Договор "Чёрное и Белое"

ПРОЛОГ. Каин

«Дьявол не может быть счастлив. Даже когда побеждает.

Особенно когда побеждает».

Мир замер. Ветер стих. Птицы не пели — будто сама земля затаила дыхание.

Каин стоял на коленях. Пальцы дрожали, касаясь алой влаги на виске брата. Она была тёплой, почти живой, и ужасно липла к коже.

— Брат?..

Голос сорвался в шёпот. Он дотронулся до щеки — ещё тёплой, но восковой. Слизнул каплю — и скривился. Горький. Металлический. Чужой.

— Вставай!

Он встряхнул безвольное тело. Голова брата лишь безжизненно качнулась.

— Это не смешно!

Пальцы впились в плечи, оставляя тёмные отпечатки на светлой ткани.

— Я… я просто…

Он оглянулся на камень. На нём алела та же влага. Его пальцы. Руки. Вся передняя часть туники.

Словно во сне, он поднял тело — оно обмякло, голова запрокинулась, открывая синеющий след на шее.

— Я отнесу тебя к ручью, — бормотал Каин, спотыкаясь под непривычной тяжестью. — Смою эту…

В тот день Авель переступил черту. Миндальное деревце — единственное утешение нелюдимого и одинокого Каина. Брат срубил его, как ломают ветку. И усмехнулся. Зная, как Каин дорожил им.

Когда Каин закричал, в глазах брата мелькнуло что-то торжествующее. Он бросился на него — и Каин просто оттолкнул.

Кровь. Тёплая. Липкая. Окончательная.

Материнский крик разорвал тишину.

— Что ты наделал?!

Она рухнула на колени, вырвав тело из его рук. Её пальцы скользили по лицу, смазывая кровь по бледной коже.

— Ана, я не…

Пощёчина обожгла щёку. Потом вторая. Третья.

— Ты убил его! СВОЕГО БРАТА!

Каждое слово било больнее ударов. Каин прикрыл лицо руками, чувствуя, как по пальцам стекает что-то тёплое — слёзы? Кровь?

— Я не хотел! Он сломал…

— БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! — Мать вцепилась в его волосы, тряся как щепку. — ЛУЧШЕ Б ТЫ ТЫСЯЧУ РАЗ УМЕР САМ!

Отец стоял поодаль. Его лицо было отрешённым и чужим — страшнее всего, что Каин видел.

— Уйди, — прошептал он. — И никогда не возвращайся.

Он побежал. Бежал от криков матери. От безмолвия отца. От тела у ручья. Но больше всего — от себя. Пока ноги не перестали слушаться. А когда очнулся — вокруг была пустыня. Он плакал, и слёзы оставляли солёные дорожки на пересохшей коже.

Неожиданно тьма расступилась.

Он ощутил Его. Создателя. Не видел. Но чувствовал. Свет, пронизывающий до глубин. Голос, вместивший всю скорбь мира:

— КАИН…

Одно слово. В нём была бездна сострадания. Каин рухнул на колени.

— МНЕ ТАК ЖАЛЬ ТЕБЯ…

— О, создатель… за что? — голос дрожал, как одинокий колокольчик на ветру. — За что?!

Тьма сгущалась, но Присутствие оставалось — тёплое, как память о солнце.

— Я НАДЕЛИЛ ВАС ВОЛЕЙ… И ВОТ ЧТО ВЫШЛО…

Каин чувствовал протянутые руки, но видел лишь ослепительное сияние.

— ТЫ НЕ ВИНОВАТ. ИДЁМ СО МНОЙ. Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ ОБРАТНО В НЕБЫТИЕ.

Слова обволакивали. Каин устремился вперёд, коснулся края мантии — и огонь пронзил его!

— НЕТ! — голос прозвучал с болью. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ!

Каин отпрянул.

— Но как же я буду рядом с Тобой?! — крикнул он. — Я хочу, чтобы Ты прикоснулся ко мне… а я даже взглянуть не могу?!

Тишина. Потом — вздох.

— МЫ РАЗНЫ.

