Барс-19. Часть вторая

Я ж был жиган

По сути, и по жизни.

И дни свои

Беспечно прожигал

То за бугром,

А то в отчизне…

И было всё равно:

Пусть сотрясаются миры –

Я по своим законам жил.

И кайф ловил

Лишь от игры,

От скорости и женщин.

А видел смысл

Я в деньгах,

Которых не хватало вечно.

Они бежали в никуда,

Как ставки на бегах,

Сквозь пальцы в пыль…

И то была не сказка –

Только быль.

А шалопая маска

Мне очень шла –

Как думал я тогда…

Определённые выводы я сделал и сам – с тех пор карты в руки не беру. Внезапно вспомнил, что сумма чисел на рулетке равна 666. А карточные масти – это святые для верующего человека вещи, которыми играть негоже. Чёрный Крест, на котором распяли Христа, красное Сердце Его, которое пронзили чёрной Пикой и красная Рана в виде ромба – по форме того Копья. Верить или не верить – дело каждого. Но я решил принять Таинство Крещения в Александро-Невской Лавре как раз за два года до описываемых событий – выбрал свой Путь у очередного «Распутного камня». А по двум тропам одновременно не пройти…

Я не держу зла на своих врагов – некоторые из них уже проплыли в Вечность мимо меня по реке времени, согласно Сунь Цзы. Тот Лидер дважды вмешивался в жизнь нашей семьи и был для нас своеобразным «Злым Добром». Он вообще любил философию, построил два Храма, поддерживал детский спорт и сам был спортсменом – мир его праху… Благодаря конфликту с ним мы и вырвались из замкнутого внутреннего круга маленького приграничного города. А в Питере и для нас, и для наших детей открылись новые широкие пути и интересные возможности. Что нас не убивает – делает сильнее.

Но не держу я зла на тех людей,

Что выгнали меня из города родного.

Пройдя все беды, стали мы сильней.

По-прежнему Любовь у нас –

А, значит, мы любимы Богом!

Вначале было очень сложно – я разорвал все старые связи и с опаской налаживал новые. Меня реально выбили из колеи и швырнули на самое дно самоуважения. Я залез в берлогу зализывать раны и бороть неуверенность в своих силах. Однако, долго жалеть себя и бездействовать нельзя – надо кормить детей. Месяц мы прожили у родственников супруги, ещё месяц, потеснив старого друга с семьёй. Нанянчившись с нашей дочкой, ребята вскоре родили и себе девочку.

Но надо двигаться дальше – мы меняли места жительства. Одну ночь провели в снятой комнате деревянного барака у Суздальских озёр. Оставив ненадолго маленькую дочь на столе в переноске, мы застали возле неё огромную крысу, с интересом рассматривающую крошечные пальчики. Она была хозяйкой, размером больше головы младенца – умные чёрные глаза пристально и вызывающе уставились на нас. Вздыбленная от неожиданности серая шерсть на загривке медленно укладывалась обратно. Долгие мгновения мы изучали друг друга. Наконец, хозяйка спрыгнула со стола и, недовольно ворча через плечо, нехотя удалилась…

Я отвёз семью в Великий Новгород, передав её на попечение своей радушной старшей сестре. А сам начал потихоньку вылезать со дна на свет Божий. С крысами подружился – подкармливал сухими спагетти. Они, как белочки, потешно садились на серый хвост и хрумкали макароны, держа их передними лапками, за что милостиво разрешали спать в своих апартаментах. Свежим прохладным утром, после зарядки переплывал Большое Суздальское озеро до кладбища и обратно. Потом шёл на работу.

Брался за любое дело – ремонтировал детские сады и школы, научился штукатурить и класть плитку, таксовал, выполнял различные поручения, как водитель… Однажды мне предложили перегонять машины из Франции, и я с готовностью согласился.

Изумительный Париж исходил своими ножками вдоль и поперёк, открыл для себя значимые русские места – площадь Сталинградской битвы, шикарный мост Александра Третьего, бульвар Себастопол, то есть Севастополь (назван в честь победы Франции в Крымской войне) и Собор моего Ангела-хранителя благоверного князя Александра Невского.

Легко было общаться с простыми французами, хотя язык совсем не знал. Когда заговаривал на плохом английском – французы презрительно отворачивались. Но стоило произнести волшебные слова: «Же сюи рюс», – расцветали улыбки и все старались помочь или что-нибудь подробно рассказать на чистом французском. А потом весело смеялись на мои недоумённо разведённые руки. Эти слова помогли мне при одной встрече на набережной Сены – меня лихо окружили два чёрных и два белых хулигана. Их выразительные взгляды, слова и жесты «вежливо просили» кошелёк и телефон… С испугу набычившись, я подкрепил волшебное выражение отборным русским матом и такой же доходчивой жестикуляцией – к удивлению, парни заулыбались, демонстративно отдали честь, пожали мне руку и скрылись где-то в парижских подворотнях. Я мысленно поблагодарил своих отважных и благородных предков, достойная память о которых помогла и мне в этот курьёзный момент.

