Сингуматор

1

«В своих картинах я хочу быть для себя чужим. Противоречивые чувства меня привлекают. Я хочу рисовать картины, которые я не понимаю», говорил о своих творениях Ганс Питер Адамски. И в этом есть толика правды. Чаще всего, в его картинах ничего невозможно понять.

Хайни Воттермах думал об этом, тщетно стараясь отвлечься от разговора со своим очередным клиентом. Беседа длилась уже слишком долго, чтобы из неформальной перерасти в утомительную. Хайни облизнул губы, выдохнул, прислонил телефон к уху.

– Нет, мы не можем себе позволить такие расходы. В любом случае, процент, который забирает себе организатор аукциона, окажется слишком высоким, чтобы выйти в плюс. Помнишь, как было в Бринкерхофе в начале зимы? Попробуй сбить цену, Эдди, – Хайни Воттермах, расположившись в своем шикарном кожаном кресле, закинул голову, и не отпуская телефона, разглядывал репродукцию Ганса Питера Адамски со звучным названием «Любовь». Давнее приобретение, все еще радовавшее глаз. Картина висела прямо над входом в кабинет, так что его взгляд всегда останавливался на ней, когда Хайни приходилось решать любые вопросы за столом. Обилие красок и неясных тонов, объединенных в единый монолит, всегда помогали сосредоточиться, – Господи, ну почему я должен всегда доносить до тебя банальную истину: купи дешевле, продай дороже. Разница – и есть прямая выручка. Сколько мы уже работам вместе? Да, если они уступят еще десять процентов, тогда можно брать, понимаешь?

Собеседник на другом конце провода выругался. Связь последнее время барахлила, и Хайни не мог понять, что именно сказал Эдди, но был уверен, что это что-то крайне вульгарное и невероятно грубое. Он прижал трубку к груди, отвлекаясь от разговора, и принялся дальше разглядывать цветастое полотно.

– Да, Эдди, я все еще здесь, – сказал он, когда в трубке послышалось долгожданное молчание, – Как только закончишь с покупкой, можешь переслать эту штуку мне. Или завези сам, если хочешь. Думаю, Катрин и Урсула будут рады, если ты явишься на ужин. Посмотрим, что из этого можно вытянуть. Что? Нет, оплата, как обычно.

Истеричный голос Эдди раздражал. Хайни подумал о том, сколько истериков, параноиков и простых скряг повидал его кабинет, и сколько из них сидели в кресле прямо напротив него, излагая свои надуманные проблемы. А уж сколько бесполезного хлама они волокли на оценку прямо в его кабинет – об этом лучше вообще не вспоминать.

– Эдди, послушай, не все старье, что ты находишь на барахолке и на сайтах – раритет. Чаще всего, это экспонаты мусорных свалок и подлинники помойных куч. Нет, это не всегда стоит денег. И не все хотят это купить по твоей цене.

Трубка разразилась визгливыми проклятиями, и Хайни поморщился, словно кто-то царапнул по зубному нерву ржавой проволокой. Одна из главных проблем антиквара – это его сумасшедшие клиенты, считающие, что могут получить состояние из воздуха. Он покачал головой, снова бросил взгляд на картину, затем на настольные часы Hermle, словно прикидывая, сколько времени занял этот утомительный разговор. Судя по ощущениям – не меньше получаса, но на деле оказалось всего десять минут. Хайни огорченно вздохнул.

– Постарайся успеть до четырех. У меня встреча в центре города вечером. Нет-нет, если постараешься, мы все успеем.

Телефон, прижатый к уху, настырно завибрировал. Хайни бросил быстрый взгляд на экран, нахмурился.

– У меня вторая линия, Эдди. Я наберу тебя позже.

Не дожидаясь ответа от своего собеседника, он переключил звонок, уставившись взглядом в богатую резную раму яркого полотна Адамски, наклоняя голову то вправо, то влево, чтобы оценить игру света на стекле.

– Слушаю. Да, доброго дня. Нет-нет, я ждал вашего звонка, – сейчас он говорил открыто и честно. Хайни не мог найти покоя уже четыре часа кряду, меряя шагами кабинет, рассматривая музейные брошюрки и давая плоские, абсолютно бесполезные советы коллекционерам за полезное вознаграждение, – Да, можете говорить свободно, я никуда не спешу.