— Мне нет места среди света, — прошептал Каин. — Мой удел — тьма. Да, Отец?

— ТЫ УЖЕ РЕШИЛ ВСЁ ЗА СЕБЯ.

Голос дрожал.

— Да. Единственное место, которое мне подходит — недра Земли. Где кипит огонь. Где нет никого, кроме предателей. Пусть первого убийцу поглотит первый грешник.

— ТЫ ОБРЕКАЕШЬ СЕБЯ НА ВЕЧНЫЕ МУКИ.

— Я знаю.

— КОГДА ТЫ ПРОЙДЁШЬ ВРАТА… ТЫ СТАНЕШЬ ДЕМОНОМ. ПУТИ НАЗАД НЕ БУДЕТ.

Пауза.

— НО Я НЕ МОГУ ОТПУСТИТЬ ТЕБЯ СОВСЕМ БЕЗ НИЧЕГО…

Прикосновение. Лёгкое, как дуновение. Пальцы коснулись волос. Там, где Он провёл рукой, остались белые пряди.

— НОР СОПРОВОДИТ ТЕБЯ… ПРОЩАЙ, КАИН…

Присутствие исчезло. Навсегда.

Каин упал на колени, сжимая белые пряди.

— Спасибо, Отец…

Слёзы капали на землю, оставляя чёрные дыры, будто даже они были слишком грешными для этого мира.

Прикосновение на плече. Нор — небесное существо с птичьим лицом и крыльями в пятнах — являлся проводником душ к Вратам Ада.

— Я провожу тебя к Малику.

Он схватил Каина — и внутри щёлкнуло — будто сломалась невидимая ось, на которой держался привычный порядок. Земля, деревья, свет — всё потеряло точку опоры. Боль. Голова раскалывалась. Он всё ещё был человеком.

— Ты слишком тяжёлый.

— Прости…

Тьма сгустилась. Нор исчез, а Каин стоял один. И вдруг — свет.

Малик. Архангел-страж с девятью крыльями абсолютной, не знающей оттенков белизны. Он был тем, кто отворял Врата в Ад. Путь был открыт только в одну сторону: вниз. Его взгляд не задержался на лице неожиданного гостя. Он смотрел сквозь, уже видя то, чем этот человек станет на дне.

— Желаешь ли ты проститься с воспоминаниями?

Каин замер. Забыть всё? Мамины слёзы. Папин взгляд. Кровь Авеля… Но и Его прикосновение.

— Нет.

— Ты жесток к себе.

Малик вытащил меч — и врата разверзлись. Жар хлынул навстречу.

— Запомни: став духом, ты будешь чувствовать боль острее. Ты никогда не увидишь свет. Никогда не вернёшься. Ты отрекаешься от Бога — и остаёшься один.

Каин шагнул в пламя.

— Я не отрекаюсь от Бога. Я отрекаюсь от себя.

Второй шаг. Кожа почернела.

— Прощай, Малик…

Третий. Кости затрещали.

— Прощай, свет…

Ад принял его.

Последний свет — белые крылья в дыму. Врата захлопнулись.

Потом — боль. Распад. Он сгорел. Кожа, мышцы, кости — всё обратилось в пепел… и в мгновение восстановилось. Но он не умер. Он остался.

Дух с обожжённой кожей. Он трогал себя — и чувствовал. Запах горелой плоти — своей плоти. Его вырвало чёрной слизью. И это не принесло облегчения. Тело снова восстановилось, и последовал очередной цикл разрушения.

Он стал безумцем. Демоном, ищущим муки, чтобы заглушить вину. Рвал себя, жёг, резал. С каждым разом — больше.

Однажды, когда он лежал в луже своей крови, раздались шаги.

— Кто ты, безумный? — низкий голос. — Я тебя не знаю.

Каин вскочил. Раны исчезли. Перед ним стоял Он. Высокий. Статный. Смертельно красивый. Длинные чёрные волосы. Два глаза — один чёрный, другой серый.

— А ты кто?

