Сорок дней на Донбассе

(фото из личного архива А. Доброго)

Донецк провожал меня колючим, порывистым ветром. Снежная крупа обжигала руки, лицо, била по щекам, но я не замечал ее уколов – перед глазами, одним рядом, стояли события последних дней. Короткий отрезок моей Судьбы стал поворотным моментом, навсегда изменившим её. Сорок дней – это много или мало? По мне, так целая жизнь!

В 2014 году я не помчался «с шашкой наголо» на Донбасс, хотя мои симпатии, естественно, были на стороне ополчения. Мне хотелось разобраться, что там происходит, самому, без телевизора. И мы с супругой дважды ездили в Донецк – не в воюющий Донецк, а в одноимённый город Ростовской области, на границе с ЛНР, в лагерь беженцев, чтобы поговорить с людьми, которые видели всё своими глазами. Сколько вранья было вокруг этих несчастных – что их машины ломятся от вывозимого добра. Я видел, как они приезжали в августе 14-ого, в разгар наступления украинской армии – в одних шортах и майках, с маленькими детьми, без смены белья, без продуктов, с которыми уже был огромный дефицит на Донбассе. С попутчиками, что подобрали по дороге и везли даже в багажниках, видимо, предварительно выгрузив оттуда свой нехитрый скарб. Но, самое страшное – это глаза! Глаза, безмерно уставшие, ошалевшие от увиденного и пережитого, в то же время, опустошённые – без веры, без надежды, смотрящие куда-то в прошлое и вглубь себя.

Мы собирали любую одежду у друзей и знакомых, покупали элементарные продукты и везли в лагерь беженцев, где принимали всё. Людей там кормили, кое-как одевали, за пару дней оформляли, собирали в группы и отправляли всё дальше и дальше от дома, по необъятным просторам нашей снова общей Родины.

«Аллах Акбар», – услышал я за спиной, вздрогнул и обернулся – передо мной стоял невысокий, худой кавказец с чёрными глазами и чёрной бородой, которая изображала подобие улыбки, больше похожей на волчий оскал. Его насмешливый и внимательный взгляд, как будто, говорил: «Ты хоть понял, куда попал?»

Я принял решение, что должен взять в руки оружие и ехать в Донецк, перед Новым Годом. И 10 января 2015-ого прибыл в расположение отряда «Суть Времени», батальона «Восток». Меня коротко спросили, что я умею, посмотрели, как обращаюсь с автоматом и уже на следующий день отправили в Донецкий аэропорт, в самую гущу грядущих событий. Такая торопливость объясняется тотальной нехваткой личного состава в рядах ополчения – на позициях было по три-четыре человека, люди почти не спали и очень редко бывали на базе, чтобы просто помыться и нормально поесть.

Когда мне говорят про кадровую российскую армию и «специально обученных людей», я просто пожимаю плечами – смеяться уже устал. За три года, что ездил на Донбасс – ни разу не видел. А «специально обученные» – в лучшем случае, служили «срочную» в Советской Армии. Перед тем, как принять окончательное решение, совершенно случайно, я познакомился с моим будущим другом и названным братом, у которого, так же случайно, оказался свой друг в отряде «Суть Времени». А так как случайности не случайны, я и стоял в посёлке Весёлое, у самого аэропорта, и смотрел в глаза этому кавказцу.

(фото из личного архива А. Доброго)

Посёлок представлял собой удручающее зрелище – разбитые дома с пустыми глазницами окон, разваленные заборы, кирпичный и бытовой мусор, многочисленные воронки разных размеров и глубины, провалившиеся крыши, обрубки израненных деревьев и стаи брошенных, голодных собак, которые днём рыскали в поисках пропитания, а ночью охраняли свои дома, ещё недавно полные жизни. Несколько стариков оставались тоже, упрямо возвращаясь, даже после настоятельной эвакуации ввиду возможного прорыва танков противника. Мы делили с ними свой небогатый паёк, взамен нас одаривали вареньем и мёдом, необычайно вкусным, ещё пахнущим миром и счастьем.