Хайни отвлекся от созерцания картины, перевел взгляд на заваленный бумагами стол, бесцельно перебрал документы, выкладывая из них неровные стопки.

– Что-то удалось найти, я надеюсь? Может, что-то связанное с бывшими хозяевами?

Собеседник отвечал ровным холодным тоном, словно кто-то запустил интерактивную запись на старом магнитофоне. Хайни не любил настолько безэмоциональные беседы – он всегда чувствовал себя преступником на допросе, и подсознательно хотел поскорее закончить разговор. Сухие факты, изложенные в течение пары минут, давали новую пищу для размышлений.

Он перегнулся через крышку стола, повернулся так, чтобы свет из окна падал точно из-за правого плеча и поднял в руки первый бумажный лист из папки, придавленной пресс-папье.

– «Marmornest», – прочитал он отчетливо в трубку, – Поместье «Мраморное гнездо». Вам удалось уточнить что-либо о его хозяевах?

Холодный тон собеседника прозвучал утвердительно. Хайни попытался перевернуть титульный лист свободной рукой.

– Вы были внутри?

Голос в трубке ответил отрицательно. Последовали короткие объяснения, и Хайни медленно кивнул головой.

– Думаю, мэрия не будет против этого небольшого расследования. Сколько времени это может занять?

Несколько минут Хайни слушал мерный голос своего собеседника, разглядывая картину над дверью, после чего поджал губы, вытянув из папки следующий лист. Цветной снимок, распечатанный на обычной белой бумаге. Край фотографии был смазан, и чуть ближе к правой стороне расплывалось огромное кофейное пятно.

– Вы думаете, в том, что говорят о «Мраморном гнезде», есть хоть немного правды? Хм. Нет, я тоже не слишком верю в такие россказни. Просто последнее время, только и разговоров что об этом месте. Слышал, что там хотят открыть музей или что-то вроде того. Старое здание сносят.

Голос собеседника зазвучал чуть теплее, и Хайни стало легче на душе от мысли, что его собеседник живой человек из плоти и крови, а не железный механизм.

– Когда вы сможете связаться с ними? Я перевел на ваш счет часть оговоренной суммы, но если нужно…

Человек на том конце провода ответил отрицательно. Говорил он короткими заготовленными фразами, выделяя непроизносимые буквы в словах, и изредка растягивая гласные.

– Я бы хотел сам увидеть это место, – уточнил Хайни, снова покосившись на картину над дверью, – Действовать дистанционно довольно тяжело, когда речь идет об оценке имущества. Если вы сможете решить этот вопрос с властями в ближайшее время, мы могли бы поговорить об увеличении гонорара для… повышения эффективности.

На этот раз в голосе собеседника послышались нотки ущемленного самолюбия. Хайни вскинул брови, откашлялся.

– Простите, я совсем не хотел, чтобы это прозвучало в таком тоне. Я буду ждать вашего звонка сегодня вечером, верно? До начала аукциона еще две недели, так что сроки терпят. Нет, можете набирать меня в любое время. Спасибо.

Голос в трубке сменился пронзительными короткими гудками. Хайни несколько мгновений слушал их, после чего встрепенулся, сбросил звонок и уставился на фотографию в руках.

«Странное какое-то название «Мраморное гнездо», – подумал он отрешенно, разглядывая изображение в тусклых солнечных лучах, – Особенно, для такой дыры, как эта»

2

Небольшой домик на Курфюрстендамм 129, отделенный от центральной части города небольшим парком и живописной лесополосой был выстроен в неброском псевдовикторианском стиле. Форма здания была удивительно простой, крыша, хоть и с мансардой, оказалась совсем не многогранной, резьбы по дереву фасада хватало только на то, чтобы сказать, что она есть. Даже окна на деле оказались одного размера и объема, совсем не соответствуя заявленному архитектурному изыску. Единственной уступкой в сторону классики были две крохотные узорчатые террасы, и на этом все сходство с викторианскими особняками заканчивалось.

