Груши

Соня.

У Иволгина ныло колено. Старательно перенося вес тела на здоровую правую ногу, он с трудом доковылял до радоновых лечебных ванн. Каскады природных резервуаров, соединенных между собой потоком струящейся воды впечатлили Иволгина сразу. И даже больше, чем восторженные рассказы о них его Соней, которая часто бывала здесь. Без него.

Тело благодарно откликнулось на погружение в теплый бурлящий поток целебной воды. Иволгин облокотился о твердую, чуть шершавую, стену природной выемки и с наслаждением замер, как ящерица на камне. Вид отсюда открывался великолепный. Маленькие уютные домики тонули в сочной зелени. Прямо перед ванной рос фикус бенджамина, принятый Иволгиным за старое оливковое дерево. Сквозь колосья жёлтой травы Иволгин смотрел на чистое небо и на видневшиеся вдалеке макушки гор. Первой покой Иволгина нарушила семейная пара, в которой он сразу распознал их с Соней, вернее жизнь с бывшей женой Соней накануне их развода. Мужчина в ковбойской шляпе ворчал и говорил на повышенных тонах супруге: «Ну как можно быть такой дурой? Я же тебе уже много раз объяснял. Неужели так трудно запомнить то, что я говорю?» Соня..Вернее, женщина похожая на Соню смущённо смотрела затравленным взглядом на свидетеля их семейной драмы, а именно на Иволгина. Он сделал вид, что невероятно увлечен осмотром своего больного колена. Пара примостилась рядом, и они долго сидели молча. Пока не появилась Она. Активная пенсионерка в большой панаме с полотенцем на плече, градусником и часами на подставке шумно обустраивалась на лавочке перед купальней.

–Вы время засекали, граждане? Больше двадцати минут нельзя! – она деловито завела будильник и измерила градусником температуру воды.

«Граждане» во главе с Иволгиным, сидевшим здесь дольше всех, неуютно поёжились. Молчание присутствующих вынудило пенсионерку немного сдержать свой организационный пыл. Под мирное журчание воды каждый думал о своём. Семейная пара и пенсионерка, даже не подозревая об этом, размышляли практически об одном и том же – о несправедливости к ним мира и об ужасной глупости ближнего. Иволгин думал о Соне.

«Вот и точка, – подытожил свои раздумья Иволгин. – Я старый, у меня больное колено, седая щетина, впалая грудь. Голова набита воспоминаниями о прошлой жизни с Соней и ничего в настоящем кроме рутины, тоски и боли в колене».

Тем временем, активная пенсионерка больше не могла сдерживать себя. Она призвала всех, не откладывая в долгий ящик, прямо сейчас воззвать к Господу с мольбой об избавлении от грехов и тут же, не вылезая из радоновой ванны, очиститься от всякой скверны. На пенсионерке был белый купальник с изображением черешни.

Соня любила черешню. Спелые, крупные, почти шоколадного цвета ягоды. Соня называла черешню ягодами. А Иволгин всегда поправлял её: «Плоды! Черешня – это фрукт, Соня! Ну сколько можно повторять?!»

Иволгин прикрыл веки и восстановил в памяти образ Сони. Вот её пышные мягкие руки лепят пельмени на их старой кухне. Она и их тогда ещё совсем маленький сын Гриша перепачканы мукой. От воспоминаний об этом незамеченном им тогда в прошлом тихом счастье – защипало в глазах. Иволгин открыл глаза как можно шире, и некоторое время сидел так, глядя в небо, чтобы слезы вернулись в свой подвал внутри его головы. Потом он начал сосредоточено тереть больное колено, пытаясь игнорировать вернувшееся привычное теперь уже для него чувство пустоты. Пенсионерка повторила свой монолог об избавлении от грехов, так как в первый раз ей никто не ответил.

– Помолимся! Дай Господь нам исцеления от воды. С чистым четвергом вас всех! Очищения от грехов и всякой скверны!

На пригорке две пожилые женщины говорили о том, что у их священника много детей и как это хорошо, что они растут в добре и чистоте. Место тихое. Слышно было прекрасно. Наблюдавшая за ними из ванной пенсионерка-активистка неодобрительно покосилась в их сторону и потом выдала: «Не понимаю, как из бывших комсомолок получается вот такое. Они, наверное, ещё лбом в церкви об пол бьются». Соседи Иволгина, сидевшие вместе с ним и пенсионеркой тесным кружком в радоновой ванне, дружно уставились в сторону. Уже в гостиничном номере Иволгин вспомнил вдруг, как пытался вернуть Соню. И как впервые искренне сказал Соне, что любит ее.

Она ответила тогда, что что-то перегорело в ней, она устала и уже ничего не изменится. Они были здесь в Пятигорске. Он прилетел на один день после её сообщения о том, что она уходит он него.

