Дочь кузнеца

Вяземское.

Там, где Уссурийская тайга отступала перед широкой колеёй строящегося Транссиба, лепилось к берегам речки Вязи селение Вяземское — не город ещё, но уже и не простая деревня.

Дома, в основном низкие, рубленые, с палисадниками, где буйно цвела сирень, вытянулись вдоль единственной улицы, утопавшей в грязи после дождей. Над ними возвышалась новая железнодорожная станция — деревянная, но горделивая, с часами на фасаде. Здесь, у рельсов, как раз и кипела жизнь: скрипели телеги с грузами, орали возчики, а из трубы паровоза, стоявшего под парами, валил чёрный дым.

Основным населением здесь были казаки, что вечно слонялись в затасканных мундирах — селение было станицей Уссурийского казачьего войска. Они похаживали по базару, щупали зерно и поглядывали на китайских торговцев, раскладывавших на земле шелка да сушёную рыбу.

Второй категорией были строители Транссиба — русские мужики в рваных поддёвках и ссыльные (поляки, украинцы), сгрудившиеся возле кабака «У Дарьи». Там за пятачок наливали сивухи, а за три — чай с лимоном «для приличия».

Женщины в цветных платках гоняли по улице гусей, ребятишки постарше таскали вёдрами воду из колодца, хотя все должно было быть иначе.

В воздухе стоял стойкий аромат хвои от свежеспиленных брёвен в перемешку с вонючей махоркой, что неслась из казарм рабочих.

Со станции доносился гудок паровоза, а из леса — вой волков по ночам.

В популярной лавке купца Соловьёва продавали гвозди, ситец и леденцы «петушки». Приезжие могли посмотреть в казачьей управе выцветшую карту Приморья, что висела над столом у писаря, а в его чернильнице вечно плавала очередная дохлая муха.

По воскресеньям в часовне звонили в колокол, но мужики чаще шли не на службу, а на охоту за кабанами или соболями, мех которых потом можно было продать китайцам.

Городок или деревня? 1900 год. Это, точнее, был перевалочный пункт между дикостью тайги и цивилизацией. Ещё не город, но уже «место с будущим», где пахло дёгтем, порохом и деньгами. Через 17 лет здесь пройдёт гражданская война, а пока… Пока Вяземское жило мечтами о железной дороге, которая сделает его богатым местом. Но пока сюда ходили поезда только из Хабаровска.

«Дорога будет — вот тогда мы и заживём!» — говорили местные. И ждали.

На лодке по Амуру путь от Вяземского до Казакевичево занимал гораздо меньше времени — около 1—1.5 суток при благоприятных условиях.

И было два речных способа: прямой путь по воде — расстояние около 120—150 км (в зависимости от изгибов реки). Течение Амура в этом месте помогало плыть вниз по реке, сокращая время. И второй способ — на вёслах — при скорости 8—12 км/ч выходило лишь 12—18 часов без остановок. Вот почему на лодке было быстрее. А если уж у кого была паровая лодка, то получалось ещё быстрее.

В то время еще не решили проблемы сухопутного пути: дороги были грунтовые, размытые дождями. И телеги двигались со скоростью 20—30 км в день, потому и поездка занимала целых три дня.

От пристани у Вяземского (рядом с железнодорожной станцией) садились на паром или в лодку и трогались. А у реки были свои сюрпризы: мели и коряги в протоках. Кто отваживался плыть на лодках, могли перевернуться от волн встречных пароходов. Но такое происходило не часто. А если плыли на вёслах, останавливались у казачьих постов или рыбацких станов. Так что лодка была дешевой и разумной альтернативой, особенно летом. Если кто спешил — они всегда могли выбрать речной путь.

Пароходы на Амуре в начале XX века были главной артерией сообщения — грузовые, почтовые и редкие пассажирские рейсы связывали разбросанные по берегам селения.

Типичное амурское судно тех лет было деревянным или стальным, одно- или двухпалубным, с высокими бортами и трубой, из которой валил чёрный дым, с плоским дном для мелководья.