Хайни это не нравилось никогда.

Хайни и Урсула получили этот дом в наследство от родителей Хани, двенадцать лет назад, перебравшись в Глекнер из Дортмунда. После съемного жилья, за которое хозяева требовали целое состояние и выдвигали жесткие требования, получить свой уголок было настоящим чудом – Хайни все никак не мог забыть восторга Урсулы, когда она впервые увидели домик еще издали. Возможно, тогда это место, и вправду, производило впечатление, но сейчас от былого лоска не осталось и следа.

Время подточило стены дома, прогрызло крышу, въелось в фундамент и маленький сад, уничтожая красоту. Хайни пытался исправить картину затяжным ремонтом, но понял, что ничем другим, как лишней головной болью это не кончится, отказался от этой идеи. Теперь он изредка просматривал объявления о недвижимости, разглядывал рекламы риэлтерских контор и даже наводил справки о продаже участков, но пока не нашел ни одного подходящего аналога.

Дело было даже не в том, что их дом потерял всю свою изначальную красоту или, неожиданно, стал слишком угрюмым и тесным. Нет, места вполне хватало и для рабочего кабинета, и для спален, и комнат для гостей. Причина крылась совсем в другом, и была гораздо глубже.

Чем дольше живешь в одном месте, тем больше воспоминаний селится в залах и коридорах – Хайни знал это на собственном опыте. Его дество здесь перетекло в юность, юность превратилась в молодость, молодость становилась зрелостью – совсем скоро, кроме воспоминаний, уже совсем ничего не остается.

Некоторые моменты прячутся под коврами и обоями, другие скрываются в фоторамках и звуках музыки, третьи выглядывают из навеки запертой на ключ второй детской комнаты, войти в которую ни Хайни, ни Урсула, больше не могли. Трагедия, произошедшая больше десяти лет назад, чуть не разрушила их брак – они чудом выдержали, хотя Хайни уже не рассчитывал на это.

Дом их мечты должен был быть совсем другим. И жить под его крышей должны были не три, а четыре человека.

Хайни не хотел думать или вспомнить о трагедии, унесшей Томми. Единственный способ справится с настоящим, это как можно меньше думать о прошлом и жить ради жены и дочери. Совсем скоро они переедут из этого дома, и все наладится. Нужно только немного потерпеть.

***

Урсула как раз закончила собираться осколки старинного зеркала. Антикварный трельяж, оскалившийся пустой рамой, теперь годился, в лучшем случае, для декора мусорной свалки. Изящная вещица насчитывала почти два века, и могла бы прожить еще столько же, не разыграйся у Катрин воображение. То, что должно было предстать на аукционе через несколько недель, отныне торжественно блестело в мусорном ведре. Хайни терпеливо вздохнул, обнял дочку за плечи, а после произнес уже спокойным голосом.

– Нет, малышка, я не злюсь на тебя. И мама тоже. Но ты должна понять, что в шкафу не может жить никаких монстров. Тебе просто показалось. В следующий раз, когда снова увидишь чудовище, постарайся не бросать в него чем-нибудь тяжелым. Просто позови нас. Хорошо?

– Я не разбивала зеркало, – твердила Катрин упрямо. Слезы уже высохли, испуг прошел, – Это был монстр из шкафа, понимаешь?

– Мы уже посмотрели внутри шкафа, и там нет никакого монстра, – Хайни покачал головой, – Ты же сама видела, что на полках ничего нет, кроме белья и вещей. Чудовищ не существует, малышка. То, что ты увидела в зеркале, наверное, просто тень или силуэт, падающий из окна. Тебе нечего бояться.

– Я больше не хочу спать в этой комнате, – проговорила Катрин, шмыгнув носом, – Никогда не хочу спать в этой комнате.

