- -
- 100%
- +
От этого я чувствую какой-то странный холод, будто бы в самом воздухе.
— Останься, — говорю я. — Мы оба сейчас говорим вещи, о которых потом пожалеем.
— Я пожалею только о том, что не ушла раньше.
— Ты действительно готова разрушить семью из-за подозрений? К Марине? Алис…
— Рома, семью нельзя разрушить, если от неё остался один общий адрес.
Эта её фраза мне кажется совершенно неуместной, и я возражаю:
— У нас не было плохого брака.
— Это у тебя не было плохого брака. Немного разные вещи, согласись?
То, как она всё это произносит, задевает сильнее обвинений. Я обеспечивал нас, никогда не запрещал ей тратить деньги, не устраивал сцен, не проверял телефон, не исчезал на несколько дней без объяснений. Среди мужчин моего круга подобный набор качеств давно считается почти безупречной семейной репутацией, и мне до сих пор трудно понять, почему Алиса смотрит на него как на перечень минимальных санитарных требований.
— И что именно было таким ужасным? — решаю я уточнить, не отпуская руки. — Дом, поездки, возможность не думать о деньгах?
— Отсутствие рядом мужа.
— Я работал.
— Ты всегда работаешь, когда не хочешь отвечать.
— На что я не хотел отвечать?
— На вопрос, нужен ли тебе вообще этот брак. Нужна ли я. Хотел ли ты когда-нибудь ребёнка или просто боялся сказать мне правду.
Вон оно что.
— Мы договаривались вернуться к этому позже.
— Нет, Рома. Ты назначал новое «позже», а я соглашалась, потому что любила тебя и не хотела становиться ещё одной проблемой в твоём расписании.
Я отпускаю дверь. Алиса выкатывает чемодан на лестничную площадку, но сама остаётся на пороге.
— Карта у тебя работает, — говорю я. — Если понадобятся деньги…
— Вот теперь я точно спокойна. Мужа у меня больше нет, зато карта пока действует.
— Я пытаюсь помочь.
— Именно это ты всегда и делаешь. Помогаешь деньгами там, где от тебя требуется что-нибудь другое.
Она выходит, и я успеваю спросить:
— Ты вернёшься?
Алиса оборачивается. Несколько секунд она смотрит на меня так внимательно, словно решает, заслуживаю ли я хотя бы честного ответа.
— Да. За остальными вещами.
Алиса делает резкое, дёрганое движение, вызывает лифт и исчезает из моей жизни с той же аккуратностью, с какой всегда закрывала за собой шкафы.
Я возвращаюсь в гостиную и впервые замечаю, насколько в доме тихо. Нет, Алиса обычно не шумела. Наоборот, она умела находиться рядом так, чтобы не мешать мне работать, говорить по телефону, читать документы и, черт возьми, мысленно отсутствовать даже тогда, когда физически я сидел напротив.
За пять лет она довела это искусство почти до совершенства, а я принимал его за семейный покой.
На столе остаются две чашки. Я машинально отношу их на кухню и только там понимаю, что совершаю действие, которого не делал, наверное, с момента нашей свадьбы. В этом доме чашки исчезали сами, рубашки возвращались чистыми, продукты появлялись в холодильнике, а нужные подарки родственникам и друзьям покупались ещё до того, как я вспоминал об их днях рождения. Я понятия не имел, сколько незаметной работы стоило Алисе сохранять мою жизнь удобной.
Это открытие только усиливает раздражение.
Мне хочется позвонить ей и потребовать вернуться. Не просить, а именно потребовать, потому что просьба поставит меня в положение человека, которому могут отказать. Я открываю наш чат, печатаю: «Мы не закончили разговор», но отправлять не спешу.
Она знает, что не закончили. Поэтому и ушла.
Вместо Алисы я звоню Марине. Она отвечает после первого гудка.
— Что-то случилось?
Марина никогда не говорит «привет», если я звоню. Для неё мой звонок сам по себе означает, что произошло нечто, требующее немедленного вмешательства.
— Почему обязательно должно что-то случиться? – сначала возмущаюсь я, но тут же признаюсь: — Алиса ушла.
Марина молчит чуть дольше, чем требуется для обычного сочувствия. Я слышу какой-то глухой шум, затем хлопает дверь, и понимаю, что она вышла из комнаты, чтобы продолжить разговор без свидетелей.