— Я тот, кто правит здесь. Я — ЛЮЦИФЕР. Кто ты?

— Каин…

— Души, что здесь — падшие ангелы. А если я не почувствовал тебя… значит, у тебя нет Кастиса.

— Что такое кастис?

Пауза. Потом — смех. Громкий. Истеричный.

— Неужели?! Первый клиент прибыл так скоро! — Он запрокинул голову. — Да, Старик, а я ведь говорил! Я выиграю!

— Что это значит? — прошипел Каин.

Люцифер замолк. Его глаза сверлили.

— Ты… первый убийца. Первый проклятый. Ты — мой первый настоящий человеческий грешник.

У Каина перехватило дыхание. В висках застучала кровь, заглушая любой другой звук, будто само это место вдруг обратило на него внимание.

— Ооо, моё царство реагирует на твоё настроение!

Мрак вспыхнул красным. Жар стал таким, что кровь Каина сварилась внутри.

— Первому клиенту — особый почёт! — кричал Люцифер, и его голос почти сорвался на крик. — Я покажу тебе настоящий парк развлечений! Кровавый! Жуткий! Омерзительный!

Его прекрасный, чарующий облик вдруг распался, как картина, написанная на воде. Перед Каином предстали кости, обтянутые обугленной кожей, гниющая плоть, сочащаяся тёмно-зелёной слизью, и два безумных, горящих глаза.

Смрад гниения, жжёной плоти и полного разложения ударил в нос.

— Я всем вам покажу, что значит иметь собственную волю! — он развёл руки в театральном жесте, и пространство вокруг Каина вспыхнуло, сплетаясь в тяжёлые, дымящиеся цепи.

Они звенели тонко и жалобно, словно стоны тысяч проклятых, и извивались в воздухе, как живые змеи.

— Для начала я просто удавлю тебя! Переломаю каждую косточку!

Люцифер сжал кулаки — и цепи ринулись на Каина со свистом. Первый убийца инстинктивно зажмурился, ожидая агонии…

Но ничего не произошло. Цепи, едва коснувшись его кожи, рассыпались в мелкую чёрную пыль.

— Что? — Люцифер зарычал, и в его голосе впервые прозвучала неконтролируемая ярость. — Почему?!

Он взмахнул рукой снова — и вновь цепи, не успев сомкнуться, распались в ничто.

— Нет! — в бешенстве он ударил кулаком по пустоте, и весь ад заполыхал от этого удара. — Почему ты не поддаёшься?!

— Потому что я сам выбрал этот ад, — прозвучал спокойный, полный усталой решимости ответ.

И в тот же миг волосы Каина вспыхнули мягким, но нестерпимо ярким светом. Его лучи, чистые и жгучие, коснулись лица Люцифера.

Гул преисподней оборвался, уступив место звенящей пустоте. Люцифер медленно опустил руку. Его плоть, тысячелетиями мгновенно сраставшаяся по первому зову воли, дрогнула и отступила. Исцеления не было. Там, где должен был быть глаз, теперь зияла не рана, а чистый, не заживающий провал. Свет белых прядей выжег не ткань, а саму возможность регенерации. Адская материя просто не умела латать то, что несло на себе отпечаток Творца.

— Он коснулся тебя… — голос Повелителя Ада звучал почти истерически. — Своими собственными руками. Не через посланника. Не через ангела. Лично!

Каин не отвечал. Он просто стоял, и свет, исходивший от него, мягко освещал уродливые, искажённые очертания ада вокруг, заставляя тени дёргаться в странном, беспокойном танце.

Люцифер сделал шаг назад. Его когда-то ослепительно белые крылья, теперь покрытые язвами и шрамами, нервно подрагивали.

— Ты даже не понимаешь, что это значит, — прошипел он, и в его шёпоте сквозила невыразимая горечь. — Я тысячелетия молил о… Нет. Нет, не может быть!

Он резко встряхнул головой, словно отгоняя какую-то мучительную, навязчивую мысль. Когда он снова заговорил, в голосе не осталось истерики — только ледяная, смертельная ярость:

— Убирайся с моих глаз. Иди в самые глубины. Разлагайся там. Мучай себя, сколько душе угодно. Но запомни…

Его единственный оставшийся глаз вспыхнул чистым адским огнём.