Хайни тяжело вздохнул, обнял дочку, крепко прижал к себе. Что же на самом деле могло ее так напугать? В свои восемь лет, Катрин уже удивительно взрослая и собранная. Конечно, она любит сказки и верит в чудеса, как любой ребенок, но монстр из шкафа, который хотел утащить ее в темноту – это уже перебор. Разбитое зеркало не просто шалости, а тревожный звонок – реакция психики на напряженные отношения в семье? Нет, Хайни и Урсула хорошие родители. Их отношениям с дочкой можно только позавидовать. Школьные проблемы? Тоже невозможно. У Катрин полно друзей. Недостатком внимания она точно не страдает. Может, причина кроется в чем-то другом?

«Воспоминания, – думал Хайни, поглядывая на зияющую пустотой резную раму трельяжа, – Во всем виноваты воспоминания. Если долго вглядываться в зеркало, можно увидеть то, что совсем не хочешь видеть или замечать. Зеркало расколото, выгодная сделка сорвалась, кругом обломки, но могу ли я винить Катрин за это? Нет, конечно. Глупости».

– Все хорошо, родная, – сказал Хайни, и сам удивился своему ровному голосу, – Не волнуйся. Все равно ни тебе, ни мне, ни маме, этот трельяж не нравился.

– А монстр больше не придет? – спросила она доверчиво, прижимаясь к отцу.

– Никогда, – твердо ответил Хайни, рассмеявшись над собственной уверенностью- Ему здесь делать нечего.

1

Прогноз погоды обещал ливневый дождь только ближе к вечеру, но тяжелое обрюзгшее небо давило на крышу церкви с самого раннего утра. Выцветшие серые тучи, напоминавшие грязные следы на мокром асфальте, тянулись через весь город, лениво перекатываясь ватными валами через антенны и мансарды, радиовышки и телебашни, цепляясь за них, как за крючья. Одна громадная туча, поигрывая всеми оттенками серого, угрюмо повисла прямо над Глекнером, закрывая собой мертвенно бледное простуженное небо.

Осень пришла совершенно неожиданно, напоминая о себе резким порывистым ветром, холодными вечерами и белым инеем поутру с первых чисел сентября – редкое явление для этой части Германии. Продрогшие деревья, еще не успевшие сбросить зеленую листву, испуганно жались друг к другу, жесткая пожелтевшая трава больше походила на смятый затоптанный ковер. Беспросветная осенняя тоска плескалась между домов города, застывала в окнах квартир и особняков, занавешивала окна магазинов и кафе, летела по улицам, вместе с обрывками газет и редкими листьями. Серая калька цветистого летнего дня постепенно заменяла окружающий мир, словно неудачная бракованная копия. Это ощущение росло изо дня в день, но сегодня это чувствовалось особенно сильно.

Только сейчас, стоя на краю могилы, она осознала, что видит гроб. Изящный резной гроб с черной строгой крышкой и замысловатым узором на ней. Гроб – последний костюм человека, последний приют и последний дом, стены которого обезличивают его, как самая лучшая и вечная маска. Гроб не ассоциируется с умершим, совсем нет. Земле предают не того, кого ты любил, а только пустой фантик, оставшийся после него. Просто удивительно – она сама ездила в похоронное агентство пару дней назад, выбирала марки, размеры, пропорции и линии, заключала договоры, разговаривала с пастырем, совершенно не владея собой и не понимая, что делает. А вот теперь, она поняла: эта черная коробка – гроб. Гробы. Две точки невозврата.

Второй гроб в пяти шагах от первого. Маленький, и оттого, еще более ужасающий. Детский. Маленький пряничный домик сказочной ведьмы, способный вместить девочку восьми лет. На крышке гроба выгравированы строки из библии. Зачем она выбрала эту модель? Вдруг, ее дочке, Катрин, не понравится стиль или цвет? Что делать тогда? Она не знала и не помнила. Все, как в тумане. Спи, моя девочка, ложись в кроватку. Мама принесет одеяло и споет тебе колыбельную.

Вместо кроватки – маленький черный гроб. Вместо одеяла – двухметровый слой холодной земли, вместо колыбельной – торжественная речь священника, зачитывающего что-то донельзя тоскливое и болезненное. Крышка гроба заколочена. Закрытым его несли от самой церкви до кладбищенский ворот на руках, держась за эти блестящие ручки, а дальше двинулись по мощеной плиткой дорожке. То, что осталось от лица Катрин попытались исправить в морге, но даже самый лучший патологоанатом не смог бы ничего сделать. Гвозди вбили прямо там. Урсула больше никогда не видела лица собственной дочери.