— Куда ушла?
Вопрос, как обычно, по делу.
— К подруге. С чемоданом.
— Из-за того, что мы встречались именно в отеле? – выдвигает мой компаньон свой вывод.
— Алиса решила, что у нас роман, – выдыхаю я.
— А ты объяснил, что его нет?
— Конечно.
— Она поверила?
— Какая теперь разница? Она говорит, что дело не в тебе.
Полсекунды молчания. Кажется, даже не для того, чтобы обдумать, что сказать, а чтобы до меня вернее дошло.
— Значит, скорее всего, дело действительно не во мне.
Мне совсем не нравится, как быстро Марина принимает сторону Алисы. Женская солидарность всегда казалась мне странной конструкцией, особенно когда одна из женщин подозревает вторую в связи с собственным мужем.
— Ты могла бы хотя бы сделать вид, что удивлена.
— Я и удивлена. Просто не тому, что Алиса ушла, а тому, что ты этого не ожидал.
И голос при этом совсем другой. Что это ещё за назидания?
— Ах, я еще и должен был ожидать? - возмущаюсь я.
— Ром, я не семейный психолог.
— Вот и не надо им становиться.
Я всё-таки говорю резче, чем собирался, но Марина не обижается. Она вообще умеет принимать мой дурной характер без попытки немедленно перевоспитать меня, и, очевидно, не в малой степени именно поэтому последние шесть лет остаётся единственным человеком, с которым я способен работать в качестве компаньона.
Марину я знаю со времён, когда только основал компанию, тогда еще инвесторы не отвечали на письма, а вместо финансового директора у нас была таблица, которую никто не умел правильно заполнять. Она пришла на собеседование в дешёвом, мнущемся сером костюме и за двадцать минут объяснила, почему наша бизнес-модель не выдержит первой же проверки. Я предложил ей работу из желания доказать, что она ошибается. Через год выяснилось, что ошибался я, но к тому времени Марина уже переделала модель и спасла нас от банкротства.
Она всегда оставалась рядом. Во время первых провалов, первых серьёзных денег, двух обысков, одного рейдерского захвата и моей свадьбы с Алисой.
Особенно хорошо я помню свадьбу.
Марина пришла тогда одна, поздравила нас, выпила за счастье молодых и уехала, не дожидаясь торта. На следующий день в офисе она положила передо мной документы по сделке и ни разу не спросила, счастлив ли я.
Уже тогда я знал, что на самом деле она меня любит.
Не подозревал и не догадывался, а именно знал, хотя Марина никогда не давала мне права произнести это вслух. У любви, которую тщательно скрывают, слишком много мелких свидетельств: помнить, какие таблетки человек принимает от головы, узнавать его шаги в коридоре, отменять собственные планы, если ему вдруг понадобилась встреча, и никогда, никогда не смотреть на его жену дольше, чем требует банальная вежливость.
Я замечал всё это и ничего не делал.
Я не любил Марину и при этом боялся разрушить дружбу. Я никогда её не любил. Ценил, уважал, доверял настолько, насколько вообще способен доверять другому человеку, но не представлял рядом с собой вне офиса. Марина принадлежала той части моей жизни, где всё подчинялось понятным правилам: задача, срок, результат. Алиса же существовала в другой, где от меня ждали слов, присутствия и чувств, не имеющих ни графика, ни измеримой пользы.
С Мариной, в общем-то, было гораздо проще. Возможно, потому, что она ничего не просила.
Теперь я впервые допускаю неприятную мысль: не просила она именно потому, что заранее знала ответ.
— Я перезвоню, — говорю я.
— Не надо мне названивать. Поезжай за женой.
— Какой смысл? Она не хочет меня видеть.
Я буквально по голосу слышу, как она поджимает губы.
— Я уверена, что ты даже не попытался это проверить.
А потом задаю абсолютно необходимый, как мне кажется, вопрос.
— Ты ведь понимаешь, что, если Алиса уйдёт, между нами всё равно ничего не изменится?
Тишина длится всего несколько секунд, но за это время я успеваю пожалеть о сказанном. Даже не потому, что это неправда, а потому, что правду тоже можно произнести так, чтобы она превратилась в оскорбление.