2

В Казакевичево, куда из Вяземского добирались три дня по тайге на телеге, стоял особняк отставного капитана Григорьева Федора Андреевича — человека с седой бородой и тростью из чёрного дерева. Он, говорят, в молодости был красавцем, служил в Петербурге, а под старость выстроил одноэтажное училище для крестьянских детей. Школа была бревенчатая, но с высокими окнами — гордо именовалась «Народной». Там учили не только грамоте, но и черчению — этот предмет он лично преподавал, а на стене висел портрет царя-освободителя Александра II.

Капитан был мужчина видный, статный, и седина, казалось, только его украшала. Детей у него не было — поговаривали, жена бросила, когда он с военных действий вернулся хромым. С тех пор он так и остался одиноким. Но воспитывал племянника Алексея от младшей сестры, что скончалась от туберкулёза после того, как получила известие с фронта, что ее муж погиб — служили с ее братом в одном полку.

После ранения Федор Андреевич распродал свои земли под Саратовым и перебрался в тайгу, подальше от щегольства и людских сплетен. Временами навещал в Хабаровске своего друга и тёзку Давыдова Федора Андреевича. Многие не верили и спрашивали: вы, что ли, братья? Они крутили ус, прищуривая хитро глаза, и кивали.

Но на самом деле они встретились на палубе парохода, когда оба путешествовали по Волге. Слово за слово, нашли много общего, так и подружились. Затем каждый вернулся в свою жизнь. И через пять лет они неожиданно столкнулись в трактире «Амур».

Из его записей в дневнике мы помним:

«В «Гранд-Отеле» решались судьбы контрактов на строительство Уссурийской железной дороги, а молодые поручики, краснея, заказывали шампанское для актрис местного театра. Здесь же, за угловым столиком, сиживал и сам генерал-губернатор Сергей Духовской, попивая крымский портвейн и обсуждая с купцами «китайский вопрос»…

Цены (1895 год) были мне по карману: обед из трёх блюд с вином — 1 рубль 50 копеек. Бутылка «Шато Лафит» — 5 рублей. Рюмка английского джина — 30 копеек.»

Ну если бы наш герой был просто скромным учителем или казачьим офицером, то он мог бы выбрать трактир попроще, но для «благородного» общества «Гранд-Отель» был единственным допустимым вариантом.

В 1890-х годах в Хабаровске, как и во многих городах Российской империи, существовала строгая градация питейных заведений. Для офицеров, чиновников и зажиточных купцов посещение кабаков было неприемлемо — они предпочитали «ресторации» или «трактиры первого разряда». И самым приличным заведением того времени был ресторан «Гранд-Отель» при гостинице «Тигр», что располагался на улице Муравьёва-Амурского, главной артерии города. Клиентура там была в основном из офицеров Генерального штаба или чиновников канцелярии Приамурского генерал-губернатора. Бывало хаживали туда и купцы 1-й гильдии, торговавшие чаем или золотом. А белоснежные скатерти, фарфор с вензелями «Г.О.», венские стулья и зеркала в золочёных рамах, и стоявший даже в углу рояль, на котором по вечерам играл тапёр или иногда приезжие артисты, напоминал знатокам шик и лоск столичных заведений.

Что касается меню и напитков, тот тут, наверное, местные повара могли уступить лишь императорским. Бутылки «Мадеры» и «Хереса» привозились напрямую от поставщиков императорского двора. К таким винам соответствовали и закуски: осетрина «ботарга», копчёный хариус, икра «паюсная». Горячими блюдами были стерлядь в шампанском или дичь в сливочном соусе. А на десерт — ни что иное, как французские трюфели и заварные пирожные.

Будучи вдали от петербургских изысков, местная знать старалась украсить свое пребывание здесь всевозможными развлечениями. Но и правила в таёжных уездах были суровее, под стать здешним морозам и снежным ураганам. Женщины допускались в ресторан только в сопровождении мужчин. А после 23:00 подавали только чай и кофе (по требованию губернатора).