Два гроба под тоскливым бледным небом и серыми дождевыми тучами. Пасти могил, такие ровные, такие правильные, такие бесконечно глубокие и черные распахнуты на одном участке – кажется, об этом договаривался Кальвин – вот он, рядом, в строгом пиджаке, со скорбным лицом и опустошенным взглядом, смотрит на гробы, но кажется, почти ничего не видит. В его правой руке покачивается небольшой зонт. Как предусмотрительно, но дождь пойдет только ближе к вечеру, если верить прогнозу погоды. Когда Урсула последний раз смотрела прогноз погоды? Кажется, еще до того, как раздался тот звонок из полиции поздно вечером, опустошивший всю ее жизнь, и превративший существование в какой-то невероятно абсурдный и нелепый сон.

Урсула смотрит на небо, чтобы не смотреть на гробы мужа и дочери. Через линзу слез мир кажется выпуклым, дрожащим и еще более уродливым. Она смотрит в лица родственников, собравшихся одной безликой черной толпой, но не может назвать их поименно: она вытирает глаза платком, чтобы не смотреть на гробы. Смотреть куда угодно, только не на гробы, могилы и памятники – эти серые изваяния и плиты с именами. Самое страшное это даже не имена. Самое страшное, это даты рождения и смерти, между которыми протянута строгая короткая линия – слишком короткая, чтобы охватить жизнь целиком. Урсула читает медленно, по буквам, стараясь привыкнуть к порядку слов. «Хайни Воттермах 1989–2021 год». Эта линия между датами сводит с ума. Как в одну черту можно уложить тридцать три года? Как в ней может поместиться их свадьба, его работа, рождение Катрин, все его скульптуры и выставки, его признания в любви, его смех и его смерть? Человеческая жизнь – только глупая линия. Одна часть пунктира, который обозначает историю этого мира. Прожил ты век или год, но длина линии на памятнике будет для всех одинаковой.

«Катрин Воттермах 2013-2021 год». Снова только бессвязное тире, протяженностью в десятилетие. Детский сад, первые книжки, рисунки на обоях, рыбки в аквариуме, раскраски, школа, музыка, зоопарк и прогулки по вечерам – это тоже часть пунктира, которую решили сжать между датами. Урсула плачет, и тире расплывается в ее глазах, превращаясь в смазанное черно-серое пятно. Кажется, последние дни весь мир стал черно-серым. Даже розы, которые они с Хайни сажали возле дома. Даже рисунки Катрин, которые она так и не смогла снять со стен детской комнаты. Ее рука дрожит, когда она вытирает слезы. Как тихо вокруг. Какая тишина!

Урсула чувствует на себе чужие взгляды, полные боли и сострадания. Больше двадцати человек – друзья, родственники, коллеги. Их траур ничтожен. Незначителен. Они тоскуют, потому, что так принято. Прийти в трауре на похороны, это как явиться на день Рождения с подарком. Как пропуск на последнее торжество. Как билет в кинотеатр. «Да идите вы к Дьяволу со своим сочувствием! – хочется кричать ей во весь голос, чтобы только не слышать кладбищенскую тишину, – Вам не понять, что значит потерять ребенка и мужа! Лучше бы в могилах лежали вы! Все вы!».

Урсула не произносит ни слова. Кальвин осторожно касается ее плеча, словно пытаясь успокоить, но этот жест только еще сильнее выводит ее из себя. Потерять брата и потерять мужа с дочерью – две слишком большие разницы. Урсула представляет, что ее тело – это только кусок камня. Такого же мертвого гранита, как и памятники на могилах ее любимых. Быть камнем легче и проще – не нужно ничего чувствовать, не нужно ничего решать и терпеть. А еще проще лежать под этим камнем. Урсула думает, что лучше бы ей лежать здесь, в холодной кладбищенской земле вместе с ними. Урсула думает, Урсула мечтает.