— Понимаю, — спокойно отвечает Марина. — Именно поэтому советую тебе не сидеть дома и не звонить женщине, которая тебя любит, только потому, что жена уехала с чемоданом.
Она отключается первой.
Глава 5
Роман
Я остаюсь с телефоном в руке и думаю, что за один час умудрился потерять расположение сразу двух женщин. В моей системе координат подобный результат выглядит особенно несправедливым.
Ехать к Лене я не собираюсь. Даже если Алиса там, появление мужа у дверей подруги превратит наш разговор в представление для чужого человека. К тому же я не знаю адреса. Лена переехала прошлой осенью, Алиса несколько раз что-то рассказывала про её новую квартиру, жаловалась на дороговизну обоев, портьер и вообще всего и показывала фотографии кухни, но адреса я не запомнил.
Я поднимаюсь в спальню. На первый взгляд здесь ничего не изменилось: её плед лежит на кресле, на туалетном столике стоят флаконы, в ванной висит халат. Только створка гардероба приоткрыта, и за ней обнаруживается пустота шириной примерно в полметра. Алиса забрала несколько платьев, бельё, обувь, косметичку и папку с документами. Значит, собиралась не в те несколько минут, пока ждала меня, а заранее.
Возможно, ещё до того, как поехала в ту гостиницу.
Я вспоминаю её вопрос о брачном договоре. Тогда он показался нелепым, почти истеричным: женщина видит мужа рядом с другой и немедленно интересуется стоимостью компании. Теперь всё выглядит иначе. Алисе не взбрело в голову уйти сегодня. Это решение, очевидно, было уже готово. Сегодня она лишь получила повод перестать откладывать.
В нижнем ящике её стола лежат медицинские документы. Я знаю, потому что однажды искал там загранпаспорт и наткнулся на папку с названием клиники. Рыться в чужих бумагах мне не хочется, однако ещё меньше хочется оставаться единственным человеком, который ничего не знает о собственном браке.
В папке анализы, результаты обследований, назначения и несколько счетов. Большинство дат мне знакомы: в клинику мы ездили вместе, хотя Алиса и сказала, что я появлялся только тогда, когда секретарь находила окно. Но вот на последних листах стоят даты, которых я не помню. Консультация репродуктолога восемь месяцев назад, повторный приём через две недели, ещё один анализ весной.
Без меня.
Между документами лежит сложенный лист с перечнем необходимых обследований для обоих супругов. Моя фамилия подчёркнута ручкой, рядом записано: «Снова отказался. Вернуться к вопросу осенью».
А я прекрасно помню, что не отказывался. Алиса спросила, могу ли я сдать какие-то анализы, а у меня начиналась сделка, от которой зависел новый раунд инвестиций. Вот поэтому я всего лишь предложил перенести на осень. Разве это отказ?
Очевидно, для неё это звучало иначе.
Мы заговорили о детях через год после свадьбы. Алиса хотела сразу, я убедил её подождать, пока компания выйдет на стабильную прибыль. Потом понадобилось купить квартиру побольше, закончить ремонт, пережить очередной кризис, закрыть сделку и съездить в отпуск без ноутбука. Последнее так и не получилось, зато причины откладывать постепенно стали настолько привычными, что уже не требовали объяснений.
Я не говорил Алисе, что, возможно, вообще не хочу детей. Даже самому себе формулировал осторожнее: пока не время, я не готов, нужно немного подождать.
Мой отец тоже никогда не говорил, что не хотел сына.
Он вообще не произносил неприятных слов. Исправно платил по всем моим счетам, покупал подарки, стоимость которых увеличивалась вместе с его должностью. На мои соревнования он не приходил, в школе появлялся только для фотографии, а на выпускной опоздал на три часа, потому что нельзя закончить раньше времени важное совещание. Мать оправдывала его занятостью, словно существовала работа, которая запрещала человеку знать, чем живёт его ребёнок, а когда ее не стало, я сам находил оправдания. Правда, недолго.
Когда мне было тринадцать, отец обещал взять меня с собой на Байкал. Я две недели ходил по магазинам, выбирал рюкзак и читал про маршруты. За день до вылета он сообщил, что планы изменились и что со мной поедет его помощник. Я ответил, что никуда не поеду без него, после чего отец пожал плечами и сказал:
— Дело твоё. Я хотя бы попытался.