И хотя оба Федора могли позволить себе пару раз в месяц побаловаться «тигровой» Мадерой, их, по простоте нынешней жизни, занесло в одно и тоже время в трактир для инженеров, журналистов и прочих заезжих коммерсантов — неплохая альтернатива для менее знатных.

Трактир «Амур», как и предыдущий ресторан, мог похвастаться не только посещаемостью и отменным ячменным пивом. Его фишкой была бильярдная и почти свежие газеты из Петербурга. И именно у пивной стойки и столкнулись бывшие приятели. Узнали друг друга, обнялись. Давыдов рассказал, что поселился тут три года назад, вложился в строительство железной дороги. Часть дохода от облигаций тратит на обучение осиротевших или обедневших дворянских девочек. И сам от скуки преподает литературу в этой же местной женской гимназии.

Уже тогда и зародилась у второго Федора идея организовать школу для детей крестьян в своей глухомани, а учительницей сделать одну из выпускниц этой гимназии. На том и порешили.

Следующая их встреча прошла в чайной «Под якорем» — тихое место для тех, кто «не пьёт, но хочет быть в обществе», где чай с лимоном стоил 15 копеек и безалкогольный сбитень с мёдом — 30.

Идея создавать школы для детей строителей и местного населения, шевелила умы не только этих двоих. Такие школы действительно открывались на средства меценатов (часто — отставных военных или купцов). Ближе к Хабаровску были и другие варианты (например, село Князе-Волконское), но в Казакевичево жил наш отставной капитан. Так что школе там суждено было появится.

В окрестностях Вяземского в начале XX века ближайшим значимым селением, где могли образовать школу, открытую меценатом, было как раз это село Казакевичево, что располагалось в 50 верстах от Вяземского, вниз по Амуру.

Это было крупное казачье село с церковью и школой, основанной еще в 1858 году, но плохо и не всегда работавшей. А в последнее время здесь стали располагаться имения зажиточных переселенцев и отставных офицеров, которые жертвовали на образование.

Григорьев достроил школу, сделал два кабинета, для детворы и взрослых, которые решались обучиться грамоте. И только посмеивался над ворчанием местного попа, отца Николая, который только и повторял, что «мужикам латынь ни к чему», но барин настаивал: «Пусть хоть таблицу умножения знают!»

И по воскресеньям ученики хором пели «Коль славен наш Господь в Сионе», а казаки поначалу смотрели на это с подозрением — не выйдет ли из грамоты бунта? Потом поняли, что угрозы в этом нет и стали отпускать и своих детей на уроки.

В архивах Приамурского края сохранилось не мало свидетельств активности тамошних меценатов. Но наша история не совсем об этом…

3

Хабаровская женская гимназия.

В небольшом, но амбициозном Хабаровске — столице Приамурского генерал-губернаторства стояла трехэтажная кирпичная женская гимназия (или частный пансион для благородных девиц) — она была единственным местом, где девушки из обедневших дворянских семей могли получить приличное образование. Сюда отправляли дочерей разорившихся помещиков, перебравшихся в Сибирь «за лучшей долей», сирот офицеров, погибших на службе, бесприданниц, чьи родители надеялись, что образование поможет им удачно выйти замуж за чиновника или коммерсанта.

На первом и втором этаже находились классы и актовый зал, на третьем были комнаты учительниц. Классы были просторными, с чёрными грифельными досками и журналом поведения, куда записывали опоздания и прогулы.

Внутри повсюду висели портреты императрицы Марии Фёдоровны (покровительницы женских школ), местного архиерея и иконы святых.

Также на первом этаже находилась и скромная домовая церковь, где по воскресеньям читали «Закон Божий».

Деревянное, но просторное общежитие с высокими окнами и парадным крыльцом, утопало в сирени. Здание находилось тут же, на огороженной территории пансионата. Спальни для пансионерок были рассчитаны на четырех человек в каждой комнате. А в фойе располагалась библиотека, где девушки могли проводить время за чтением.

