- -
- 100%
- +
© Галина Долбенко, 2024
ISBN 978-5-4493-9243-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ФЕНЬКА
Это моя бабушка, мать моего отца. Она меня не любила, но я к ней все равно хорошо относилась. В тысяча девятьсот первом году, тридцать первого мая она родилась. Родилась в мае и маялась до девяносто лет. Родители по национальности были чуваши. Что с ними произошло, она не знала: ее маленькую воспитывала бабушка, мать отца. И звали мою бабушку Шимарина Федосья Михайловна.
Когда Феньке было десять лет, умерла и бабушка. И стала девочка круглой сиротой. Ее взяли богатые помещики. Спала она зимой в чулане на сундуке, где лежали старые ненужные вещи хозяев, а потом раздавались работникам как вознаграждение.
В чулане было тепло: тонкая перегородка разделяла большую кухню и чулан, и потому за стенкой она не мерзла. Там всегда ахло свежей кашей и пирогами. Чулан был похож на собачью конуру без окна и, если закроешь дверь, то приходилось идти в темноте. Хорошо, что пространства было мало и не ошибешься – сундук стоял около двери. Летом было там душно совсем: воздуха ведь не хватало, и Феньке отвели место в сарае, где жили гуси, которых летом она же и пасла. Гуси спали внизу, а Фенька наверху, на настиле, где зимой хранилось сено или солома. Грязные, спутанные черные волосы свисали на плечи. Черные широкие брови были часто нахмурены, а маленькие зеленые глазки редко смеялись.
Фенька любила попрошайничать и глаза ее делались такие печальные, что, глядя в них, людям добрым хотелось плакать и подать ей яичко или пирожок. Но если ее обижали и не давали куска хлеба, зеленые глаза становились еще зеленее, сощуривались, зло кипело в ней, и она шепотом слала проклятья. Гусей она гоняла за деревню, где было расположено широкое рытое озеро. Птицы плавали, а Феня сидела и, шмыгая носом, плела себе венок из полевых цветов. Готовое изделие она одевала на голову, но венок не украшал ее грязное некрасивое лицо. Сальное, полинялое платье было внизу порвано и свешивалось клиньями, которые при ходьбе хлопали по пяткам. Босые ступни были в длину маленькие, но расплющенные в ширину, и, когда девочка шлепала по лужицам, черные ноги ее от грязи казались бесовскими копытами.
Поплавав, гуси бродили по лугу, щипая зеленые листочки, а пастушка ложилась на траву и смотрела в небо, считая плывущие облака. Считала она до двадцати: бабушка научила ее считать и вязать носки и варежки. Потом в обратном порядке. Иногда дремала, не досчитав до конца. Каждый день к одиннадцати часам к озеру другой пастух, лет сорока, подгонял стадо, в котором вместе паслись коровы, телята, овцы и козы. Большое стадо молча шло на водопой. Феня, завидев его, вставала и, отряхивая подол платья от травинок, здоровалась, скромно и почтительно склонив голову: «Здравствуй, дядя Федя». Тот вытаскивал небольшой кусочек хлеба из кармана длинной рубахи и протягивал ей. Та тихо, несмело брала и начинала есть – глаза в это время радостно светились зеленым светом благодарности. Напоив стадо, дядя Федя гнал стадо в деревню, где хозяйки доили своих коз и коров. В два часа пастух снова собирал стадо и гнал на пастбище. Фенька же до девяти часов вечера пасла гусей.
Жена помещика узнала, что пастушка умеет вязать и теперь у Фени времен и свободного не было. Девочка пасла гусей и вязала носки из овечей шерсти разных размеров – хозяева были очень довольны. Теперь ей выдавали больше еды, но Феня все равно целыми днями была голодной. Она злилась на всех и плакала. Ей казалось, что все кругом сытые, одна она обездоленная сирота, которую никто не жалеет. Вечером, загнав стадо, она уходила в гости к кому-нибудь: она уже знала всех в деревне, – и чаще ходила к тем, кто ее подкармливал. К дяде Феде не ходила: он был вдовцом, и у него у самого были полуголодные две дочери, по возрасту моложе Фени. Сестер звали Пашурка и Варянька. Они не любили Феньку и не пускали к себе. Говорили: «Уходи отсюда, грязная чувашка.» Старшая Паша была моложе Фени на четыре года. И она больше сестры досаждала Фене, доводя ее до слез обидными высказываниями.