«Пойдём обустраиваться», – сказал обладатель чёрной бороды. И мы пошли выбирать, более-менее уцелевший после ежедневных обстрелов, домик с крепким подвалом, где нам и предстояло жить сорок дней, которые я сам себе назначил. Зарплату мне никто не платил ни здесь, ни в России, поэтому надо будет вернуться домой, чтобы работать и кормить семью.

Пароль «Аллах Акбар – Воистину Акбар» ввели в обиход «спартанцы» и он стал своим родным для всех подразделений, так как чётко отражал «интернационал» ополчения. У нас сражались православные и мусульмане, иудеи и католики; испанцы, итальянцы, сербы, израильтяне, американцы и, конечно, русские всех постсоветских национальностей, включая грузин и украинцев. Беко – осетин, как и многие его земляки, приехал возвращать долг за помощь в августе 2008. Также объясняли свой порыв сербы и испанцы – кстати, на этой войне многие нации вспоминали свои старые счёты, поэтому на стороне ВСУ мы видели флаги Польши, Швеции, Грузии, Хорватии, Ичкерии и, конечно, США. Наши итальянцы и американцы на мой вопрос отвечали, что в их странах фашизм уже победил и Донбасс – единственное место, где можно ему противостоять.

Поражала целостность людей, добровольно вставших насмерть за свою Землю, за свои идеалы, за Память предков. В основном это были взрослые, семейные мужики, повидавшие жизнь, но радовала и молодёжь, которая в мирное время казалась напрочь потерянной. Иногда противоположных – «красных» или «белых» взглядов – мы были в одном окопе, плечом к плечу, перед общей угрозой. И я видел, как война меняла людей, будто скульптор, убирая лишнюю шелуху, день за днём вытёсывая Суть.

Свой домик мы назвали «Гаванью», а при смене жилья, он получил ещё более поэтичное имя «Старая Гавань». Жило нас в маленьком подвале от четырёх до семи человек. Мы его утеплили, поставили кровати, буржуйку, на которой разогревали банки тушёнки, правда не сильно, потому что «тушёнка» в горячем состоянии таяла, превращаясь в жижу. Изредка кто-то геройски варил суп или кашу, но это предприятие на нашей печке получалось очень и очень не быстрым.

Беко (рисунок А. Доброго)

Беко – удивительный человек. Казалось, он может достать всё – у него всегда был лишний магазин патронов или лишняя «гранатка», чем он, без раздумий, делился с нами. Этот осетин не раз бывал в местах «не столь отдаленных», характерно сидел на корточках, признавал только хозяйственное мыло, а говорил медленно и вдумчиво, как будто пробуя слова на вкус. Он очень легко находил нужные, волшебные выражения, чтобы любой человек подарил ему то, что понравилось. Будь то свитер, куртка, пистолет или нож – к последним Беко питал особую слабость. И это было как-то не обидно, потому что у него почти ничего и не задерживалось. Он всегда был готов снять с себя любую вещь, если кто-то, по его мнению, нуждался в ней больше. Однажды, после боевого выхода, он притащил в трофеях даже «Утёс». Всегда знал, где раздобыть еды, у кого взять патронов нужного калибра или разгрузку взамен порванной. И потому я не удивлялся, когда этот способный осетин, будучи в госпитале после контузии, доставал из-под матраса «лишний» автомат и просил поменять его на пулемёт.

Обстрелы увеличились по частоте и объёму, редкая тишина настораживала ещё больше – возрастал риск прорыва противника – движение техники на той стороне не прекращалось ни днём, ни ночью. Поэтому, когда домик начинал привычно подпрыгивать от близких разрывов, нам становилось спокойнее, а Беко со словами: «наконец-то», поворачивался к стенке и начинал храпеть. Наш цокольный этаж создавал лишь иллюзию защищённости – помню, как на «Мельнице» мина по касательной выбила приличную дыру в бетоне на уровне головы, только что спящего рядом счастливчика, который за пару секунд до этого вдруг решил почесать пятки. Он отделался контузией и ранением спины.

Прилёт мины на «Мельницу» (фото из личного архива А. Доброго)

Ещё один случай «счастливого спасения» произошёл перед моим приездом. Ребята, после боевых, сидели в «Домике Колючего», пили чай и смотрели в разбитое окно. Решали, кто же из них, наконец, забьёт его фанерой, потому что ощутимо сквозило, а температура не сильно отличалась от улицы. Как вдруг, 82-ая мина пробивает крышу и чудом вылетает в то самое окно – взрыв, ребята на полу, без чая, но живые! По этим причинам мы и поменяли места проживания, всё же озаботившись своей безопасностью и сохранением тепла.