— Я найду способ смыть эту метку. И когда это случится, я заставлю тебя возлюбить нынешние муки. Ты будешь ползти по камням и молиться, чтобы я вернул тебе тот первый ад.

Каин лишь усмехнулся, уже чувствуя, как реальность вокруг него начинает расплываться и терять очертания:

— Найди этот способ и прекрати мои мучения, Люцифер…

Преисподняя содрогнулась в последний раз, когда он исчез — не в ослепительной вспышке света, а в клубах густого чёрного дыма, перемешанного с золотистыми, угасающими искрами.

ГЛАВА 1. Элизиум

Холод пробирался под ткань, будто живая тень. Сырость. Каждое движение отзывалось в теле глухим скрежетом, будто кости терлись о металл. Дышать было трудно. Или просто нечем. Стены кельи — узкой, без окон — словно сжимались, вытягивая из неё воздух... Сквозь отчаяние и одиночество пробилось чужое дыхание. Над ней склонился размытый силуэт.

— Ты слышишь, дитя? Назови своё имя!

Почему его пальцы дрожат, едва касаясь её стопы? Боится?

— Моё… имя? — девушка отодвинулась к изголовью, впиваясь ногтями в гладкий металлический поручень кровати. Взгляд незнакомца прожигает кожу. Что-то щемит у неё в груди — не страх, а… будто стыд. Непонятно.

— Имя! Требую! — его голос вгрызается в тишину.

— Имя? Моё? Меня зовут… Я… Она… — голос предательски дрожит.

— Вспоминай! — он уже на грани. Он сглотнул, но это не помогло: слова вырвались сдавленным, мокрым хрипом.

— Моё… её имя…

— Говори!!! — рык, от которого стынет в жилах кровь.

— Санджана! Я Санджана Абени! — выдыхает она, и губы сами вытанцовывают странное и сложное имя: — Санджана Абени Линдайв! Абени… А-бе-ни… — бормочет девушка, как заклинание.

— Что за дьявольщина?! — он бьёт кулаком в стену. — Твоё имя другое! Настоящее! Говори!

Тишина. Густая, как патока. Но она не знала ответа. Зачем вообще имя? Разве недостаточно просто… быть? И почему она не выдумала «Анну» или «Монику»? Почему такое сложное имя?

— Значит, ничего не помнишь? — его шёпот режет тоньше лезвия.

Где-то под рёбрами — укол. Она свернулась калачиком, укрылась одеялом — хлипким щитом от его взгляда, полного боли. А внутри — вина. Чужое, тяжёлое, леденящее чувство. За что?

— Почему я вижу только ваши глаза? Где тело?

— Слишком много вопросов, — безжизненно бросает он, садясь на край кровати.

— Я… плохая? — звучит по-детски наивно, но его сердце сжимается.

— Нет. Ты — новорождённая. Выходи из раковины!

Одним движением он срывает одеяло. Перед ним — девушка, прижавшаяся к спинке кровати. Колени к груди, пальцы вцепились в волосы, веки плотно сомкнуты. Кожа белее больничных простыней, а каштановые волосы — словно тропические лианы — рассыпались по плечам, касаясь матраса неестественной длиной.

— Взгляни на меня! — требует он.

Девушка приподнялась на локтях, и простыня соскользнула, обнажив плечи — бледные, словно выточенные из лунного мрамора. Каждое движение было неестественно плавным, будто её суставы скользили на смазанных шарнирах. Даже сейчас, в больничном халате, намеренно мешковатом, в ней чувствовалась странная гармония — как у хищницы, затаившейся в обличье газели.

— Вы смотрите, как коллекционер на редкую бабочку, — её голос прозвучал с лёгкой хрипотцой.

— Не бабочку, — поправил он, замечая, как её пальцы бессознательно плетут узор в воздухе — сложный, как мандала. — Химеру.