День с утра был сырым и пасмурным, шел мелкий дождь – в августе такое часто бывает – и кажется, что уже наступила осень. Феня мокрая, вся озябшая, стояла возле озера, а гуси, как ни в чем не бывало, плавали у берега, ныряли за мальками, доставали пищу. Вдали показалось стадо. Дождь уже перестал моросить и на небе просветлело. Феня заплакала. Стадо медленно приближалось. Вот и дядя Федя показался. Он повесил кнут на плечо и зашагал к пастушке – та заплакала еще громче. Дядя Федя, здоровенный мужик, оторопел: она при нем никогда не плакала. Его рука по привычке полезла в карман. Он, глядя на заплаканную Феню, спросил что случилось. Вместо слов она бросилась ему на шею и стала целовать, приговаривая: «Миленький дядя Федя, ты добрый, хороший, возьми меня жить к себе, я ведь сирота. Хозяева завтра уезжают жить заграницу: дом и все хозяйство продали, а новые меня выгоняют. Последний день пасу гусей. Мне куда идти? Только в петлю.»
Он ласково погладил ее по нечесанным волосам:
– Не плачь, Феня. Вечером с вещами приходи к нам.
Она захныкала еще сильнее, содрогая плечами:
– Меня твои дети не пускают.
– Сегодня пустят: я поговорю с ними.
Феня быстро перестала плакать, а дядя Федя вытащил из кармана промокший хлеб и протянул его девчушке. Она не любила никому говорить спасибо за угощение, словно считала, что все обязаны ее кормить, так как она сирота. Дядя Федя нахмурил свои белесые брови и, покусывая губы, молчал, наблюдая за изголодавшейся Феней.
Хлеб был съеден, даже проглочен. Феня послюднюю крошку с ладони отправила в рот и заискивающе поглядела на кормильца – тому жалко стало девчонку и он снова погладил ее по мокрым волосам, то и дело приговаривая: «Приходи сегодня жить к нам. Места всем хватит: будешь по дому с дочками работать, хозяйничать. Проживем как-нибудь вместе с Божьей помощью, не пропадем.»
Стадо в это время разбрелось и он побежал в кучу собирать телят и коз. Когда все были собраны в плотное кольцо, он погнал их в деревню. Феня молча провожала взглядом, думая: «Вот, наконец, заживу как люди.» Гуси, теперь уже принадлежавшие другим хозяевам, не обращали на девушку внимания. Ныряли, чистили перья, гоготали, будто посмеиваясь над ней. А она, нисколько не сожалея о них, уже видела себя в новой жизни, уютной и спокойной.
Дядя Федя пришел домой. Дочки окружили его в ожидании гостинца: то землянички им наберет в лесу, то малинки. Паше было всего одиннадцать лет, а Варе девять, но, покуда росли без матери, сами топили печь и готовили еду. Отец протянул им несколько белых грибов с огромной шляпкой. Перебирать не надо: и так в супу с пшеном сойдет. Они схватили и с визгом кинулись к горшку, чтобы уже нарезать или наломать в него грибы.
Федор вытащил из печи щи и налил в блюдо. Сел за стол. Девочки тоже себе налили и сели рядом. Отец отрезал всем хлеба и, глядя на остаток буханки, спросил:
– Соседка, баба Дуня, не приходила? А то вон хлеб кончается. Испечь бы надо. И когда вы научитесь сами у меня все подряд стряпать?
Дочки молчали, жуя капустные листы, а отец продолжал начатый разговор, отламывая начавший черстветь хлеб:
– Сегодня к нам придет жить Феня: ей негде жить теперь, бедняжке. А не заметишь, как придет зима, глазом моргнуть не успеешь. Жалко девчонку: замерзнет или умрет с голоду.
Девочки в один голос закричали:
– Не надо нам сюда грязную чувашку, не надо!
Отец встал и сердито стукнул по столу:
– Какие вы у меня безсердечные! Вот у вас нет мамы, зато есть я, а у нее ни отца, ни матери.
Дочки молчали. Думали, может отец прав: пусть поживет пока, будет у нас за хлеб работать – все нам будет легче с хозяйством справиться. Паша первая подала свой голос:
– Пусть живет пока, а потом видно будет. Придет снова лето и съедет от нас. Найдет новых хозяев.
Она встала и пошла вытаскивать жареную румяную картошку, которая ароматным дымком красовалась на сковороде. Девочка поставила жаровню перед отцом. Он отодвинул на середину стола и сказал: «Ешьте дети тоже.»