– Всё уже изменилось, – с жаром говорил Иволгин. – Ты просто не хочешь в это верить. «Не хочешь» в том смысле, что легче и проще, когда всё идёт по накатанной. Допустить, что может быть как-то иначе – для этого нужно сделать усилие. Попробуй со мной без нашего прошлого бэкграунда. Могли же мы познакомиться с тобой вчера в Пятигорском бювете, например, или на экскурсии?

Иволгин прикурил сигарету, заметив вскользь, что у него дрожат руки.

– Пожалуйста, оставь на один вечер свой категорический императив Канта. Завтра утром я улечу. Но сегодня давай попробуем всё исправить!

Соня тогда странно посмотрела на Иволгина, как на клинического идиота. Соня работала медсестрой в психоневрологическом диспансере и её опыт общения с разными категориями граждан с девиантным поведением, постепенно сделал ее практически неуязвимой к различного рода манипуляциям Иволгина. Когда Соня ушла, забрав сына Гришу, Иволгин обнаружил себя в безвоздушном пустом пространстве. Оказалось, что без Сони ему невозможно дышать. А Соня дышала ровно, даже теперь как-то ровнее, чем вместе с Иволгиным.

Иволгин сунул ноги в тапки и пошаркал в ванную. Там долго тёр зубы старой щеткой. Побрился. Вытер лицо гостиничным полотенцем. Вернулся в комнату, не включая свет, сел в кресло и глядел в окно, пока небо не погасло окончательно. На экране неба Иволгин смотрел фильм о первом дне, проведенном с Соней. В тёмном небе он и Соня, вместе с другими студентами, гуляли после пар по весенней Москве и потом зашли в кофейню на Арбате. Уже на выходе, Соня отлучилась в уборную и сунула ему в руки свои вещи. Он помнил, как держал тогда в руках ее джинсовую куртку, сидя на подоконнике у выхода из кафе. Воротник пах её духами. Он физически чувствовал нежность Сони, как будто это она сама лежала на его коленях, а не её вещь. Он прижал куртку к груди и, не стесняясь посторонних взглядов, втянул её запах. Тайная связь с ней через её аромат продлилась недолго. Соня выпорхнула из уборной и забрала куртку у него из рук. Она что-то говорила о преподавателе и о своих планах, а он еле сдерживал себя. Так хотелось обнять её прямо здесь, поцеловать или хотя бы взять за руку. Иволгину вспомнились странная цитата о том, что любовь – это всего лишь кость, брошенная Богом людям. Кость застряла у Иволгина в горле. Сидя в кресле гостиничного номера, внутри себя он лежал, положив морду на лапы и скулил по-собачьи.

Егор и Адвайтина сказка

Во взгляде Егора читалось нечто глубинное, мудрое, желающее вырваться на свободу из темницы. Но это глубинное было спрятано сковывающим разум куполом. Казалось, что Сущее нарядилась Егором и скрыло его разум под защитным слоем, чтобы размагнитить замки на сердце у умных головой, но глупых душой. Егор искренне улыбался, глядя на маленького рыжего котенка, играющего на полу гостиной. Глаза его светились радостным и чистым теплом. Левая рука Егора всегда тряслась. Сильнее, когда его что-то тревожило и меньше, когда, как сейчас, всё было хорошо и спокойно. В быту Егор был абсолютно беспомощен. Он не мог самостоятельно принимать душ или положить себе еду на тарелку. Просто он не мог определить, какое движение и в какую сторону нужно сейчас совершить. Если бабушка просила Егора донести сумки или помочь ей повесить белье, он всегда с радостью помогал. С этим ему было относительно не сложно справляться. Бабушка называла Егора «мой помощник». Он сам подходил иногда к ней и говорил: «Помочь хочу». И бабушка находила, чем Егор может быть полезен. Большую часть времени Егор просто сидел рядом с бабушкой и смотрел куда-то, как кот на подоконнике. Если бабушка уходила в дом, Егор шел следом за ней. Завтрак, обед, ужин, душ, телевизор – вот и все значимые события его каждого дня. Два раза в неделю они с бабушкой ходили в магазин. Там Егору поручалась тележка с продуктами, которую он с удовольствием возил. Если бабушка спрашивала Егора – два бутерброда ему сделать или три, он уверенно отвечал, что три. Хотя считать и писать он не умел. У Егора отсутствовало чувства стыда, он не стеснялся ни своей, ни чужой наготы. При этом он любовался красотой лица и проявлял, как умел знаки внимания к дочери их соседки. Та беззлобно посмеивалась над ним и разрешала слушать вместе с ней популярную музыку. Если играла известная песня, он подпевал и делал странные движения руками, будто пытался взлететь. Это был танец Егора.

***

В нём точно жила любовь. Он много и часто говорил, что любит того или иного. Нальет ему бабушка чай и даст бублики, Егор говорит вместо спасибо: «Бабушка, я люблю тебя».

Бабушка устроила во дворе кормушку для птиц. Каждый день к ним с Егором прилетали голуби, воробьи и даже сойки.