Она улыбнулась, и это было подобно вспышке полярного сияния в операционной — прекрасно, но не к месту.

— Не трогай шторы, — предупредил он, но было поздно.

Солнечный луч упал на её лицо, и он замер. Кожа не просто белая — фарфоровая, полупрозрачная, с голубоватыми прожилками у висков. Но главное — глаза. При свете дня фиалковый оттенок сменился глубоким аметистовым, с золотистыми искрами вокруг зрачков. Как у кошки. Как у существа, не совсем принадлежащего этому миру.

Он не знал её. Точнее, не знал это лицо. На правой щеке, пересекая глаз, тянулся тонкий, почти изящный шрам. Току помнил, как появился этот шрам. Своими руками он зашивал рваную рану тогда. Кожный степлер, скобы, кровь, которая не хотела останавливаться. Он тогда подумал: «Будет уродливо». Но ошибся. Шрам не уродовал. Он делал её лицо… живым.

— Единственное, что осталось от той ночи, — пробормотал он, и его пальцы сами потянулись к её щеке. Джана отшатнулась.

— Не трогайте.

Току отдёрнул руку, как от огня. В её голосе не было страха. Только холод. Такой же, как у него самого.

Её взгляд скользнул по его лицу.

— Кто вы?

— Току Фергюссон. — Он помолчал. — Я тот, кто вытащил тебя с того света. Ты была в коме пять лет.

Девушка медленно опустилась на кровать. Пять лет. Она не помнила ничего.

Место, приютившее Джану на долгие пять лет, было клиникой «Элизиум», которая дышала призраками. Всюду — в позолоте рамок, в складках штор, в трещинах мраморного пола — жила она. Малисса Фергюссон. Её портреты висели на каждой стене. Даже воздух был пропитан ею: аромат жасминового масла, которое она любила, смешивался с запахом ландыша и антисептиков.

— Ты сегодня пропустила процедуру, — Току вошёл без стука, держа в руках чашку с дымящимся чаем. Всегда чай. Малиссин рецепт: ромашка, мята, капля мёда.

— Я не она, — Джана отвернулась к окну.

— Но могла бы стать лучше. У тебя нет её аритмии. Нет… слабости. — Он поставил чашку на стол. — Ты высокая и крепкая.

Она не пила. Чай был частью ритуала, как и всё здесь. Каждую ночь Току приходил рассказывать о Малиссе: как она пела колыбельные без слов, как боялась грозы, как мечтала стать врачом. «Как умерла», — не говорил он, но Джана видела это в его глазах. Скорбь и тоску.

Малисса. Как же Джана устала от неё. Но каждый раз любовалась ею на портрете в холле. Она — как первый луч, разрезающий предрассветный туман: хрупкая, но неумолимая. Её короткие густые волосы — сплетение солнечных нитей, сотканных из пшеничных полей и паутинок инея. Глаза — два артезианских озера, а в улыбке — поздняя весна. Она несла в себе парадокс: детская мягкость линий и древняя глубина взора. Загадка, которую хочется разгадывать вечно.

Отец боготворил её. Это было похоже на одержимость.

Каждую неделю он вводил сыворотку в вену Джаны. Игла жгла огнём, и жидкость цвета лунной пыли растекалась по её сосудам, выжигая границы между «я» и «она».

— Сегодня ты увидишь её сны, — прошептал он. Это была уже 261-я инъекция.

Джана впилась пальцами в край кушетки. Внутри что-то надломилось — хруст ломающейся ветви, треск разрываемой ткани. Сон поглотил её, как воронка: клиника, превратившаяся в живой лабиринт из пульсирующих стен, двери — рёбра, хлопающие в такт чьему-то тяжёлому дыханию. Она бежала, прижимая к груди свёрток — плач ребёнка бился в её рёбрах, как птица в клетке.

«Вернись», — кричал за спиной голос, знакомый и чуждый. Оглянулась — силуэт в ослепительном сиянии, словно солнце, пожирающее тьму. Свет обжёг глаза. «Ты должна вернуться»!