Учились девочки за казённый счёт по ходатайству губернатора или за скромную плату — 50—100 рублей в год (для сравнения: корова тогда стоила 60 рублей).

Программа обучения сочетала светское воспитание и практические навыки, ведь многим выпускницам предстояло зарабатывать себе на жизнь самостоятельно, сиделками или гувернантками. Потому и обязательными предметами тут были русский язык и литература (с упором на Пушкина и «нравственные» повести), арифметика и география (без высшей математики, но с картами империи), французский язык (для «благородного» общения), Закон Божий (основы православия), история (с акцентом на подвиги царей и героев). И еще лет пять назад ввели здесь особо женские дисциплины: рукоделие (вышивка гладью, вязание кружев, чтобы могли подрабатывать уже во время учебы), рисование и музыка (игра на фортепиано стала обязательным навыком для будущей жены уездного чиновника), домоводство (любая уважающая себя госпожа должна была знать как вести хозяйство с одной служанкой).

Но и это еще не все. Директор и меценат Авдеев дополнил в обучение особые навыки для Дальнего Востока. Он пригласил из клиники доктора преподавать основы медицины (девушек учили делать перевязки, ухаживать за больными — многие выпускницы после этого пошли в сестры милосердия).

Один из обосновавшихся в городе китайцев предложил обучать китайскому языку факультативно, за отдельную плату, для тех, чьи родители торговали с Харбином.

Распорядок дня здесь был строгим. В 7:00 — подъём, молитва. С 8:00 до 12:00 — уроки. На обед давали щи или уху, гречневую или пшенную кашу, травяной чай или компот. Между 14:00 и 16:00 часами — занятия музыкой и рукоделием. Полчаса шло на отдых и уже в 16:30 давали чай с булкой. До 20:00 предоставлялось время на подготовку уроков. А дальше — на свое усмотрение. Но после восьми вечера девушки были настолько измотаны, что рано ложились спать.

И больше всего пансионарки боялись наказаний: стоять на коленях в углу на горохе было просто убийственным. А запись в «чёрную книгу» могла вообще испортить все шансы на хорошее замужество.

Судьбы выпускниц были предопределены. Удачные — выходили замуж за чиновника, офицера или купца (особенно ценились те невесты, кто знал французский). Трагичные — работали гувернантками в богатых домах или учительницами в сельских школах. Были и исключения. Некоторые уезжали в Харбин или Шанхай, становясь переводчицами или компаньонками.

По мемуарам одной из выпускниц узнаем их общее настроение:

«В классах пахло мелом, чернилами и дешёвой розовой водой, которой девушки старались замаскировать отсутствие духов. Мы перешёптывались на переменах о романах Лидии Чарской и мечтали о двух вещах: выйти замуж или уехать „в Россию“ — туда, где были балы, а не бесконечная тайга за окном…»

В Хабаровской женской гимназии (или аналогичном заведении для «благородных девиц» начала XX века) девочек принимали с 8—10 лет, но существовала чёткая возрастная градация.

Подготовительный класс начинался с 8—10 лет. В обучение входило: азы чтения, письмо, счёт, простейшее рукоделие. Младших учениц называли «коричневками» (по цвету форменных платьев с белыми фартуками). Основное внимание уделяли дисциплине и «благовоспитанности».

Основной курс был уже с 10—16 лет. И тут полная программа шла с языками, музыкой и домоводством.

В 16—17 лет после 7—8 лет обучения девушки сдавали выпускные экзамены на звание «домашней наставницы».

Опоздавших девочек из глухих станиц могли принять и в 12—13 лет, но они попадали в младший класс, что считалось позорным. Сирот и бесприданниц часто отдавали раньше (с 7 лет), чтобы снять с семьи обузу содержания.

Испытания проходили в мае—июне, перед выпуском. В торжественной обстановке с участием попечителей, священника и почётных гостей: губернатор, офицеры местного гарнизона.

Экзамены делились на обязательные и дополнительные (для получения звания «домашней наставницы»). К обязательным относились русский язык и литература. Давалось письменное сочинение на моральную тему «Долг женщины перед Отечеством». Устно сдавали разбор произведений Пушкина, Лермонтова, Тургенева по выбранному билету.