Священник снова заводит свою тоскливую песнь смерти. Отче наш? Урсула не знает. Кажется, ни Хайни, ни она, никогда не верили в загробную жизнь. Так почему этот священник здесь? Почему она оплатила его услуги? Разве это не бессмысленно? Или это тоже, билет на праздник скорби? Разве раньше она не задумывалась над этим? Как молитвы и краткий некролог, пересыпанный выражениями «дорогой друг», «любящий муж», «настоящий христианин» должны помочь мертвым, или помочь собравшимся здесь справиться с горем? А как в этом может помочь гулкий орган, установленный в церкви, чей трубный глас не мог заглушить голос полицейского, вот уже неделю звучащий в ее голове?

Урсула плачет. Удивительно, сколько слез может пролить один человек. Кто-то вообще задумывался над этим?

– Ты хочешь что-нибудь сказать, Урсула? – голос Кальвина резкий, как наждачная бумага, полирующая тишину, доходит до нее волнами. Урсула прижимает платок к губам и качает головой. Все, что она хотела сказать мертвым, она сказала час назад в церкви. У нее нет ни слов, ни сил. Все, что она может – только смотреть перед собой на два гроба. Странное чувство – вот ты человек, а вот уже и нет. Дикие метаморфозы. Она поворачивается к священнику, и тот понимает все без слов.

Тягостное молчание владеет этим местом, этим днем, этими жизнями.

Взгляды гостей направлены на две точки невозврата. Урсула думает, что эти гробы совсем ненастоящие, и выглядят, точно неумелый монтаж – они здесь совершенно лишние. Естественно, когда она вернется домой, Катрин и Хайни встретят ее там, и они вместе посмеются над последними событиями. Если, конечно, она приедет домой вовремя. Нужно приготовить пудинг и сварить кофе.

Рамка сингуматора – ритуального лифта, чье единственное предназначение, опустить гроб в могилу мягко, ровно и торжественно, блестит в тусклых лучах больного солнца, пробивающегося через гряду облаков. Ленты ремней похожи на раздавленных змей – Урсула не хочет смотреть на них, но не может отвести взгляда. Кто-то нажимает кнопку пульта – змеи ползут, раздаются в стороны, подхватывая маленький гроб Катрин. Кажется, Урсула слышит музыку, но гул мотора заглушает любой звук. Кто-то что-то говорит ей – справа или слева. Слова поддержки или сочувствия – она молчит. Слова – это слишком трудная головоломка, чтобы сейчас выставлять из них стройные предложения. Почему людям нужно все время говорить? Разве нельзя оставить в покое тишину, а в тишине – ее саму, наедине с горем?

Какая глупая и странная вещь – сингуматор. Кому в голову пришло, что это устройство нужно называть лифтом? Разве после смерти человек не отправляется на небеса? Разве не логичнее, было бы построить шахту лифта прямо до Небесного Царства, и отправлять по ней мертвецов, вместо того, чтобы закапывать их в землю.

Закапывать в землю. Как ужасно это звучит. Как кощунственно. Как страшно.

Сингуматор затягивает ремни, опуская маленький гроб в черную пустоту ямы. Бедняжка Катрин. Уже осень, а она всего лишь в тонком платьице. Там, внизу, слишком холодно. Что будет, если она простынет, кто позаботится о ней?

Урсула вздрагивает, вытирает слезы, одергивает себя от этой мысли, которая ввинчивается в висок, как раскаленный болт. Гроб ее дочери ложится на дно – внизу темнота, но она видит, как тусклое серое небо отражается на его крышке. Это только пустой фантик. Это не те, кого ты любишь.

Второй гроб вздрагивает в паутине сингуматора. Коротко звенят блестящие ручки, когда затягиваются ремни. Под очередную речь священника гроб нехотя ползет вниз, словно не хочет покидать этот мир. Глупо. Конечно, глупо. Как гроб может хотеть или не хотеть? А может ли этого хотеть тот, который прячется внутри? Снова кто-то шепчет ей слова утешения, кто-то осторожно прикасается к ее плечам, рукам и спине – каждое движение, как клеймо. Каждый жест – как удар. Она не смотрит, как гроб опускается на дно. Ремни с шелестом падают прямо на крышку гроба.