Варя встала и сходила в огород, и через некоторое время вернулась, выложив из фартука на стол свежие огурцы.
– А молоко у нас имеется? – спросил отец.
В ответ Паша принесла из чулана крынку молока. После трапезы отец прилег отдохнуть на полати, закрыл глаза, но ни о чем не думал.
Когда настал вечер, девочки сели на крыльцо в ожидании Фени. Вдали показалась невысокая щупленькая фигурка девочки-подростка. Она медленно шла с узелком и, увидев на крыльце девчонок, вечно ее дразнящих, резко остановилась. Варя позвала ее, взмахнув рукой:
– Иди сюда, мы тебя ждем. Папа велел тебя встретить.
Феня гордо подняла голову и уверенно пошагала вслед за Пашуркой. Сели за стол ужинать, а потом постелили ей спать на полу вместе с собой. Дочери пастуха все время косились, но отцу не перечили. Феня осталась довольная. Успокоилась и за долгое время впервые, сладно зевнув, погрузилась в глубокий усокаивающий сон.
Она работала по дому. Втроем возились в огороде, сажали, оливали, пололи, снимали урожай, ухаживали за скотиной и птицей. Еду по-прежнему готовила Паша. Со временем все так привыкли к сожительству, что забыли гнать Феню в поисках новых хозяев.
Так не заметно пролетели два года. А тут и власть после семнадцатого года поменялась. Феня тоже превратилась в симпатичную семнадцатилетнюю девушку. Хотя ей было не сравниться с Пашей и Варей. Те были красивые, рано развитые, в свои 13 и 11 у них уже были женихи, такие же недоросли, рано повзрослевшие от пахотной работы.
Федор как-то привел в дом женщину и стали они жить все вместе. Феня уже не чувствовала себя свободно и стала уговаривать Пашу и Варю выгнать мачеху:
– Зачем она нам? Мы ведь раньше хозяйничали и теперь будем.
Получилось все-таки. Сговорились и выжили, прогнали женщину, а отец молчал, не мог перечить детям.
У Фени женихов не было: бедная сирота без приданного кому нужна? Да и парни думали, что она с Федором живет. А ей так хотелось замуж, пусть даже и за Федора, ведь говорят: старый конь борозды не портит, но и глубоко не вспашет. «А мне глубоко и не надо,» – думала про себя Феня и как бы нечаянно всегда задевала своей большой грудью проходившего мимо Федора. Ну и заполучила его однажды. Он предложил ей выйти за него замуж – она согласилась. Ей не было еще восемнадцати, так что год они жили без росписи. Как могли, так и предохраняясь, а его дочери снова злились и ревновали, удивляясь, почему их отец так любит и жалеет эту грязную чувашку.
Он пас стадо, а она приносила ему еду прямо в поле или к озеру. Стадо было большое, колхозное, и частники тоже гоняли свою скотину в общее стадо, поэтому при пастухе были приняты еще два подпаска. Они-то и стали женихами Вари и Паши, и звали все их Два Степана. Так позже они и поженились.
Когда Фени исполнилось восемнадцать, они с Федором расписались в сельсовете и фамилия ее стала Нефедова. Через три года у них родился сын Андрей. А еше через три года Федор заболел и умер. Феня не очень горевала: чем-то в жизни она привыкла к несправедливости и непостоянству – знать судьба такая.
В соседях жила Маруся Жирова, тоже вдова и почти ее ровесница, с пятилетним сыном, и уговорила Феню уехать в село Антоновка, что находилась далеко отсюда и там ее никто не побеспокоит, потому что падчерицы прогоняли ее из родительского дома, который стал уже невозможно тесен для них шестерых. А без нее и мальчишки останутся только сестры и Два Степана.