Не всегда обстрелы заканчивались так просто. Среди ночи к нам прибежала пожилая женщина и, задыхаясь от волнения и страха, позвала на помощь к мужу, раненому очередной порцией украинских мин. Мы смогли вовремя доставить его в госпиталь, он выжил и, через месяц, вернулся к своей любимой, с которой бок о бок прожил не один десяток лет. А вот одну старушку спасти не успели – ребята вытащили её из-под завалов собственного дома, принесли к нам, мы перевязали, вкололи антишок, Пятница под обстрелом отвёз в больницу, но она всё равно погибла. А сын её, уже в годах, повредился умом. Мы наблюдали удары «Градами», «Ураганами» и тяжёлой артиллерией по жилым домам, что никак не могло быть «случайностью». Но, однажды, насчитали более восьмидесяти мин, выпущенных из Песок по нашему болоту, которые с чваканьем шлёпались в жижу, не взрываясь – и это тоже не случайность.

12-ого января я уже вышел на позицию «Гараж» у взлётной полосы, напротив диспетчерской вышки, которую звали просто «Башня». Стояло условное перемирие, мы шли по дороге днём, не скрываясь. Сильное и странное впечатление было от вида чёрных, обмороженных подсолнухов на ярком, белоснежном поле. Там я и познакомился с Пятницей – мы разговаривали, вспоминали Питер, смотрели на достаточно близкие миномётные разрывы. Мне объясняли расположение наших и вражеских позиций, причудливо разбросанных по огромному взлётному полю, указывая вероятные направления ударов противника, учили слушать технику, узнавать выход различных калибров.

Закат над лётным полем (фото из личного архива А. Доброго)

К вечеру стрельба усилилась. Мы вышли прощаться – небо полыхало изумительными, сумасшедшими красками, что захватывало дух! Величественный закат, густой, багровый, растёкшийся, подобно стали под нависшими, тяжёлыми облаками, заснеженное поле с контрастом чёрных подсолнухов и близких разрывов, словно в замедленной съёмке, взлетающие комья земли, создавали поистине ошеломляющую картину – хотелось протянуть руку, потрогать, не доверяя глазам! Природа, как будто, говорила с нами, восхищая своей мощью и великолепием, предупреждала… Этот закат сохранится в моей памяти до конца дней.

Под впечатлением, я с молодым бойцом отправился в обратный путь, на отдых, чтобы вернуться сюда уже ночью. По той же дороге нам в бок посыпались пулемётные очереди, запели пули, унося прочь от величия небес – мы упали, вжались в дорогу и оглянулись. Пятница что-то кричал, махал руками вправо, в подсолнухи, куда мы и нырнули, подгоняемые скорее удивлением, чем страхом. Уйдя метров на пятьдесят, благоразумно подождали – по нашему отходу накинули пару залпов «Васильком» – очень неприятная штука. И всё опять стихло.

Эту ночь мы с Белкой отстояли без приключений – меня определили вторым номером к его ПК. Я с интересом вглядывался в пустынное поле аэродрома, в громаду «Башни» напротив, слушал ночные перестрелки и скупые слова своего товарища о недавних событиях, которые так грубо изменили его жизнь. Женя из Славянска, там же вступил в ополчение. Рассказал, как стояли на блокпостах с одними палками, как начались настоящие боевые действия, потом пришлось оставить семью, порвать паспорт, выходя из окружения, был ранен, восстановился, перешёл в наш отряд. Несмотря на уже богатый опыт, о войне говорил неохотно. Суровые черты со сжатыми губами, казалось, были высечены из камня, всегда сосредоточенный взгляд, неторопливые, точные движения. Терпеливо учил новичков обращаться с оружием, оборудовать позиции, сам нагружал себя работой, чтобы хоть на время отвлечься, заглушить тоску по дому.