Эту фразу он повторял потом много раз. Я хотя бы попытался.
Удобные слова человека, который всю жизнь считает намерение полноценной заменой поступку.
Я всегда боялся стать таким отцом. Не жестоким, не бедным, не пьющим, а внешне безупречным мужчиной, которому просто нет дела до собственного ребёнка. Можно нанять лучшую няню, оплатить школу, обеспечить будущее и при этом однажды обнаружить, что сын смотрит на тебя как на дальнего родственника, который почему-то знает код от входной двери.
Алисе я об этом не рассказывал. Гораздо проще было ссылаться на работу, чем признаться жене: я не уверен, что способен полюбить нашего ребёнка так, как она от меня ждёт.
Возможно, она решила бы, что это лечится разговорами, психологами и доверием. Возможно, ушла бы пять лет назад.
Я возвращаю документы на место и спускаюсь в кабинет. Сообщение Алисе всё ещё не отправлено. Я удаляю прежний текст и пишу новый:
«Напиши, когда доберёшься».
Ответ приходит через несколько минут.
«Добралась».
Больше ничего.
Я набираю: «Нам нужно поговорить о ребёнке», но стираю. После пяти лет отсрочек эта фраза выглядит не признанием, а очередным способом вернуть женщину в тот контекст, где мне было бы удобно.
В воскресенье Алиса не звонит. Я провожу день в офисе, хотя никаких срочных дел нет, и к вечеру просматриваю очередной договор уже третий раз, не запоминая содержания. Марины тоже нет. Обычно она появляется даже в выходной, если знает, что я работаю, но сегодня присылает только два письма и на моё короткое «Нужно обсудить фонд» отвечает, что всё подготовит к понедельнику.
Утром же она входит в кабинет с папкой и таким лицом, будто нашего субботнего разговора не было.
— Инвесторы подтвердили встречу на двенадцать. Юристы прислали новую редакцию, но там снова ограничение по продаже доли. Словно это поможет.
— Убери.
— Уже.
Марина кладёт документы на стол и собирается выйти. Я поднимаю ладонь.
— Подожди.
Она останавливается.
— Я не должен был звонить тебе в субботу.
— Не должен был.
И смотрит на меня ровно, будто это ещё один вопрос из тех, что можно принести в папке.
— И говорить то, что сказал.
— Не должен был, – снова подтверждает она.
— Ты можешь хотя бы немного помочь мне с извинением?
— Могу составить письменный вариант и согласовать с юристами. Устные формулировки у тебя обычно создают дополнительные риски.
Мне уже хочется улыбнуться, но Марина остаётся серьёзной.
— Я знаю, что ты меня любишь, — говорю я.
— Поздравляю. Обычно на понимание очевидного у тебя уходит лет десять, а здесь ты справился немного раньше.
— Почему ты никогда ничего не говорила?
— Ты ведь и это уже знаешь. Потому что не хотела услышать ответ.
— Я бы не стал так уж…
— Именно это ты сейчас и делаешь, Рома. Говоришь правду женщине, которая её не просила.
Марина выходит, оставив дверь открытой. Я смотрю ей вслед и впервые думаю, что вообще-то обе они обвиняют меня в одном и том же, хотя наверняка никогда не обсуждали господина Кайгородова между собой. Я позволял Марине ждать годами, потому что её ожидание ничего от меня не требовало. Позволял Алисе надеяться на ребёнка месяц за месяцем, потому что её надежда сохраняла наш брак.
Разница только в том, что Марина заранее согласилась ничего не получить. Ей хватало самого ожидания.
Алиса, похоже, на такое больше не согласна.
Глава 6
Вероника
В понедельник мама звонит мне в семь сорок утра и сообщает, что отец собрался умирать.
— Почему сегодня? — спрашиваю я, прижимая телефон плечом и пытаясь застегнуть платье, которое ещё в пятницу сидело на мне свободнее.
— Он со вчерашнего вечера ничего не ел.
В нашей семье голодание продолжительностью двенадцать часов всегда считалось состоянием, несовместимым с жизнью. Отец мог спокойно пережить грипп, удаление зуба и даже падение с лестницы, когда решил без посторонней помощи перевесить люстру, но отсутствие завтрака превращало его в человека, которому срочно требовались нотариус, священник и благодарные потомки у смертного одра.