Феня с Андреем и Маруся со своим сыном приехали в Антоновку и устроились работать на свинарник, ухаживать и выращивать свиней. Пока жила здесь, Феня успела пожить с тремя мужчинами, но все неудачно. Только родит мальчика, как мужик ее сразу умирал, а следом за ним и ребенок. В селе стали бояться ее и мужики обходили ее стороной, чтоб не стать проклятыми. Ей все равно хотелось найти хорошего мужа и она с сыном, которому исполнилось к тому времени десять лет, переехала жить в другое поселение, что находилось в пяти километрах от Антоновки. Там, в поселке Гулюши, она тоже пошла работать на свинарник. Ее взяла жить к себе Семенова Паша, еще одна вдова с тремя дочерьми. Феня не жаловалась, что всю домашнюю работу за Пашу делала одна – это была плата за жилье, хотя дом и принадлежал совхозу. Чтобы забыться от невзгод и одиночства, Феня полюбила попивать вино с хлебом: она его не ела, а выпьет сколько ей нальют и вместо закуски понюхает кусочек хлеба и ждет, когда еще нальют. Затем и к самогонке привыкла. Почему любила горечь водки, я не знаю. Наверно, алкогольная горечь заглушала душевную. А потом уж с пьяницами мужиками пила даже одеколон и другие горючие напитки, вплоть до технического спирта, добавляя воды, и уединялась с ними от людского глаза. Сын, повзрослев, ее за такие поступки бил и в горячке кричал: «Хоть бы ты умерла, сука, и не позорила меня!» А она только взглянет жалостливо, просипит плачевное «Андрюшенька!» и дальше за свое.
Когда Андрею исполнилось пятнадцать, его послали учиться на тракториста. Когда парню стукнуло девятнадцать, он женился на красивой девушке, тоже сироте, а его мать перестала работать. Родились у Фени внуки: она нянчила их и полола в огороде летом сорную траву. В случае негодования под рукой всегда кто-то был: то кот, то собака, а если попадалась сноха, она била ее чем попало, та же боялась мужа и терпела. Андрей тоже бил жену. Хотела она его бросить и уехать от них еще с первым ребенком, со мной, но муж ей пригрозил: «я убью тебя, если ты уйдешь, этим ты опозоришь меня и тогда я тебя везде найду.» Так и мучилась Александра, старела под двумя огням, пока в тридцать шесть лет Андрей не умер от кровоизлияния в мозг. Пил много спирту, ел жирное мясо да сметану и мало двигался: всю работу по дому выполняла жена. Когда сын умирал, Феня подошла к нему и со слезами сказала:
– Я прощаю тебя, не плачь. Ты хотел всегда моей смерти, а сам вперед меня умираешь. Кому вот я теперь нужна? Кто обо мне позаботиться?
Сноха же не бросила свекровь – добрая душа, – подумала: все-таки бабушка моим детям, и так жили вместе.
Так и прожила беззаботно Федосья Михайловна до глубокой старости. Привычки свои не могла оставить: воровала пирожки, пряники, куски мяса и прятала все под свою подушку. Съедать не успевала и запах протухшего мяса и плесени заставлял сноху вспоминать о том, что требуется почаще проверять постель свекрови и выкидывать прочь испорченные продукты. Бабушка Феня плакала очень громко и долго, не желая раставаться с припасами, приговаривая:
– Оставь, Шара, я их еще съем, не выбрасывай.
За свою жизнь только один раз была в больнице, когда пьяная упала и сломала руку. Ей наложили гибсовую повязку, а, приехав домой, она ее сняла и грозно сказала повязке: «Ну ее к черту, без нее обойдусь!» К синей больной руке привязывала влажную от мочи тряпку и кость вскоре срослась.
После шестидесяти лет у нее стали шататься зубы и, не дожидаясь, когда они выпадут, она привязывала к ним нитку и выдергивала их сама. Все обходилось без врачей. Правда еше раз ей однажды пришлось вызывать скорую помощь, когда, пьяная, она, упав на что-то острое, сделала себе на шее глубокую рану, кровь как из поросенка хлестала. Она много потеряла тогда крови, но не потеряла сознание – ей было в это время уже семьдесят лет. Зашили ее, а на следующее утро она уже снова напилась.
Кода перед смертью Феня лежала в постели, подозвала меня и попросила не лекарства, а яду, чтоб побыстрей отравиться и не мучиться долго, но ей даже лекарства уже не давали: ей ничего не помогало. Цирроз. Разрушилась печень, потому что никого не слушала и украдкой пила, да по многу.
Схоронили ее, но крест не поставили: чуваши ведь мусульмане. Хоть она никому не молилась и в мечети и церкви не ходила, ее признали мусульманкой, а может просто лень стало крест ставить.
Я ее внучка, но, вспоминая прошлое, хорошим словом не могу ее вспомнить: она всегда обижала меня и грубо стукала своей рукой мне по спине, а рука была словно железная. Потом и детей моих, своих правнуков, тоже до слез колотила. Может, злости у нее было много и ненависти ко всем людям из-за ее тяжелой сиротской доли.
Мамины рассказы
Мамина прабабушка Наталья была помещицей и жила в Дергачах, в пятнадцати верстах от городка Пугачева, Саратовской губернии, Ершовского района.