Арифметика — сюда входило решение задач на проценты, пропорции и вычисление приданого.

На экзамене по Закону Божьему проверяли чтение на церковнославянском, и объяснение молитв.

Французский или немецкий язык (для второго иногда не находилось учителя) требовал правильного перевода текста, умение вести диалог с преподавателем, например, «Как пройти в библиотеку?».

По истории задавались вопросы про «подвиги царей» и «роли женщин в истории России».

Дополнительные экзамены (для аттестата «с отличием») включали: рисование (хватало акварельного натюрморта), музыку (исполнение пьесы на фортепиано — обычно Шопен или Глинка), рукоделие (демонстрация вышивки гладью или кружева).

Письменные работы писали в большом классе под надзором классной дамы. Устные ответы принимали в актовом зале перед комиссией. Девушки вытягивали билеты с вопросами.

Практические испытания (рукоделие, рисование и музыка) проводились в присутствии дам-благотворительниц.

4

Сам Хабаровск (сначала Хабаровка, а с 1893 г. — Хабаровск) был уездным центром.

Галантерейный магазин тут (1890—1900-е годы) был самым излюбленным дамским местом.

Для выпускницы женской гимназии, особенно из обедневшей дворянской семьи или бесприданницы, эта лавка была местом, где можно было найти скромные, но «благородные» вещи, чтобы поддержать репутацию «воспитанной барышни».

Для рукоделия (обязательный навык благородной девицы) там продавались бельевые ткани: батист, кисея, голландское полотно (для шитья сорочек и носовых платков); вышивальные принадлежности: шёлковые нитки, упакованные в коробочки по цветам, кружева «валансьен» и «брюссельские» (для отделки воротничков), иглы английской фирмы «Зингер», деревянные и с винтом пяльцы.

А для личного туалета — огромный выбор воротничков и манжетов (отдельно, чтобы менять их на платье), атласные ленты (чёрные для траура, голубые для девичества), перчатки на пуговицах, чулки шерстяные для зимы и шёлковые для балов).

Косметических и гигиенических товаров с оглядкой на скромность было тоже в большом ассортименте. Мыло «Нестор» с лепестками роз, пудра из рисового порошка в жестяных коробочках, флакончики духов «Фиалка» или «Белая сирень» от Брокара.

Приходили девушки к галантерейщику покупать и письменные принадлежности — им их не выдавали в старших классах. А особо бедные шили постельное белье, за что получали копейки на мелкие расходы.

На витрине лежала даже стопка конвертов с траурной каймой на случай печальных известий. В медном ящике стояли стальные перья и с позолотой. Продавались фиолетовые чернила «Гербарий».

Мелкие «престижные» вещицы восхищали воспитанниц гимназии: деревянные складные веера и бисерные, с монограммой кошельки были у каждой.

Елена Астахова, семинаристка, бесприданница, но отличница, посчитала свои сбережения и позвала Софью Благую, соседку по комнате, пойти вместе в лавку накупить нужных вещей. Им предстояло сдавать выпускные экзамены, а дальше смотреть в будущее, которое пугало и зависело от оценок, что им поставят.

Софья, менее успешная в учебе, но более прилежная в игре на фортепиано и в рисовании, планировала найти семью с ребенком, которого будет обучать нотам или пейзажам. Но чтобы произвести приятное впечатление на экзаменаторов, стоило выглядеть опрятно на собеседовании гувернантки и получить поручительское письмо от комиссии. А для этого надо было, как минимум, заменить поломанные пуговицы на перламутровые для обновления старого платья, и сменить кружевной воротничок.

Девушка тоже посчитала свои сбережения и подумала вслух:

— Что могла бы купить выпускница гимназии на эти гроши?

Елена откликнулась:

— Скромный набор для вышивания.

— Ты хочешь зарабатывать уроками рукоделия? — обернулась Софья, вставая со стула.