Белка, Евгений Беляев (рисунок А. Доброго)

Мимо тяжело и бесшумно пролетела сова, охотясь на мышей. Взлетали ракеты, освещая настороженное безмолвие Аэропорта. Позиции врагов разделяло от трёхсот до шестисот метров – нервы натянуты струной, тревожное ожидание столкновения не отпускало ни днём, ни ночью. С обеих сторон были добровольцы – убеждённые и непримиримые, всегда готовые к бою. Я не беру в расчёт «статистов» из ВСУ, «насильно призванных» в зону АТО и даже не очень верю в наёмников – полагаю, что подавляющее большинство бойцов противника, именно в Аэропорту, были мотивированные, хорошо подготовленные, со своей «правдой». Мы их ненавидели, но отдавали должное стойкости и упорству таких, как тот украинский пулемётчик в Терминале, который предпочёл погибнуть, чем сдаться.

Семьи остались за линией фронта у многих наших ребят. Я пытался представить, что творится в душах моих товарищей, когда их долгий взгляд провожал, заходящее на западе, солнце. Мы подружились с Литейщиком – он очень интересно и живописно рассказывал о своей жизни «до и после», о своей семье, об Азовском море. Так вкусно передавал неповторимый хруст корочки именно южных чебуреков, что аж скулы сводило. Начитанный – легко и верно приводил аналогии из истории русского народа, вспоминал крылатые выражения наших прошлых противников, таких как Бисмарк и Наполеон. Был твёрдо уверен в грядущей победе, которую страстно желал, но не ждал так быстро – считал, что путь к ней будет долгим и трудным, а цена высокой. Как же он был прав!

После ночного дежурства легли отсыпаться, но вскоре нас разбудили громкие ликующие крики – наши танки, наконец, завалили «Башню», которая возвышалась над аэропортом, над окраинами Донецка и давала ощутимое преимущество врагу. У меня последние дни были насыщенны такими яркими событиями и менялись так быстро, что напоминали калейдоскоп. А с этого дня у всех, без исключения, время понеслось просто с бешеной скоростью.

Теперь «Башню» называли «Пеньком», в рядах ополчения царило возбуждение – казалось, что сейчас погоним врага прочь от Донецка всё дальше и дальше, стоящий неподвижно долгое время, фронт задышал, стал ломаться и поплыл. «Спартанцы» пошли на штурм Нового Терминала.

Каждый день происходили жаркие столкновения, всё говорило о близких и серьёзных переменах, а наш непосредственный командир заставляет нас делать окоп во второй линии обороны. Мы с Беко переглянулись, искренне не веря в целесообразность копания тяжёлой, мёрзлой земли так далеко от линии соприкосновения. Напрямую не отказывались, но и сильно себя не утруждали, тем более, что работали в перерывах между ночными и дневными дежурствами на «Гараже», где события развивались намного интереснее. Своё инженерное сооружение мы прозвали «Акопом». И вот, однажды, Ирис приехал, посмотрел на наши «труды», минуту подумал и сказал, что если копать не хотим, то можем собирать манатки и отправляться на базу – это была серьёзная угроза… С того момента «Акоп» стал намного быстрее приобретать нужную глубину и конфигурацию, а всего через пару дней он исполнил и своё предназначение.

АГС в «Акопе» (фото из личного архива А. Доброго)

16 января мы с Белкой заступили на дневное дежурство, пришёл Болгарин – наш журналист и фотограф – молодой парень с чистыми-лучистыми глазами, искренней улыбкой и романтичной натурой – было странно видеть его здесь, в окопной грязи. Он абсолютно не вписывался в картину войны и этот диссонанс продолжался до тех пор, пока Игорь не начинал говорить. Спокойный, уверенный голос, очень здравые рассуждения и выводы, чёткая, продуманная позиция. Он по-хорошему удивил меня. Рассказывал о родном Донецке, о том, как всё начиналось и, как он, молодой «ботаник», впервые в жизни взял в руки оружие и учился владеть им. Стойкости и храбрости ему было не занимать – в ясных глазах светилась твёрдая воля и сжатая, как пружина, решимость идти до конца.