У Натальи Пугачевой муж умер в сорок лет: его конь лягнул, норовистый был, дикий. Осталась женщина с двумя сыновьями, Петром и Федором, и дочерью Полиной. Поместье большое и управлять им пришлось Наталье самой.
Много было коров, лошадей, кур, уток, гусей и работников, которым хорошо платила и многие сами желали у нее работать. Пришел как-то в работники бедный парень. Высокий, красивый, сероглазый, черный вьющийся чуб свешивался на чистый лоб и очень опрятно одетый. Он горделиво вышагивал, словно сам хозяйствовал поместьем. Работу свою выполнял добросовестно, скотником взяла его Наталья Ивановна. Звали его Петр, по фамилии Щоголь. И полюбилась ему Полина, хозяйская дочь, да и та часто вздыхала по красивому лицу бравого избранника. Как увидит его, навстречу идущего, опустит стыдливо глаза, а щеки пунцовыми делаются. Сердце застучит, как по наковальне молот, она словно вспорхнет бабочкой и побежит в дом.
Петр заметил, что Полина к нему неравнодушна и подловил ее вечерком. Признался ей в любви и предложил руку и сердце. Девушка согласилась. На другой день Петр тихо так подошел к Натальи Ивановне и попросил разрешение жениться на ее дочери.
Молодой человек нравился хозяйке, как работник и как будущий зять, который не разорит хозяство, и она дала согласие. Но только в поместье они жить отказались.
Сыграли свадьбу, обвенчали и Наталья Ивановна подарила им лошадь, корову и птиц, и они уехали в Ершов, чтобы попробовать самим зажить своей семьей. Там у Петра уже был саманный небольшой домик, родители умерли и жил он один. Стали жить молодые в любви и согласии.
Полина, кареглазая брюнетка, стройная, красивая, родила сына Ивана, через год с половиной – Михаила, а через два года родилась девочка Мария, похожая на Петра. Прошло еще пять лет и Полина вновь ждала ребенка.
Все было бы хорошо, но в соседях у них проживала пожилая женщина с дочерью Ганной. Ганна ее выросла и черная, толстая ее коса тоже росла и вытянулась аж до пят, сама же девушка была невысокого роста. Черные глаза всегда завистливо следили за соседями и приплюснутый нос вынюхивал счастье супругов, а толстые губы шептали проклятия, приоткрывая безшумно большой рот. Мать ее славилась качественной повитухой, иные же боялись и считали их обеих ведьмами.
Вот пришло время Полине рожать. Холодный осенний ветер поднимал и кружил сухую траву и, завывая, несся в голое поле. Воды отошли и Полина попросила Марию сбегать за соседкой, та пришла и постелила на холодном глиняном полу тряпицу и приказала роженице лечь. Повитуха открыла дверь и ледяной ветер пронизал разгоряченное вспотевшее от потуг обнаженное тело насквозь. Полина дрожала от холода и стонала от боли. Долго она мучилась и наконец родила девочку. Повитуха ушла. Петр помог жене встать и положил на кровать. Но жене становилось все хуже и на другой день Полина умерла, а девочка на третий.
Марию бабушка увезла жить к себе, а сыновья остались с отцом. Не долго горевал вдовец, появилась новая жена Ганна, которая тут же примчалась его утешать. Соседи, глядя на них, поговаривали:
– Видно, эта ведьма привязала его к себе своей длинной косой, а Полину уморили.
На том и кончились пересуды.
Мария жила у Натальи Ивановны – та внучку любила и учила читать, писать, вести правильно хозяйство, готовила себе замену. Сыновья разъехались, обзавелись уже своими семьями и появились у них дети, но жены сидели дома с детьми и к бабушке внучат не пускали. К Наталье Ивановне тоже ходили люди лечиться: к пожилому возрасту в ней дар открылся, она сама ездила у дочери роды принимать всех троих внучат, а вот последнего ребенка не смогла: преждевременно роды начались и поэтому пришлось пригласить повитуху, мать Ганны. Наталья Ивановна их не винила и на бога не роптала – что уж суждено. Заговаривала грыжу, экземы, снимала порчу и сглаз. Мария просила бабушку:
– Научи меня своему делу, я тоже хочу людям помогать.