Елена развела руками:

— Все ж это лучше, чем ничего. А вдруг я не найду работу сразу?

Подруга пошивырялась в своем комоде и прикинула докупить пару перчаток за 50 копеек, моток шёлковых ниток за 20 копеек и любимое мыло «Нестор» — 15 копеек.

Елена решила купить себе кружева и что еще захочется.

В тесной лавке пахло крахмалом и лавандой. За стеклянными витринами лежали коробки с нужными кружевами, а хозяйка — жена отставного чиновника — посмотрела на юных покупательниц свысока:

— Вам, барышни, этот воротничок точно не по карману, возьмите вот этот, подешевле…

Выпускницы покраснели, пересчитали медяки и ушли с маленьким свёртком, который берегли до первого выхода в свет.

Софья вздохнула:

— Мне только и остается, что мечтать вон о той шляпке с вуалью. Интересно, я смогу ее себе когда-нибудь позволить?

Елена проще смотрела на жизнь и верила, что купленный ею сейчас флакон «Фиалки» — единственная роскошь, которую она себе разрешила, чтобы пахнуть «как барышня», — только откроет ей путь к возможностям.

Алексей, племянник Григорьева, высокий дородный парень с густой каштановой шевелюрой, покупал напротив магазина галантерейщика выпуск «Амурских новостей» и ждал своего приятеля Николая Елисеева. Посмотрел на часы — тот запаздывал.

Из угла дома послышался скрип дрожжей и конский топот.

— Наверное он.

И предположение оправдалось.

Такого же высокого роста, широкоплечий, темно русый парень лет 26 соскочил на землю, крикнув извозчику «спасибо» и бросился к другу, хлопнув его по плечу:

— Заждался?

— Да ну тебя, — фыркнул Алексей, дернув газетой. — Я пока тебя ждал, успел все новости перечитать.

Елисеев понял, что приятель преувеличивает, и потому не придал легкой обиде никакого значения.

— Ну так рассказывай, — начал он энергично. — Когда выпускной? Что говорит твой дядя? Мы приглашены?

— Ну, дядя может и задержится, не приедет, но его друг, который преподает в гимназии литературу и подкидывает им средств, дал нам по приглашению. Так что все, готовься танцевать!

— Вот этого я и ждал от тебя! Ты молодец! — снова хлопнул его по плечу.

В этот момент из галантереи вышли Елена с Софьей.

— Ого! — воскликнул Елеисеев. — А вот и девчонки! Кого берешь? Я вон ту, повыше, с тонкой талией, — указал на Астахову.

— А чего это ты распоряжаешься с кем танцевать? — взъерепенился Алексей, хлопнув друга по спине свернутой газетой. — Может она тебе вообще откажет?

— Мне, и откажет?! — рассмеялся Николай. — А давай спорить.

— На что?

— Спорим, что на выпускном балу в гимназии она будет танцевать со мной — я первый, кто ее пригласит и она мне не откажет.

— А если откажет или кто-то другой тебя опередит, например я? — усмехнулся парень.

— Ну тогда проигравший отдаст другому тулуп.

— Ну ты даешь?! — удивился Алексей. — Из-за девчонки какой-то тулупами раскидываться.

— Так я в себе уверен. Тулуп мой будет.

— А я вот сейчас подумал и решил, какой выделки тулуп я получу.

Оба рассмеялись и ударили по рукам.

5

Как Софья не успокаивала Елену, что та и так отличница, Астахова волновалась больше всех.

По литературе ей достался билет с вопросом «Как героиня „Евгения Онегина“ Татьяна Ларина воплощает идеал русской женщины?»

Она задумалась, покраснела и ответила:

— Татьяна — это прообраз наших выпускниц гимназии. Она так же наивна и чиста, так же смотрит на мир с доверием. Для нее не существует условностей и жестких правил. Только веление сердца. Страх осуждений? — Нет, она не задумывается о чужом предвзятом мнении, потому что современная женщина должна уметь постоять за себя, за свою любовь. Она умеет быть гордой и в тоже время не боится унизиться, сказав свое мнение.