Пробуждение ударило, как нож в рёбра. Току навис над ней, его тень пожирала потолок.

— Меня это утомляет, — прошипел он. — Сколько ресурсов, сколько крови я потратил, чтобы вырвать её из небытия. А ты… упираешься, как скотина на убое!

Джана вырвалась, спина ударилась о стену.

— Я — Санджана! — её голос сорвался в крик. — У меня была жизнь до вас! Семья! Хватит издеваться над моим телом!

— Я не издеваюсь над твоим телом, малышка. Посмотри, как я восстановил твои атрофированные мышцы!

— Где моя семья? — она почти плакала.

— Семья? — Току противно засмеялся. — Я и есть твоя единственная семья! Я тебя создал! Игрушка... Собранная из моего отчаяния и… тела Малиссы и её нерождённого ребёнка! Ты — сосуд. Её душа, её разум… моя надежда. А «Джана»… — он брезгливо протянул каждое слово, — ...просто пробка, которую я вырву.

Она вскочила, влажные волосы раскидались почти до бедер. Её голос дрожал.

— Я не пробка! Человек - я!

— Человек, говоришь? Где они, Джана? Твоя семья? Твои детские игрушки? Твои документы? Ты существуешь только здесь. За пределами «Элизиума» тебя нет!

Джана не заметила, как в палату ворвались охранники. Когда они вцепились в её руки, девушка неестественно выгнулась, и в этот момент что-то внутри щёлкнуло. Воздух вздрогнул. Первый охранник рухнул, даже не поняв, что случилось: её локоть со свистом врезался ему в горло, нога, будто сама собой, выписала дугу, сломав колено второму. Тело двигалось само, будто вспоминало то, чего никогда не учило.

— Остановите её! — заорал Току, но было поздно.

Джана рванула к окну. Стекло разбилось от удара её кулака, осколки сверкнули под луной. Решётки отлетели. Пятый этаж. Асфальт внизу. Сердце замерло на долю секунды — и тогда она прыгнула.

Ветер завыл в ушах. Время замедлилось. Она вытянула руки и падающей звездой приземлилась на корточки, а треснувший под ней бетон вырисовал паутину.

— Не… возможно… — прошипел Току, высунувшись из разбитого окна.

Джана вскочила, сбрасывая с рук остатки стекла, вырывая катетеры из вен. Она посмотрела наверх прямо в глаза Току Фергюссона.

— Передай Князю Тьмы, — крикнула она каким-то чужим низким голосом, — я не вернусь!

Джана бежала, запрокинув лицо к небу. Воздух, напоённый ароматом мокрой сирени и молодой травы, обжигал лёгкие — так сладко, так больно, будто она впервые училась дышать. Шрам, пересекавший лицо, покалывал на ветру, напоминая о клинике, о Току, о тысячах часов под капельницами.

— Свобода, — прошептала она, и слово рассыпалось в смехе, горьком и лёгком.

Она шагнула вперёд, в облако лепестков, сорванных с яблони. Они кружились вокруг, как звёзды, решившие упасть ради неё.

Она побежала. Ноги сами несли её на Восток. Возможно, к тому, кто звал её во снах или наоборот, от него.

ГЛАВА 2. Сын

— Долго ещё?

— Час, господин.

Джэлил откинулся на кожаную спинку сиденья. Машина была хороша — длинная, низкая, быстрая. Но и в ней его ноги упирались в торпеду, а голова почти касалась потолка. Он был слишком велик для этого мира. Даже для его машин.

— Лживая тварь! — воскликнул он. — Надеюсь, ты в аду, Малисса!

Николай был личным камердинером Джэлила Теовиля с его рождения, и он не привык, что его господин говорит так громко и грубо. Это было неожиданно.

Машина замерла перед строением, словно сама отказалась приближаться. Здание гнило под солнцем — осыпающаяся штукатурка, крыша, проглоченная временем, пустые глазницы окон. Дверной проем зиял, как рана, прикрытая доской, изъеденной плесенью.

— Мавзолей для живых, — прошептал Джэлил, ощущая, как жалость пробивается сквозь броню гнева.