Русских здесь искренне любили.

Французы постоянно что-то праздновали – расставленные по всему Парижу стулья никогда не пустовали. Лёгкий ветерок разносил запах вкусного кофе и сладких парижских булочек.

Обычно я шёл на берег Сены – одним вечером любовался танго в исполнении элегантных пожилых пар, удивляясь осанке и отточенности движений. В другой день попал на весёлый праздник Рыбака, где щедро кормили запечённой на углях рыбой. Румяные продавцы, как фокусники, подкидывали разнообразных скатов и небольших акул, под задорную гармошку взвешивали пахнущих солью и тиной крабов.

Однажды попал на праздник, посвящённый императору Наполеону, которого французы трепетно и нежно любят, а памятью о нём гордятся. Переодетые наполеоновские гренадеры ходили строем и поодиночке, смешно подражая бойцам иностранного легиона, которые патрулировали улицы вокруг – военные с объёмными футуристическими автоматами привлекали внимание в аэропорту и на вокзалах. Было много детей, также одетых в белые мундиры с чёрными, обшитыми золотом, киверами. Узнав, что я русский и воодушевлённые спонтанной идеей, гренадеры быстро сунули мне в руки алебарду. Сказали, что теперь я казак и просили сфотографироваться с ними для семейного альбома.

Далее я шёл к Лувру по железному мосту Понт-дю-Арт, где молчаливые мимы с белыми лицами выделывали руками причудливые фигуры. Пройдя площадь Каррузель и сад Тюильри, заворачивал к Пляс-де-ля-Конкорд, где в стародавние времена оставили на гильотине свои головы Людовик XVI и Мария Антуанетта, которая сама взошла на эшафот, извинившись перед палачом, что наступила ему на ногу. А позже уже Робеспьер и Дантон прошли ту же экзекуцию – последний перед казнью и произнёс горькую истину: «Революция пожирает собственных детей».

А я, пройдя мост Александра III, шёл уже мимо Дома Инвалидов к Эйфелевой башне на Марсово поле, где на траве отдыхали сотни парижан и туристов, оставляя за собой кучи мусора. Рано утром неутомимые дворники приводили в порядок эти газоны перед новым налётом человеческой саранчи.

При неизменном очаровании Парижа, я отдавал ему лишь второе место по красоте и изяществу после любимого Санкт-Петербурга. Всё-таки грязь на улицах и в Сене, множество палаток клошар и метро, громыхающее порой на уровне второго и третьего этажа, не добавляли шарма Великому городу.

Купленные машины я перегонял по узким французским дорогам, вдоль виноградников и сквозь природные туннели из платанов и цветущих каштанов. Весенние маки алели по склонам холмов. Любопытные орлы стояли столбиками на придорожных оградах, заглядывая в окна проезжающих автомобилей. Я старался избегать автобанов – любовался старинными замками, неожиданными пещерами, стихийными базарами со всяким хламом на берегах Луары, где можно было запросто приобрести какую-нибудь ржавую шпагу или зубы доисторической акулы из песков Северной Африки. Старинные акведуки, черепичные крыши, витой виноград по стенам домов создавали романтический настрой – казалось, что сейчас из-за угла появятся те самые поющие мушкетёры.

Однажды я подобрал по дороге голосующего попутчика. Он ни слова не знал по-английски, я по-французски, но мы хохотали всю дорогу. Я не пожалел, что сделал небольшой крюк – этот француз и провёл мне небольшую экскурсию по таинственным пещерам и весёлым барахолкам Луары.

Две Мировые войны пощадили красоты Франции, которая в 1940 году по итогу обходного манёвра немцев через Бельгию, просто перешла на сторону Гитлера. А вот Германия, после двух чудовищных катков развязанных ею же войн, представляла сплошной «новодел» с ветряными мельницами и дымящими трубами заводов.

В отличие от праздной Франции, немцы старательно работали и выглядели богаче – машины с германскими номерами были явно дороже, но туман уныния там буквально висел в воздухе. Огромное количество дорожных камер и хмурых полицейских ярко контрастировали с Францией, где улыбающихся стражей порядка изредка можно увидеть даже на роликах и велосипедах. Немцы угрюмы, подозрительны и молчаливы, затюканные излишним контролем государства. Конечно, это субъективное мнение, но в Германии я был откровенно чужой. Намного проще там было общаться с арабами и пакистанцами.