– Вот гляди, Егорушка, на эту горлицу, – говорила бабушка, глядя на красивую белую птицу. – Когда-нибудь и я так же улечу на небо. А ты будешь здесь снизу смотреть на меня.

У Егора седой ёжик волос, хотя ему всего лишь тридцать лет. Фигура его была почти не развита. Впалая грудь, круглые бёдра, сутулые плечи. При общей худобе, выпирал не понятно как приклеенный к худому торсу рыхлый живот. Мать Егора умерла от пьянства, отец Егора, по сути, тоже – сгинул в пьяной драке, дед Егора умер от старости и усталости. Бабушке Егора умирать было нельзя. Кроме неё у Егора никого не было. И поэтому бабушка просила, вымаливала у Бога ещё пару годков, а через пару годков просила ещё прибавить. И Бог соглашался. Дважды. А в третий раз бабушка попросить не успела. Так и остался Егор совсем один на свете.

***

Соцработник что-то записывал в тетрадь со слов соседки. Егор тихо сидел рядом на краю табурета.

—Бабушка улетела на небо? – спросил его Егор.

Соцработник удивленно поднял глаза от своих записей:

—Хм..Ну как бы да..

Егор вышел во двор. Мимо калитки шёл отряд пионеров из соседнего лагеря. Отряд состоял всего лишь из семи человек. Четыре девочки в венках из одуванчиков несли корзинки с подберезовиками и опятами, а трое ребят очень разного роста тащили на себе большое бревно. Вожатая, юная хрупкая девушка с большими синими глазами увидел Егора и спросила: «Не поможете донести?». Егор, на первый взгляд, не сильно отличался от обычных людей. Нужно было присмотреться и переброситься парой фразой, чтобы понять, что он «другой». Егор молча подхватил бревно и ушел вместе с отрядом в направлении лагеря.

***

–Спасибо вам! Очень выручили! – Приветливо сказала Егору глазастая девушка —Из этого бревна чудесная скамья получится. У нашего завхоза золотые руки, – она показала на длинный стол и скамью, —вот это он все сам сделал! Своими руками!

Немного смутившись, спросила:

–Будете чай? У нас вечернее чаепитие сейчас будет.

Егор ответил кратко: —Буду.

Его усадили за длинный стол в саду, на котором стоял большой медный самовар, чашки и блюдца, в мисках лежали бублики и конфеты. Вкусно пахло мятой, яблоками и мёдом.

За столом уже сидел сторож и по совместительству завхоз по фамилии Адвайтин. Егор смотрел на маленькую вожатую с синими глазами и не отводил от нее взгляд.

Солнце уходило за горизонт, батарейка дня садилась и все окружающие предметы медленно тускнели. Экран уютного местечка, огороженного деревянным забором, постепенно потемнел. Сад, в котором сидел Егор с ребятами из лагеря, в сумраке становился всё более таинственным. Деревья обретали многозначительность, кусты то и дело притягивали подозрительные взгляды кого-нибудь из ребят. По вечерам, перед самым отбоем, все собирались за большим столом и по очереди рассказывали истории. Сегодня слово взял фактический хозяин маленького лагеря —сторож и по совместительству завхоз Адвайтин.

Он обвел своими тёмными раскосыми глазами разношёрстную компанию за столом и начал рассказывать свою сказку:

– ЧучАво-ЧучавО.. Среди женщин женщина жила. Как листок на дереве среди других листков на ветке. ЧучАво-ЧучавО.. И вот однажды она умерла. Когда она ещё была живой, деревья, качая ветками и шелестя листвой, рассказывали ей сказки. Женщина записывала их на толстую нитку, а нитку мотала в клубок..Когда она умерла, клубок этот стал таким большим, что сам покатился по её тропе. И сейчас ещё катится, такой он большой. Была эта женщина когда-то ребенком с разбитыми коленками, была девушкой, от которой не могли отвести глаз мужчины и была старухой, у которой в глазах отражались огромные звёзды, освещающие мир. Были у женщины темный лес, светлое море и всегда чуть влажный, даже летом, песок на берегу её моря. Ещё у женщины была улыбка, особенная улыбка. Она жила в самом сердце женщины и все об этом знали. Такой она была теплой и исцеляющей, ее улыбка. И был у женщины страх. Он жил в её животе, немного левее пупка. Женщина дружила с ним, хоть он и был таким неприятным, как крик лисицы в ночном лесу. Ещё у женщины был сундук сокровищ. Он всегда стоял на самом видном месте, но никто его не трогал. Женщина знала, что люди редко видят то, что находится у них под самым носом. Особенно сокровища. Люди…Взгляд их чаще направлен туда, где их уже нет или ещё нет. «ЧучАво-ЧучавО» – пела женщина свою песню, сидя под звездным небом у ночного костра. Поленья потрескивали и маленькие красные искорки устремлялись к звёздам, что висели прямо над крышей её дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.