Когда Джэлил вышел, машина съёжилась. Низкое чёрное купе, которое минуту назад казалось хищным зверем, теперь припало к земле, едва доставая ему до пояса. Он стоял над ней, как повелитель над провинившейся гончей. Не наклонялся. Не оглядывался. Просто пошёл вперёд, и железо само собой закрыло за ним дверь, не смея напоминать о себе.

Грохот. Доска рухнула, и в проёме возник силуэт — высохшая фигура в длинном платье, струившемся по земле кровавой тканью. Жара плавила воздух, но женщина, казалось, несла в себе арктический холод.

— Двадцать четыре ребра, — Николай подавил дрожь. — Скелет, обтянутый кожей.

Лиллит шагнула вперёд, спотыкаясь о собственную ненависть. Её лицо, когда-то прекрасное, теперь напоминало потрескавшуюся фарфоровую маску. Глаза — узкие щели алого огня — прожигали Джэлила:

— Нашёл! Зачем? Тебе же не нужен этот уродец! — её голос шипел. — Откуда? Откуда ты узнал о нём?

— Где он? — Джэлил двинулся к ней.

— Убью! — выкрикнула она, исчезая в темноте.

Лиллит метнулась в темноту лестницы. Джэлил — за ней. Он не привык бегать за кем-то. Но сейчас иного выхода для него не было. Не было времени.

Ступени крошились под ногами, словно кости давно умерших существ. Первый пролёт — она ещё была в пределах досягаемости, подол платья скользил по перилам. Второй — Джэлил перескакивал через три ступени, хватая воздух рваными глотками. На площадке между вторым и третьим он почти настиг её. Пальцы уцепились за край платья — ткань рассыпалась в прах, оставив в ладони лишь горсть тлена. Лиллит взвизгнула и рванула выше.

Третий этаж встретил их смрадом и плесенью. Лестница кончилась. Впереди — узкий коридор и одна-единственная дверь в конце. Джэлил бросился следом, но Лиллит уже влетела внутрь, захлопнув дверь перед его носом. Удар плечом — и доски разлетелись в щепки.

Комната. Мрак, пахнущий гнилой плотью.

Лиллит металась, как загнанная в угол гиена. На столе в углу лежали десятки рисунков — лицо Джэлила, точное до каждой морщинки. Пять лет инъекций, демонических ритуалов, внушений — а этот мальчишка всё рисовал его. Молча. С любовью, которой её собственная душа давно истлела.

— Нет… Нет-нет-нет! — Лиллит зашипела, хватая мальчика за руку. Её ногти впились в кожу, оставляя синяки. — Ты не готов! Ещё не время! Как он узнал? Ты должен был стать его кошмаром, а не… не этим!

Лиллит отшвырнула ребёнка в угол, в тот момент, когда Джэлил ворвался в комнату. Его взгляд скользнул по рисункам — и на миг что-то дрогнуло в каменном взоре. Лиллит судорожно пыталась спрятать ребенка под затхлым одеялом. Она готовилась провести ритуал перемещения, но не успела.

— Где он? — голос Джэлила дрожал от ярости.

Лиллит заслонила угол, смеясь — высоко, истерично. Платье, лишённое магии, осыпалось с неё тряпьём.

— Ты опоздал! Он мой! Синрик…

Джэлил оттолкнул её взмахом руки. Она театрально ударилась о стену, и комната наполнилась звуком ломающихся костей.

Джэлил отбросил покрывало. Мальчик лет пяти сидел на полу, опустив кудрявую голову. Он дорисовывал прядь волос на портрете. Джэлил замер, увидев собственные глаза на бумаге — даже тень печали в них была передана. Даже его двухцветные глаза.

— Николай! — позвал Джэлил, и камердинер материализовался из ниоткуда. Но то был уже не он. Осанка распрямилась, морщины стали шрамами, взгляд — лезвием. Соул. Единственный, кому позволено носить лицо слуги, когда Господину нужна не прислуга, а клинок.

— Господин…