писем его первое помещено во второй части (ст. II) и заключает вопрос о воспитании; второе – в третьей части (ст. XV), содержит некоторые рассуждения об истинной и ложной чувствительности. На втором письме переписка эта и остановилась.
(17) Вот что, например, говорит о «Собеседнике» какой-то г. А. Г. в письме своем, напечатанном в 14-й книжке (ст. VI): «Книга ваша есть зеркало, где порочные видят свои пороки, а добродетельные находят утешение, усматривая, что хотя на словах получают возмездие за свои дела; книга ваша есть прут, которым развращение наказывается и очищаются нравы; книга ваша есть изображение благоденствия нынешнего века и процветания наук. Все благомыслящие люди читают ее с удовольствием и утверждают, что старанием какой-то любительницы муз российские словесные науки придут вскоре в такое совершенство, какому удивляемся мы у других народов» (стр. 145). В письме из Карасубазара говорится: ««Собеседник» читается уже и в Карасубазаре с таким же или, может быть, еще с большим вниманием и приятностью, нежели в Петербурге и Москве. Мы радуемся от истинного сердца, что новое сие издание, снимая последние с мыслей человеческих оковы, подает им отверстую дорогу для их просвещения» (ч. VII, стр. 8). Священник Старынкевич пишет, что небо послало ему счастие видеть первые четыре книжки «Собеседника» и что он «с толиким удовольствием листы полезнейшего сего сочинения прочитывал, с коликим утомленный долговременною жаждою из чистейшего источника опаленный свой язык орошает» (ч. XI, стр. 156). Подобных любезностей много можно найти в письмах к издателям.
(18) См. «С.-Петербургские ведомости», 1784, № 50, июня 21. Здесь помещено объявление о выходе 15-й книжки «Собеседника» и приглашение присылать свои статьи в редакцию. Объявление о понижении цены на первые книжки «Собеседника» сделано без всяких объяснений; просто сказано: «15-я книжка продается по 50 к.; по той же цене можно получать и все прежде вышедшие». То же повторено и в № 72, при объявлении о выходе 16-й книжки.
(19) Что княгиня Дашкова заведовала изданием «Новых ежемесячных сочинений», по крайней мере в первые годы, это видно из письма Капниста, помещенного в 1790 году в 47-й части «Новых ежемесячных сочинений», где он просит ее поместить в этом журнале его ответ «Певцу Фелицы». Кроме того, можно заключать об этом из некоторых мест послания Николева к княгине Дашковой («Новые ежемесячные сочинения», ч. 60, 1791), Здесь, между прочим, он обращается к ней с следующими стихами: