Мечник. Око Перуна

От автора

Тысяча лет тому назад. Одиннадцатый век. В Киеве правит славный русский князь Ярослав, названный Нестором-летописцем Премудрым. Центр современной России населяют племена вятичей и кривичей. Эти места считались тогда окраиной русских земель, медвежьим углом. На тысячи верст простирались дремучие дебри, тысячи речек несли воды в Оку и Волгу. Южане именовали эту страну Залесским краем.

Долгое время бурные ветры перемен обходили Залесье стороной. Но и здесь подчас разыгрывались истинные трагедии, ускользавшие, однако, от внимания киевских и новгородских летописцев, сосредоточенных на описании важных столичных событий. Обитатели этих мест дольше других хранили верность прадедовским обычаям и вере.

Но навсегда укрыться от веяний времени не удавалось еще никому.

Это ненаписанная история. История, буквы которой так и не были собраны в летописи.

Азъ

Сосновый плот, медленно поворачиваясь, плыл в утренней дымке. Под намокшими бревнами журчала вода. Кормовое весло оставляло на глади лесной речки вихрящийся след. На плоту, свернувшись клубком, лежал парнишка лет тринадцати. Лицо его было прикрыто войлочным колпачком, босые ноги зябко поджаты. Солнце еще не встало, холодок июньского утра заставлял Доброшку (так звали юного кормчего, единственного обитателя плота) сильнее сжиматься под куцей рогожкой, заменявшей ему одеяло.

Вдруг плот зацепился за корягу, раздался всплеск. Мальчишка чуть не слетел в воду, встрепенулся, сел и принялся недоуменно оглядываться вокруг. Но замешательство длилось всего секунду.

Он вспомнил вечер вчерашнего дня. Вспомнил мостки у родного Летославца, по которым он, крадучись в непроглядной тьме, спускался к реке. Вспомнил, как грузил на плот то, что удалось собрать в дорогу. Вспомнил, как непослушными от волнения руками развязывал намертво скрученный узел.

Доброшкина мысль сделала рывок – он на четвереньках принялся метаться по плоту. Наконец из-под берестяного покрова на свет божий появилась котомка, перевязанная тонким ремешком. Успокоившись, паренек сел на край плота, опустил ноги в теплую воду и аккуратно распутал завязки.

В котомке было много интересного – подготовка к побегу была обстоятельной и долгой. Прежде всего, конечно, еда – кусок пшеничного хлеба, в который Доброшка тут же впился зубами, потом – выторгованный за пригоршню соли кусок вяленой конины, две головки лука и соль – примерно полмешочка. Помимо еды поклажу составляли иголка с ниткой, три костяных крючка для рыбной ловли, две запасные тетивы к луку, небольшой, но остро отточенный нож, выкованный из обломка меча, найденного им на дне пересохшего ручья (в оплату он отдал кузнецу остатки железа) и еще одна вещица. Именно из-за нее начинающий странник и начал перебирать свои пожитки. Именно ее он берег пуще всего и больше всего боялся потерять.

Выглядел он обычно: кусок кожи (правда, хорошей, гладкой и белой), свернутый в тугую трубочку и обернутый тряпицей. Если трубочку развернуть, на лицевой стороне пергамента открывались буквы и рисунки, которые на первый взгляд могли показаться всего лишь затейливым узором или пятнами крови. Но так мог подумать только какой-нибудь невежда.

А Доброшка невеждой не был. Недаром он с семи лет ходил за десять верст в монастырь к учителю – седенькому монаху Максиму, который не только выучил его читать и считать аж до ста, но рассказывал ему о дальних странах, где и зимой жарко греет солнышко, бегают петухи размером с коня, люди все черны, а земля, наоборот, бела.

И не только рассказывал, но и в книгах старых показывал рисунки: и дельфина показывал, и велиблуда, и странное эфиопское существо, слона, у которого два хвоста – один, как полагается, сзади, а другой спереди – прям на морде, и много разных других чудес. И вот там-то, в ларе, где хранились древние книги в тяжелых деревянных переплетах, Доброшка однажды и заприметил тряпичный сверточек.

– Максим, а это что? – спросил он, выхватив непонятный предмет из огромного сундука.

Монах, похоже, и сам не сразу понял, откуда в его келье взялась эта штука. Но, приглядевшись, пощурив старые глаза, усмехнулся, взял из рук ученика сверток, снял тряпицу и бережно развернул пергамент.

– Это, дружочек Константин (монах всегда называл его не обычным, а крестильным именем), карта, описание Земли, где какие страны расположены, реки, моря, океан… Вот Эфиопия – помнишь, я тебе рассказывал? Вот здесь британцы живут. А вот тут, с краю, видишь, написано: «рай» – там сад Эдемский. Туда праведники попадают по воле Божьей…

Хорошо было. А теперь еще лучше. Доброшка оттолкнулся длиной жердиной, и плот медленно заскользил по течению дальше. Путь ему лежал далекий. И карту он взял у из монастырского книжного ларя не просто так. Цель-то была поставлена запредельная – волшебная страна Индия. Но да нее доплыть-то – как? А по карте – может, и получится добраться.

В Индии правит славный царь. И богатств у него немерено, и чудеса разные: змеи огнедышащие, повозки небесные. Все есть. С одним только царь индийский мается: люди в его стране живут все какие-то ненастоящие. У одних головы песьи, у других голов вовсе нет, а рты на животе. Так отец Максим рассказывал. Он, правда, сам в Индии не был. Но в древних книгах все очень подробно описано.

Вот и решил тогда уже Доброшка, что, как вырастет, непременно отправится к индийскому царю. Небось его-то, такого ловкого и умного, индийский царь с радостью на службу возьмет. У него там молодцов-то настоящих большая нехватка. Станет он царю служить верой и правдой, тот его наградит. Златом, серебром и драгоценными камнями. Накупит тогда подарков и вернется славным воином, красивым, богатым, в родной Летославль. Матушке подарков привезет, отцу меч индийский привезет и броню – пусть не хуже воеводы на коне сияет. Старшему брату – а-а-а, чего уж жалеть, тоже меч! Два меча привезет: небось не поскупится для него царь индийский. А младшим сестричками и братишкам припасет по прянику. Ну и была мыслишка Ульяшке, дочери воеводиной, яхонт лазоревый подарить. В бусиках. Или на колечке. Неважно… но так, что б обомлела она. Вот!

Через годик-другой собирался пуститься в путь. Но вышло не по задуманному. Раньше. Да и меч индийский теперь только один нужен… Эхх…

Над верхушками прибрежных сосен медленно вставало жаркое летнее солнце. Легкий ветерок чуть трогал гладь реки легкой зыбью. Доброшка вытащил из котомки крючок, размотал тонкую жилку, накрепко связал, привязал еще камешек-грузило, насадил на крючок комочек хлебного мякиша, уселся на корме и забросил снасть в воду: припасы, конечно, есть, но до ближайшего города может и не хватить… Жилка без всплеска ушла под воду. Почесав в затылке, пустил еще кусочек по течению – водяному, чтобы рыбку к рыбаку подгонял. А потом еще небольшой кусочек – за проход плата. Хоть речка и мирная, но и тут, поди, свой хозяин есть. Тоже чести хочет. Больше бы дал, да самому не хватает – уж извини, водный дед.

В доме у Доброшки голода не знали. Отец их был родом из-под Новогорода. Его вместе с воеводой в окраинный Летославец оборонять землю от разных напастей отправил князь Ярослав уж семнадцать лет тому назад. Отец тогда еще совсем молодой был. Приехали они, город новый срубили, церковь поставили, гридницу. Обстроились на славу, пашню новую распахали – так и остался он тут навсегда. Воеводу того, что привел их на берег Летоши, уж давно князь с собой забрал (и, слыхали, погиб он от печенегов). Нынешний по счету был уже третьим. Да и из начальной дружины осталось всего четверо. Отец его – самый старший. И хоть воеводой он так и не стал (далеко от князя был, некому было службу оценить), но в Летославце ходил в больших людях – был сотником.

Однажды не повезло и ему. Напала на землю лесная разбойничья ватага. Люди стали в город сбегаться – защиты просить. Дружина исполчилась – пошли по лесам безобразников разыскивать. Разыскали, конечно. Кого порубили, кто убег. Но отцу «подарочек» от них достался на старости лет – стрела в правое плечо. Сначала он и не заметил. А потом разболелась рука, онемела. Из раны долго гной сочился. Боятся стали, как бы совсем не угас. Но отыскали травника хорошего. Залечил он рану, гной унял. Но все-таки руку обратно вернуть не смог. Пальцы немного шевелились, а замахнуться, тем более вдарить – никак. Значит, отвоевался. Потосковал отец по прежней жизни, но уж не вернешь. Благо старший сын уже в возраст вошел – пятнадцать лет. Самое время в дружину входить. Да и жениться тоже. Ну, с женитьбой старшой пока не спешил, а в службу вошел быстро. И стал в семье вроде бы как второй отец. Доброшка тоже отчаянно просился (хоть в отроки наименьшие, хоть стрелы строгать). Стрелы строгать ему разрешили, а в отроки не взяли – сказали, мал еще. Вот он и решил попытать счастья на стороне. Как все храбрецы всегда делали. Батюшка как-то рассказывал, что деды ему сказывали – о Кукше из Домовичей. Напали уж тому лет сто или двести на приморский поселок урмане, увезли Кукшу далеко. Но он не пропал, а наоборот – наибольшим стал среди урман. Но здесь, в Летославле, урман не видели ни разу. Да и моря никакого нет. Так что теперь, сидеть за печкой и удачи дожидаться? Нет! И начал Доброшка готовиться к дальнему пути. На все ушло два месяца. Пока плот делал, снедь собирал. Тут и лето настало. И Доброшка решился.

Родителям, понятно, ничего не сказал. Но чтобы не волновались, только сестренке самой маленькой свою тайну поведал и строго наказал не рассказывать до утра. Проследил, чтобы уснула, и незаметно выбрался с сеновала на двор, оттуда на улицу – и тихонечко пробрался к реке…

Буки

Харальд-конунг был молод и зол. И, несмотря на все приключившиеся с ним напасти, – весел. Воспоминание о поражении, постигшем его в Норвегии, иной раз омрачало светлое чело. Да и рана еще сильно ныла. Но юный конунг, которому едва минуло шестнадцать лет, не мог поддаваться унынию долго. Это недостойно викинга, недостойно конунга. Да, теперь он конунг без страны. В милой его сердцу Норвегии хозяйничали даны, но месть – это блюдо, которое следует подавать холодным. Будет еще время – враги расплатятся за все сполна. А пока его владения – это море и все страны вокруг него. Дружина храбра, броня крепка, и боевые драккары быстры. Весь мир лежал перед ним. Серебра, правда, маловато. Но если есть меч, то будет и серебро, и золото, и красавицы. Теперь путь его лежал на восход солнца – в Гардарики, Страну городов, на Русь, где правил славный Ярицлейв-конунг.

О Ярицлейве-конунге шла добрая молва. Богат и славен: недаром сами русы зовут его Ярославом Мудрым.

Харальд не сомневался, что русский конунг примет его с удовольствием: заполучить в союзники норвежскую дружину рад был любой сухопутный владыка. Все-таки любой викинг стоит двух обычных бойцов. С детства каждый из них владеет боевым топором и мечом так же уверенно, как обжора – ложкой. Жизнь викинга – от битвы к битве. А между ними не легче: битва с морем – неутомимая гребля. Рука любого гребца-воина похожа на клубок сосновых корней: кажется иной раз, что и мечом не сразу перерубишь. Для натруженной веслом руки тяжелый меч – как тростиночка. Помахать им после однообразных дней и ночей морского перехода – сплошное удовольствие. Ну а если противник все-таки окажется сильнее (нет, конечно же, сильнее викинга никого нет, но против толпы иной раз не спасут ни мощь рук, ни умение), ну так если противник окажется сильнее – это тоже не беда. Это даже счастье. Каждый дружинник Харальда-конунга знает: погибнуть с мечом в руках – большая удача.

Душу погибшего воина принимают прекрасные девы войны – валькирии, которые носятся над любой мало-мальски кровавой битвой. Живому их не увидеть, а вот мертвому… Говорят, они неизъяснимо прекрасны. Хотя, конечно, те, кто их увидел, ничего уже путем рассказать не могут. Но все равно идет молва. И еще сам Харальд собственными глазами видел, как у умирающего, мечущегося в агонии перед самым последним вздохом, вдруг поразительным образом поднялся тайный уд. Стоявший рядом старый вояка Сигурд, указав Харальду на это, одобрительно вздохнул: «увидел валькирию…» – и мозолистой рукой опустил испустившему последний вздох воину веки.

Сам Харальд тоже хотел увидеть валькирию. Но только не сейчас, а тогда, когда даны пожалеют, что родились на свет. Да и с самим Одином он тоже намерен был свести тесную дружбу. Хоть и принято было уже святое крещение, но куда мог деться мир прадедовских богов? Как настанет время, Харальд был твердо намерен наведаться в пиршественный чертог к конунгу конунгов. Там за вечно обильным столом найдет он и своего дела, и прадеда, и прапрадеда. Юный викинг нисколько не сомневался, что все они там – у Одина на пиру…

Впрочем, сейчас день, значит, еще пока не на пиру. Днем в небесной стране Асгарде не затихает битва. Мужчины, как подобает, сражаются насмерть. Но вечером все воскреснут и войдут в золотой зал Вальхаллы – и вот тогда в самом деле будет пир. А на следующий день – опять битва. Сразился, погиб – на пир, сразился, погиб – на пир: романтика!

А еще Харальду хотелось повстречаться со своим славным тезкой Харальдом Косматым. Интересно, кто из них на мечах лучше.

Драккар летел вперед, на восток. Весла мерно опускались в холодную балтийскую воду. Ветер был попутный, поэтому для облегчения труда гребцов поставили парус.

Еще день или чуть больше, и покажутся топкие берега восточного берега моря, которое русы не зря именовали Варяжским.

Вдруг Харальд заприметил на горизонте маленькую точку. Современный человек, пожалуй, не заметил бы ее и в бинокль, но глаз морского конунга был острейшим.

– Посмотри-ка, Эйнар, туда, – Харальд тронул за плечо седоволосого викинга и указал на часть горизонта, справа по ходу движения.

– Корабль.

– Да.

– Даны?

– Вряд ли.

– Проверим.

– А стоит ли, так хорошо идем по ветру?

– Стареешь, Эйнар. – Харальд ловко соскочил с помоста на корме, служившего ему наблюдательным пунктом. Побежал вдоль рядов боевых товарищей, энергично отдавая приказы.

Через минуту боевое судно совершило правый поворот, парус был спущен. Пока двое спускали парус, остальные надевали кольчуги и шлемы, высвобождали из рундуков любимое оружие: кто меч, кто боевую секиру. Были на корабле и несколько человек – умелых стрелков из лука. Еще через минуту одоспешенный драккар уже мчался к малой точке на морском окоеме. Соленые холодные брызги летели из-под весел. Холодное синее небо отражалось в холодных глазах изготовившихся к бою норвежцев.

Веди

Жилка затрепетала: Борошка (так его звал отец и друзья) ловко втянул из речной глубины трепыхающуюся серебряную рыбку и деловито засунул ее в мешок, а то гляди – уплывет. Снова насадил мятый мякиш и забросил снасть.

Да, Индия – это было настоящее дело. В былые-то времена хотел отрок к новгородскому князю податься. Да обсмеяли его дружинники: таких-де молодцов у Ярослава пруд пруди, и почище есть: даже княжичи из-за моря Варяжского служат – не сыну летославского сотника чета… Разве что горшки помойные таскать. Таскать горшки (любые, хоть помойные, хоть с кашей) Доброшка не собирался. Он сын свободного мужа, да еще и сотника: ему воевать полагается, а не чепухой при дворе, пусть и княжеском, заниматься. К индийскому царю поедет, воеводой станет! И пусть умолкнут те, кто думает иначе!

Меж тем снова натянулась жилка и на сырых бревнах плота оказалась еще одна рыбинка – и крупненькая. Можно было жарить. Доброшка, прибрав и вторую рыбку, сильно загреб кормовым веслом и направил плот к берегу. Приблизились тяжелые еловые ветви, касавшиеся водной глади, бревна чиркнули по светлому песочку дна – плот встал. Доброшка осторожно ступил на дно и отправился к берегу, перешагивая павшие под напором незаметного, но сильного течения стволы.

Несколько ударов кресала по кремню – и вот у подножия вековечной сосны заиграл маленький костерок. Доброшка устроил рогульки, установил на них пойманных рыбок и стал осматриваться. Вокруг был густой лес. Он расположился на полянке, посреди которой возвышалась огромная сосна толщиной в два обхвата взрослого человека. Доброшка проследил глазами по стволу и радостно вскликнул: на небольшой высоте от земли в стволе чернело дупло, в котором, по всем приметам, жили пчелы. «А пчелы – это мед, – вполне резонно рассудил опытный в хозяйственных делах сын сотника, – пригодится!» Засучив рукава и поплевав на ладони, Доброшка полез на дерево. В дупле и впрямь оказался улей. Спрыгнув на землю, он заложил за пояс нож и полез снова, но стоило ему заглянуть в дупло, как его что-то весьма чувствительно кольнуло в спину, в самый почти ее низ. Доброшка замер и через мгновение понял, что этот укол не был укусом слепня, да и острой ветке там взяться было неоткуда. Между тем кололо все сильнее, и Доброшка нехотя обернулся.

Оправдалось самое худшее предположение – зависший на дереве, снизу он был приперт к стволу небольшим копьецом. Копьецо, которое в отцовской дружине называлось сулицей и использовалось по большей части для метания, крепко держала в руках – вот чудо! – невысокая девчушка в длинной льняной рубахе. Вид ее был и смешной и грозный одновременно. То есть вид был бы смешной, если бы Доброшка смотрел на нее со стороны. В настоящем его положении смешного было мало.

– Ты чего это? – спросил он, опасливо поглядывая вниз через плечо.

– Вот дает! – донесся снизу звонкий девичий голос. – Рыбы в нашей реке наловил, борть нашу разорить задумал, на дереве висит – и еще спрашивает: «чего»! Сейчас вот поднажму – узнаешь «чего». Сейчас вот дядьку своего крикну – он тебе покажет «чего»!

Положение было никчемным. Висеть на дереве становилось все трудней. Но и насаживаться в самом начале пути на острие сулицы – да и еще чьей, девчачьей! – было как-то совсем нежелательно. Хорош храбр, нечего сказать…

– А может, отпустишь, эй, девчонка? – взмолился Доброшка. – В борть-то я не залез пока, а рыбу себе возьми.

– Какая я тебе «девчонка»? – донеслось снизу. – Я, если хочешь знать, княжна! И ты мой пленник теперь.

Доброшка еще раз взглянул на девочку внизу: «Ага, как же, княжна, – подумал он, – одна в лесу с копьем, да еще в простой рубахе». Если бы острие копьеца по-прежнему не упиралось ему в тело, он бы, пожалуй, сказал это вслух, но тут, конечно, поостерегся – мало ли чего…

– Ну ладно, пленник. А долго мне тут висеть?

– Сам залез, а меня спрашивает.

– Убери копьецо!

– Не уберу!

– Ну, зови дядьку своего…

– Сама знаю, что делать, ишь, борть разоряет – и еще советует!

Судя по всему, девчонка и в самом деле не знала, что дальше-то делать. Отпускать «добра молодца» она не собиралась. Но как безопасно дать ему спуститься – тоже не знала.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, но тут из улья послышалось глухое гудение – пчелы почувствовали недоброе и решили, пока не поздно, отвадить чужаков. Сначала одна, две, а потом и чуть не целый рой взвился над дуплом, и одна самая храбрая или самая злая пчела с разгона тяпнула Доброшку в шею. Он взмахнул рукой и кубарем слетел вниз, оцарапав себе спину наконечником копья, но в остальном целый и невредимый. Пчелы меж тем озверели окончательно и кинулись всем роем не только на похитителя меда, но и на свою «законную хозяйку» с копьецом. Пчелы, как известно, не собаки – они над собой хозяев не признают. И ни копьецо, ни меч, ни топор от них не спасение…

Оба – и Доброшка, и его внезапная собеседница – со всех ног, не разбирая дороги, бросились наутек – прямо через бурелом. Ветки хлестали по лицу, босые ноги бились о корни и шишки, но Доброшка летел как на крыльях. Так быстро он отроду не бегал. Довольно скоро ноги вынесли его на большую чистую поляну, с которой была видна река. Пчелы отстали. И девчонка с копьем, кстати, тоже. Можно было возвращаться к плоту. И дальше – в Индию.

Но тут Доброшку одолела смутная тревога: куда могла деться девчонка? Сначала они бежали почти рядом. Потом она будто вскрикнула. Мельком в суматохе бега подумал: на шишку наступила… Нужно пойти посмотреть.

Осторожно ступая и раздвигая ветки, медленно двинулся в обратный путь. И уже шагов через сто увидел то, что, в общем-то, и ожидал в глубине души увидеть: «воительница» сидела на земле, лицо ее было бледно до зелени, в глазах стояли слезы. Доброшка остановился на почтительном удалении – в руках у нее по-прежнему было копье, не выпустила даже в суматохе бегства.

– Что, зашиблась?

– Не твое дело, – донеслось в ответ, – не подходи!

– Да не подхожу я… как домой-то добираться будешь?

– Уж как-нибудь доберусь, у бортнего татя помощи не попрошу!

– Да я не тать! Не видел я, что борть меченая, а то бы не полез.

– Ну-ну, ври-ври, – ответила девица уже совсем не громко и не звонко. Боль брала свое, и сознание готово было погаснуть.

«Вот упорная какая», – подумал Доброшка. Косясь на копьецо, он осторожно подошел к девчонке и присел рядом. Теперь он видел, что добраться домой ей будет непросто. Нога в кожаном мягком сапожке была вся в крови.

– Ты говорила, у тебя дядька рядом, может, покличем?

Девчонка вскинула на паренька взгляд и из последних сил разрыдалась.

– Это я для страху сказала, что дядька со мной. Тебя напугать хотела. Одна я! – И слезы наконец брызнули из глаз.

– Не реви, доставлю тебя домой. Обожди немного. Меня брат немного учил, как раны лечить. Но нужно потерпеть.

Доброшка достал из-за пояса нож, увидев испуганный взгляд своей спутницы, усмехнулся, срезал несколько коротких крепких веток, примотал к больной ноге пояском. Потом, нарубив тем же ножом ветви подлиньше, устроил из них что-то вроде волокуш и погрузил на них девчушку. Она кривилась от боли, но больше не ревела и держалось на загляденье мужественно.

– Ну, куда едем?

Девчонка, махнула рукой: «Туда».

Глаголь

Драккар стремительно летел по синеющей глади моря. Точка на горизонте постепенно увеличивалась. Через некоторое время стало видно, что это небольшое судно, неспешно шедшее под парусом в восточном направлении.

– Ты прав, Эйнар, это не даны, – сказал Харальд, вглядываясь в даль из-под козырьком поставленной ладони, – я не могу понять, что это за люди, лодочка у них странная.

Старый Эйнар без особого любопытства повернулся в том направлении, куда смотрел Харальд, и доселе спокойное лицо стало медленно вытягиваться.

– Что с тобой, Эйнар? Ты будто увидел хвост морского дракона.

Седобородый викинг не отвечал и лишь хлопал белесыми ресницами.

– Э, да что с тобой, друг?! – Харальд хлопнул товарища по плечу.

– Такое дело… – Эйнар наконец вышел из оцепенения, но с ответом по-прежнему тянул.

И вот наконец, после еще нескольких мгновений изумленного молчания, сказал:

– Да, Харальд, я удивлен. Я видел такие корабли только у греков. Ошибки быть не может – я достаточно рассмотрел. Но как их сюда занесло и что они тут делают?

– Ой, Эйнар, ты точно стареешь. Какая разница, как занесло? Главное, что греки – это всегда добыча! Мы специально ходим за ними в южные моря. А тут они сами к нам пожаловали, да еще без охраны. Добыча сама бежит к нам в руки, Эйнар-хевдинг, а ты хлопаешь глазами.

– Не нравится мне это. Что-то тут нечисто.

– Да брось, старик, это подарок Одина.

Харальд набрал в легкие побольше воздуха и гаркнул, перекрывая шум ветра и волн:

– Викинги! Один дарит нам сегодня богатую добычу. Мы примем ее! Это корабль греков. Их золото, серебро дадут нам удачу. Их вино мы будем пить сегодня вечером! Вперед!

Когда драккар оказался от византийского корабля на расстоянии полета стрелы, Харальд вынул меч и стал готовиться к абордажному бою. К его удивлению, корабль никак не отреагировал на появление драккара. Так же мерно покачиваясь на волнах при попутном ветре, двигался в своем направлении.

– Улоф, пошли-ка ему гостинец.

Молодой парень соскочил с вытертой до блеска гребной скамьи, которую теперь моряки на итальянский манер именуют банкой, натянул большой лук и пустил в сторону преследуемого корабля тяжелую стрелу. Стрела описала крутую дугу и угодила точнехонько в цель.

Сначала ничего не происходило, но через пару минут последовал ответ: с резким треском в мачту вонзился толстый и короткий арбалетный болт. Он был выпущен с невиданной силой: летел почти по прямой и при ударе выбил из мачты целую тучу щепок.

– Однако, – только и смог вымолвить Улоф, опустив приготовленный к очередному выстрелу лук.

– Харальд, не нравится мне этот корабль, – опять завел свое Эйнар, – может ли человеческая рука с такой силой пустить стрелу? Пройдем мимо!

– Чтобы в народе меня прозвали Харальд-испугавшийся-стрелы? Нет. Всем готовиться к бою.