Но бабушка категорично отрицала:
– Не научу тебя, доченька, трудная эта работа. Мучить тебя будут, день и ночь в работе. У тебя и так много заботы будет, хозяйство у меня большое, землю вспахать вовремя, засеять, урожай собрать, продать лишнее, скот, молоко и яйца лишнее тоже, рабочих не обидеть. Не буду учить тебя, что сама знаю, тебе только добра желаю. Учу уже жену конюха, у нее четверо детей и она слезно просила. Они живут в пристройке моего дома и она всегда тебе поможет, если надо.
Но не пришлось Марии хозяйничать. Захирела Наталья Ивановна вскоре, старая стала и сердце пошаливать начало. Почувствовала она, что долго не проживет на белом свете и говорит внучке:
– Марусенька, доченька, деньги возьмешь – для тебя припрятала. Только чтоб дяди твои не увидели, не то убьют из-за денег, – и показала тайник: – Под отдушиной, где золу выгребают. Надо вынуть камень и это место закрыть ящиком для золы.
Марии было одиннадцать лет, когда бабушка покинула ее. Похоронили. Дяди все стены проверили, все углы, все везде расковыряли и печке тоже досталось, но тайник не нашли. И вот однажды приехал на лошади Петр за своей дочерью, а дядьки отлучились. Мария вынула из тайника деньги, взяла узел – бабушка ей припасла, и отрезы на платье, и свои красивые вещицы, и быстро выбежала во двор. Камень вновь вставила, но ящик не плотно подвинула. Села на лошадь и отцу шепотом сказала:
– Гони, батя, побыстрей лошадей, не то дядья догонят и убьют.
А дядьки заходят в дом – племянницы нет и зола рассыпана. Пнул один из них ногой ящик и увидали, что камень вытаскивали. Догадались, сели верхом на коней и погнались вдогонку. Ветер свистел в ушах. Потная лошадь Щоголя уже приближалась к Ершову, как услыхали крик и конский топот догоняющих. Стали попадаться на пути возы на лошадях и дядьки лишь прокричали беглянке:
– Ну, Маруська, гадина, обхитрила ты нас! Если бы догнали тебя, то убили б гадину!
Мария от страха дрожала всю дорогу, как осиновый лист на ветру. Когда подъехали к дому, у нее стучали зубы и дрожь всего тела долго не унималась. В то время и триста рублей были целым состоянием, а она все 900 прихватила. За это и отец ласковый был с ней, и мачеха Ганна.
Купили коров, еще одну лошадь, овец. А тут вскоре и советская власть пришла, помещиков раскулачивать стали. Лишнюю скотину у людей забирать в колхоз стали. Хитрые дядья Марии сами вступили в колхоз со своим скотом: им за это дом оставили. У Щоголя тоже забрали лошадей, корову, овец и лишнюю птицу. У Марии деньги кончились и отец с мачехой сдали троих детей в приют.
В приюте Мария быстро повзрослела, вступила в комсомол и познакомилась с парнишкой Егором Тулубеевым. У него был брат младше его, Алексей, не были похожи они друг на друга. Алексей -русый, сероглазый и нос с горбинкой, а Егор – жгучий брюнет, смуглый, узкие глаза, как черные бусинки блестят – оба по-своему красивы, только у старшего левой руки по плечо не было. Алексей Марии рассказывал, что потерял он ее в детстве.
А случилось это несчастье так: отец их киргиз Тулумбай женился на украинке Людмиле против воли родителей. Работать они любили и быстро разбогатели. Пять сыновей росли уже в семье, один за другим и шестая девочка Аня. Тулумбай сыновей брал всегда с собой работать. В тот ненастный для них день он с сыновьями ехали из города и на базаре продали уйму яиц, мяса и молока на хорошую сумму. Вдруг в степи догнали их гайдуки. Маленький шестилетний Алеша спрятался от испуга в пустые мешки и не дышал. Гайдуки стали требовать деньги, а Тулумбай запротестовал, тогда засвистели в воздухе стальные шашки и на возу остался в живых только Егор и Алеша, который плотнее прижался к телеге. Егор, плача, закричал на разбойников, что он убьет их, когда вырастит, тогда один из них, отъезжая, рубанул его наотмаш и отрубил не глядя ему руку и с гиканьем ускакали. Лошадь покорно привезла мертвецов и двух живых детей к дому. Навстречу вышла Людмила, увидела окровавленные трупы и упала замертво без крика: сердце разорвалось от горя. Егора отнесли к знахарке – от большой потери крови думали не спасут, не выживет, но Богу было угодно оставить его жить. Только остался калекой.