Болгарин, Игорь Юдин (рисунок А. Доброго)

В вечерних сумерках, как-то неожиданно вспыхнул бой. Противник, видимо, ползком, перебрасывал силы к «Пеньку», но был замечен. И тут вся взлётка запестрела яркими, многочисленными огоньками, засвистели пули, короткими перебежками бойцы занимали свои позиции, стреляя в ответ. Я в азарте выпустил два магазина, что на расстоянии шестисот метров было практически бесполезно, наконец, вспомнил, где должен быть, что я второй номер у Белки – побежал к нему и получил заслуженный выговор. Женя уже вставил вторую ленту и поливал БТР, который каким-то образом возник у «Пенька». Видно было, как пули рикошетят от брони, искрами разлетаясь веером вверх, подобно бенгальским огням. Заурчал КПВТ уже в нашу сторону, загудели стены от частых попаданий, крупный калибр тяжело буравил воздух, но страха не было – какое-то дикое, первобытное веселье наполняло мою сущность, пьяный восторг и нереальность происходящего туманили мозг, время летело быстрее пуль!

Тогда мы думали, что противник, таким образом, проводил ротацию, но он накапливал силы для решительного рывка. Чтобы атакой на Монастырь рассечь надвое оборону ополчения и последующими охватами – слева, с Песок и справа, через Спартак, взять нас в клещи.

Наступило 17 января – этот день навсегда перевернёт нашу жизнь.

«Мельница, Мельница – два танка идут на Гараж», – прозвучало по рации. И началось… Пакеты Градов ложились один за другим, снаряды сыпались, как из рога изобилия, работали танки, миномёты – казалось всё, что было у противника, одновременно обрушилось на нас. Сквозь непрерывный грохот разрывов послышались пулемётные очереди со стороны общежития Иверского Монастыря, которое мы называли «Трёшкой». Оборону там держали восемь наших бойцов, во главе с девятым – Пятницей. Болгарин присоединился к ним накануне – днём ранее на этой позиции получили контузии два друга, Рим и Мир – пришлось срочно искать замену. Пятница, Болгарин, Щука, Морской, Фельдшер, Орион, Альфонсо, Спартак и Архангел первыми принимали бой!

Стрельба нарастала, словно снежный ком, стал понятен замысел противника, передали приказ идти на помощь к «Трёшке». Во всём посёлке остались не более пяти человек, в том числе Беко и Литейщик на «Акопе», Орех в «Гавани», а Контрабас с АГС на «Даче». Часть бойцов сражались на «Гараже» вместе с Ампером и его людьми, двенадцать остальных поспешили к Монастырю. Если бы укропы знали, что Весёлое практически беззащитно… Это уже потом я не раз видел, как в критические моменты людям будто надевают шоры и они, упираясь лбом в сопротивление, перестают видеть фланги. Нас могли обойти слева, по краю посёлка или справа, со стороны пустой уже кочегарки, но военное счастье оставалось на нашей стороне.

Трёшка , Иверский монастырь (фото из личного архива А. Доброго)

Мы шли через такой плотный артиллерийский огонь, что ни до, ни после я подобного не видел. Противник переключился только на миномёты, когда их пехота уже закрепилась за валом, метрах в шестидесяти от Монастыря – боялись задеть своих. Белка ушёл вперёд, пока мы с Литейщиком решали, что он должен остаться с Беко на позиции, Карандаш побежал в домик за РПГ и я вдруг оказался один. Утром я уже был на «Трёшке» и дорогу знал, но, когда уже был на подходе, к миномётам подключилось стрелковое из-за вала, а люди, бегущие впереди, уже не казались уверенно своими, потому что чья-то БМП сзади прижала их огнём к земле, как и меня самого. Все попрятались между могил кладбища – попробуй разберись, кто есть кто… Это был первый раз, когда я просмотрел перед глазами содержание своей, такой вдруг короткой, жизни. И опять, помню удивление, как основное чувство – и всё?!

Навстречу «Бэхе» встал и вышел один человек, стуча себя по шеврону. Я узнал Колючего – вздохнул с облегчением, узнали его и в БМП, развернулись и уехали, потому что расстреляли весь боезапас. Мы ругались, смеялись и занимали малые строения рядом с Монастырём, включаясь в бой, который разгорался всё жарче и жарче. Ребята сказали, что видели Белку, который прошёл на «Трёшку», даже не пригибаясь, на виду у противника, с белым, как мел, лицом.