Понравился маленький сказочный Люксембург. Помню шпили замка из-за кудрявой рощи на той стороне глубокого и широкого рва, берега которого соединял тонкий изящный мостик на хрупких, почти хрустальных опорах, доступный для проезда одного автомобиля. Я и во Франции видел улицы, где с трудом могли разминуться лишь два пешехода. Бельгия и Голландия оставили меня равнодушным, но очень впечатлили уходящие в туманную даль мосты островной Дании. Множество лебедей и белоснежных яхт теснились в многочисленных заливах, изумрудная и прозрачная вода хрустела океанской солью на зубах после купания.

Погуляв по Копенгагену и постояв за штурвалом нашего парусного фрегата «Штандарт», куда меня без проблем пригласили русские матросы, я отправился в сторону Швеции. У меня перехватило дыхание, когда после длинного туннеля я выскочил на головокружительный простор высокого моста – внизу виднелись маленькие кораблики, а над головой медленно заходил на посадку воздушный лайнер.

Мальмё встретил каким-то карнавалом, переодетыми викингами и пёстрыми лентами. Потом долгая дорога по скучной и пустынной Швеции привела меня в Стокгольм. Там было веселее – молодёжь гуляла ночи напролёт, с удовольствием и улыбками называла меня Рус, озорными песнями развлекала суровых часовых у королевского дворца Тре Крунур. Белые ночи и весёлый смех создавали впечатление родного края – несмотря на частые войны в прошлом, шведы очень похожи на нас.

Утром в бухте перед дворцом разворачивался огромный паром «Викинг», на котором я и отправился узкими извилистыми шхерами мимо маленьких островов с маленькими домиками, яхточками и неизменным государственным стягом на флагштоке. Где-то здесь семьсот лет назад выходил в походы и возвращался домой настоящий герой Швеции и вечный враг русского народа маршал Торгильс Кнутссон. В одно из таких возвращений маршал был арестован, обезглавлен и похоронен вне освящённой земли кладбища. Цена тяжкой ноши власти и завистливых наветов придворных подхалимов. И здесь «цивилизованный» Запад ничем не отличается от нас – как часто в «благодарность» за подвиг государство расплачивается смертью…

Пересекая Балтику, паром заходил в Аландские острова – с удивительным изяществом и мастерством своим огромным корпусом он лавировал в узких протоках между гранитными скалами, за трещины которых цепко держались корнями корявые сосны. «И на камнях растут деревья».

Помимо перегона машин я брался почти за любую работу, связанную с границей. Естественно использовались серые и полу-серые схемы с подозрительными личностями, что и привело к печальному результату. Меня «взяли» с людьми, которые занимались совсем уж тёмными делами.

В апреле 2005 года я угодил в тюрьму Финляндской республики с очень невесёлыми перспективами. Не люблю вопрос: «За что?»… По своему опыту знаю, что в тюрьму или на больничную койку люди попадают в назидание Всевышним: «Для того чтобы»…

Иногда Он останавливает суетливый бег своих сынов и сажает их неразумных, чтобы в тишине и покое человек подумал, разобрал грехи и ошибки, переосмыслил цели, задачи, ценности и приоритеты… Если беспутный сын делал правильные выводы, Милостивый Творец мог чудесным образом отворить двери темницы или больницы.

Нечто подобное произошло и со мной…

Сидел в Финляндии – порядки не суровы;

Вот только с милой связи никакой.

Свиданий нам нельзя, а телефон? – Ну, что вы,

Пишите письма. Те идут домой

Так долго-долго длинной чередой.

По месяцу туда, по месяцу обратно –

Да как излить бумаге, что на душе кипит?

Со временем же стало нам понятно,

Что лучше успокоиться, но разве усидит

На месте узник? Мерит он шагами

Десятки километров в стенах «два на два».

Душа болит, что там с семьёй, что будет с нами?

Бежать бы мне уже давно пора…

Нет сна…

Сотни отжиманий, опять о стену кулаком –

Все руки в кровь, взрыв в голове,

Глаза в тумане… Чуть успокоившись потом,

Садишься за письмо, – Ирина, я пишу тебе,

Что всё нормально, только вот скучаю…

И очень тщательно подобраны слова –

Не испугать бы… Тут же вспоминаю

Её объятья – так кружится голова…

В финляндской тюрьме между арестантами ходила расхожая байка – мол, кто-то своими глазами видел того, кто слышал, что однажды какого-то заключённого освободили и выплатили большую компенсацию за отсиженные месяцы и годы… Это была одна из легенд, ободряющих сидельцев в их унылом существовании. В тюрьме время течёт медленно и тягуче, очень неохотно двигаясь вперёд-назад и наполняя своей сущностью весь скудный мир в голове узника.