— А почему он не ел?
— Анализы сдаёт. Я ему сказала, что кровь нужно сдавать натощак.
— Тогда почему он умирает? – все еще не понимаю я.
— Потому что запись на одиннадцать двадцать.
На заднем плане раздается голос отца:
— К одиннадцати двадцати они могут уже ничего не найти!
— Папа, у тебя запасы крови не на один раз, — кричу я. — До поликлиники доедешь.
— Легко тебе говорить! Ты вчера ужинала!
Мама так тяжело вздыхает, словно отец достался ей не по любви, а по решению суда, обжаловать которое она по молодости не догадалась.
— Я ему говорила, что надо было записываться на восемь. Но твой отец заявил, что в восемь утра нормальные люди ещё спят.
Я пообещала позвонить отцу в одиннадцать двадцать одну и поехала в офис.
Мои родители прожили вместе тридцать шесть лет и за это время достигли редкой супружеской гармонии: мама ежедневно спасала отца от смерти, а он ежедневно доказывал, что именно её забота когда-нибудь его и доконает. При этом стоило кому-нибудь постороннему согласиться с одним из них, как второй немедленно вставал на защиту. Однажды участковый терапевт сказал, что папа действительно драматизирует симптомы, и мама два года ходила в другую поликлинику из принципа. Семья вообще удивительный организм: можно сколько угодно мечтать придушить человека подушкой, но окружающим запрещается даже смотреть в сторону этой подушки.
Возможно, именно поэтому я стала семейным адвокатом.
К девяти я добираюсь до бюро и нахожу свою Кристину возле кофемашины.
Кристина мой секретарь уже четвёртый год и относится к технике строже, чем я к бывшим мужьям своих клиенток. Вот и сейчас она стоит и смотрит на бедную кофемашину так, будто та ей должна выдать шампанское с клубникой, а не капучино.
— Доброе утро, Вероника Львовна. У вас сегодня две консультации, заседание по видеосвязи и созвон с оценщиком, — говорит она, протягивая мне чашку с кофе. — А в одиннадцать записалась Алиса Кайгородова. Сказала, что вы дали ей визитку в субботу.
Я не сразу понимаю, кто это. Такую фамилию я точно слышу впервые.
— Ей тридцать два года, детей нет, вопрос о расторжении брака и разделе имущества. Вы её не знаете?
Наконец, я вспоминаю Алису из лифта. Визитку, конечно, я ей дала – но порой люди приходят только через месяц. Или вообще не приходят, и не потому, что нашли другого юриста.
— Да, знаю.
— Отлично, – Кристина подставляет пустую чашку и нажимает на кнопку, а я прохожу в кабинет. До встречи остается почти два часа, но фамилия Кайгородова уже не дает мне покоя.
Первой женщиной, которой я попыталась открыть глаза на мужа, была моя подруга Ляля. Я увидела Лялиного мужа Вадика в кафе с рыжей девушкой. Девушка сидела у него на коленях, Вадик при этом вполне недвусмысленно держал её за талию, и даже моих тогдашних юридических знаний хватило, чтобы исключить деловой характер встречи.
Я позвонила подруге, и она примчалась через двадцать минут, ворвалась в кафе и устроила скандал, но ещё через четверть часа они с Вадиком уехали домой.
На следующий день Ляля позвонила и сказала, что я неправильно всё поняла, у Вадика с этой девицей чисто рабочие отношения, а вот моя подозрительность чуть не разрушила их прекрасный брак.
После Ляли я усвоила важное правило: нельзя вытаскивать женщину из брака, пока она сама держится обеими руками за дверной косяк. Можно показать документы, объяснить последствия, подготовить иск и отсудить квартиру, но нельзя заставить человека увидеть то, чего он видеть не хочет.
Ровно в одиннадцать Кристина открывает дверь кабинета и представляет посетительницу.
— Алиса Кайгородова.
Вошедшую женщину я узнаю не сразу. В субботу она выглядела милой и растерянной, будто только что увидела единорога, который с деловым видом курил и ел шаурму, сегодня же Алиса собрана и серьезна, как пантера перед прыжком. Пару секунд на приветствие, и девушка присаживается напротив и кладет папку на стол.
— Мы поговорили с мужем. Я сказала, что собираюсь подать на развод. Поэтому давайте готовить документы.
Решительность похвальная, но мне бы нужно перед тем, как действовать, кое-что понять.
— Как он отреагировал?
— Сначала решил, что я устраиваю сцену из-за его любовницы. Потом, правда, понял, что театра не будет.
— Он знает, что вы пришли ко мне?
— Нет, – немного задумчиво говорит она. – Он спросил, нашла ли я адвоката, но я не ответила.
Я медленно киваю.
— Правильно сделали.
— Я не хотела, чтобы он успел подготовиться раньше меня.
Вот теперь я увидела женщину из лифта. Не её слёзы и взгляд, а её саму, ту, которая между седьмым и первым этажами сумела задать правильные вопросы о брачном договоре, стоимости компании и совместном имуществе. Слёзы иногда мешают рассмотреть человека, особенно если он сам привык прятаться за ними от собственной решительности.
— Алиса, прежде чем мы начнём, я должна понять главное. Вы хотите развестись или хотите, чтобы муж испугался и вернулся?
Ответ звучит без паузы.
— Развестись.
— А если каким-то чудом выяснится, что у него нет любовницы и он вам не изменял? - все же решила я уточнить детали.
Она молчит, но я сразу замечаю, что она не сомневается в своем решении, скорее, подбирает слова, которые не унизят её саму.
— Если между ними ничего нет, значит, я ошиблась только в этой любовнице. Не в нашем браке.
Кажется, тут есть какая-то история, и я готовлюсь слушать. Впрочем, без моих вопросов она здесь явно не прозвучит.
— Когда вы впервые подумали о разводе? И почему не ушли тогда?
— Рома тогда потерял крупнейшего клиента. В компании начались проблемы, он почти не спал. Мне казалось, если я заговорю о разводе в тот момент, это будет предательством. Ну, знаете, не по-человечески как-то.
— Потом проблемы закончились?
— У компании — да, - Алиса слабо улыбается. — А у меня появился следующий повод его пожалеть.
Я откидываюсь на спинку кресла. Вот это уже гораздо ближе к правде. Браки редко рушатся в тот день, когда один супруг видит другого с подозрительной пассией. Обычно они годами осыпаются изнутри, но стоит лишь принести перфоратор, как у человека появляются силы, наконец, перестать подставлять ладони под обломки.
— Хорошо. Теперь о неприятном. Его компания зарегистрирована до брака?
— За восемь месяцев до брака, – отвечает Алиса.
— Тогда половину компании вам никто автоматически не отдаст.
Алиса даже не моргает.
— Я и не рассчитываю, что вы сейчас достанете из шкафа половину Романа и вручите её мне.
— Уже легче. Некоторые действительно просят половину мужа, причём желательно ту, где находится банковское приложение.
Она открывает папку и подвигает ко мне. Я начинаю ее перелистывать: выписки по счетам, документы на две квартиры, загородный дом, автомобили, сведения о нескольких юридических лицах и таблица, в которой по годам были записаны крупные приобретения семьи.
— Вы это подготовили за выходные?
— Таблицу — да. Документы собирала давно.
Я аккуратно поднимаю бровь.
— Зачем?
— Сначала хотела понять, насколько мы богаты. Потом — насколько я от него завишу.
— И насколько?
— Сильнее, чем мне нравится. Но меньше, чем думает сам Рома.
Дело становилось всё интереснее. Алиса, как видно, не собирается вырывать у мужа бизнес из мести. Она готовилась выйти из брака, в котором слишком долго жила на правах человека, чьё благополучие зависело от волн чужого настроения. Такие клиентки опаснее истеричных. Истеричная женщина хочет наказать мужа немедленно, но зато к вечеру выдыхается. Спокойная однажды открывает папку, а там, оказывается, одна к одной лежат банковские выписки за пять лет.
— У вас есть собственный доход?
— Нет. Раньше я работала, но потом… – девушка замолкает и хмурится: — Есть такая знаменитая семейная традиция: сначала женщине запрещают иметь какую-либо жизнь без мужа, потом муж перестаёт появляться дома.
Алиса впервые смеется. Негромко и не по-настоящему, но я понимаю, что всё это время ей не столько хотелось плакать, сколько было стыдно за собственное терпение.