Вместе с Колючим и ещё двумя бойцами мы заняли оборону в домике администрации рядом с церковью. Там уже были трое контуженых ребят с другого подразделения. Ирис с остальными оборонялись на ферме, чуть левее и ближе к валу.

Помню сумбур в голове и слепое ожесточение, боль в сжатых зубах и обжигающий ладони автомат, адреналин и внезапную усталость, которая давила на грудь, не давала дышать. Кто-то куда-то бежал, что-то приносил, потом стоял в ступоре, его толкали, обходили, тоже куда-то бежали… Патроны кончались быстро, мы менялись, забивали магазины, пихали по карманам, в разгрузку и снова стреляли, и снова менялись. Навалилась темнота, глаза резали близкие всполохи гранат, трассеров и рикошетов, отчего тьма становилась ещё более густой и вязкой, практически осязаемой. Монастырь держался, ребята перешли на первый этаж, чтобы их не могла достать своим огнём бронетехника. Казалось, весь огромный, живописный, прекрасный мир сузился до размеров сто на сто метров, где царил ад. Исчезли прошлое и будущее, остался только надрыв, который бывает доли секунды в жизни людей. Здесь же он длился бесконечно! Ждали решающей атаки – сто метров поля – это много или мало? Но они не решились!

Почти десять часов тяжелого, изматывающего, ближнего боя. Враг неохотно уходил, уползал, а мы, наконец, смогли добраться до заднего окна Монастыря, через которое принимали раненых товарищей. Помню, как на автоматах несли их, останавливаясь и спотыкаясь в темноте, на край кладбища, где стояли подошедшие танки, а те на броне везли их дальше, к легковым машинам, чтобы отправить в госпиталь. Пятница держал меня за «арафатку» ещё крепкой рукой, тянулся к моему уху, говорил что-то очень важное, ценное, горячее, необходимое мне лично! До сих пор я чувствую его голос, вижу его глаза. Но там я не слышал ничего – в ушах звон колоколов, разрывающий надвое мой мозг, в котором зигзагами металась лишь одна мысль – донести бы! Я шептал ему в ответ что-то ободряющее, просил потерпеть, казалось, самое страшное уже позади… Мы возвращались, принимали своих погибших – Белку и Болгарина – снова несли их к танкам. И опять возвращались…

Нас поменяли. Мы забрали из Монастыря свои вещи, оружие, боеприпасы и сидели на куче битого кирпича, устало рассказывая: кто и где был, что видел, считали раненых и контуженых. Тут Ирису позвонили и сказали, что Пятница не доехал – Женя умер по дороге в госпиталь.

Пятница, Евгений Красношеин (рисунок А. Доброго)

Уже по рассказам я узнал, как раненый Пятница продолжал командовать боем – это его голос звучал в рации, подбадривал всех нас, как Болгарин с Альфонсо менялись у амбразуры, пока снаряд не пробил стену, перебив ноги Игорю, как потом тот истекал кровью – он был такой лёгкий, когда мы его несли. Про тяжёлое ранение Фельдшера, про спасительную работу АГС Контрабаса, как наш вечный «залётчик» Карандаш проявил храбрость наравне со всеми, а пойманные в посёлке мародёры-алкаши не разбежались, а помогали забивать АГС-ные ленты. Узнал, как геройски погиб Белка на крыльце Монастыря, успев поднять дух осаждённым – единственный, кто смог тогда пройти на «Трёшку». Уже дома я нашёл его фотографию в то утро, перед боем – яркие, солнечные лучи падали ему прямо на грудь, куда через пару часов и попали смертоносные пули.

Беко и Белка (фото из личного архива А. Доброго)

Потом много писали про этот бой, снимали фильмы и наши, и украинцы. Тогда мы и узнали, что атаковала нас шестая рота 93-ей бригады ВСУ, составленная из идейных и мотивированных бойцов «Правого сектора» и грузинских добровольцев, при поддержке двенадцати танков, которые работали по всем позициям ополчения, прикрывая эвакуацию из Терминала и атаку на шести БМП нашего Монастыря. Как они бахвалились перед камерами журналистов, ожидая лёгкой победы. Обещали нас наказать – не получилось! Оставив часть оружия, кровавые бинты, броники и одного погибшего, забрав раненых и ещё двух убитых, бесславно откатились.