Четыре месяца я провёл в одиночке города Коувола. Полицейские говорили, что большинство русских идут в «полный отказ» и я не был исключением. Мои допросы сводились к монотонным ответам: «нет – не знаю», и после их фиксации мы со следователем углублялись в историю взаимоотношений русских и финнов. Казалось, этот немолодой и интересный собеседник, в отличие от молодых соплеменников, не знающих Историю от слова совсем, также соскучился по разумному диалогу.

Через переводчицу мы обсуждали Советско-Финляндскую войну 1939-40 годов, которая на самом деле длилась всего три месяца – с 30 ноября по 12 марта. В то «СВО» Красная Армия за короткий срок проделала работу над ключевыми ошибками начала наступления и выполнила все поставленные задачи. Только дипломатический гений маршала Карла Густава Маннергейма – генерал-лейтенанта Русской Армии, героя Русско-Японской и Первой Мировой войн, офицера Русского Генштаба, почётного члена Русского Географического Общества, русского разведчика в Китае и Монголии, женатого на Анастасии Николаевне Араповой, близкого друга генерала Брусилова – позволил Финляндии сохранить независимость в 1940 и 1944 годах. Ту самую Независимость, которую они впервые в истории получили от дедушки Ленина в 1918 году.

Кстати, Владимира Ильича, как и Императора Александра II-Освободителя в Финляндии очень чтут и помнят – по крайней мере, старшее поколение. Памятник Александру II стоит в Хельсинки на Сенатской площади у белоснежного Никольского собора.

Свободного времени в тюрьме было предостаточно. Я активно отжимался – оказывается, есть большое множество вариантов этого нехитрого упражнения на разные группы мышц. Наматывал десяток километров в камере для прогулок размером три на пять метров, с небольшой щелью для свежего воздуха между стенами и потолком. И, конечно, много читал – благо коллекция русской литературы в СИЗО города Коувола была довольно обширной. Сказывалось частое посещение данного учреждения моими соотечественниками. Впервые в жизни я прочёл Библию от первой до последней страницы и нашёл эту Великую Книгу крайне занимательной и познавательной. Описываемые в ней события были чрезвычайно актуальны для современности и для меня лично.

С удовольствием читал Михаила Лермонтова. Удивительно, как много успел в своей бурной жизни этот 26-летний юноша. Великий поэт и мудрый не по годам писатель, благородный дуэлянт, офицер Русской Армии, владевший английским, французским и немецким языками. Выучил два диалекта татарского, чтобы общаться с горцами, а его летучий отряд, который действовал по тылам противника, называли «бандой Лермонтова». Прошёл Чечню, Дагестан и Азербайджан – сейчас бы сказали, что за плечами поручика две командировки на Северный Кавказ. А его отряд – настоящая диверсионно-разведывательная группа.

Вспыльчивый нрав, язвительные насмешки, гениально рифмованные для усиления эффекта, не добавляли ему любви товарищей и часто вели к серьёзным конфликтам. Он был молод, со своими недостатками и пороками. Большое влияние оказал на потомка шотландских горцев мрачный эгоизм, поэтический талант и удивительная история не менее великого Байрона.

В один прекрасный день лорд Джордж Гордон Байрон оставил свою праздную жизнь, сменив её на тяжёлые лишения освободительной борьбы далёкого греческого народа от Османской империи. Там английский лорд фактически переродился, сражался и умер, став национальным Героем Греции и примером подражания для многих современников, в том числе и для Лермонтова.

Моя Эллада, красоты гробница!

Бессмертная и в гибели своей,

Великая в паденье! Чья десница

Сплотит твоих сынов и дочерей?

Где мощь и непокорство прошлых дней,

Когда в неравный бой за Фермопилы

Шла без сомненья горсть богатырей?

И кто же вновь твои разбудит силы

И воззовёт тебя, Эллада из могилы?

Другим «учителем» Михаила Юрьевича стал Александр Пушкин – на смерть Солнечного поэта и были написаны бессмертные строки. Добавлю, что поэт и писатель, гордость нации и любимец женщин Александр Сергеевич в 1829 году с искренним воодушевлением в черкеске и на лихом коне «скачущий, с саблею наголо, против турок, на него летящих», добровольцем участвовал в военной компании Русской Армии против Османской империи за освобождение всё той же Греции. В нынешних реалиях некоторые наши бывшие соотечественники сказали бы – участвовал в «ничем не вынужденной агрессии» России против суверенной Турции в поддержку греческих сепаратистов… Удивительно, но современные «покорители» Верхнего Ларса бежали от Русской Армии той же дорогой, по которой Пушкин эту Армию догонял.