- -
- 100%
- +
1
Кто, блин, долбит меня по голове?
Это первое, о чем я подумала, когда пришла в себя на полу кухни.
Второе – какого черта я лежу в позе «зю», а мое платье призывно задралось до самых бедер?
И, мать его, третье – почему рядом со мной лежит мужчина?!
Я попыталась сесть – перед глазами поплыло. Огляделась вокруг, картинка то размывалась, то делала фокус на…
А что тут, собственно, произошло?
Кухня выглядела как место преступления. С плиты стекало клубничное варенье – густое, алое, как кровь в каком-нибудь дурацком детективе с мизерным бюджетом на спецэффекты.
Повсюду розовые отпечатки лап. Кошачьих лап.
Барсик сидел на холодильнике, вылизывал лапу и смотрел на меня с выражением глубочайшего презрения. Как будто это я его в варенье по уши окунула и ему пришлось потратить одну жизнь из девяти на то, чтобы помыться, а вторую – чтобы переварить варенье, которое с себя слизал.
– Ты, – прохрипела я, показывая на него пальцем, – виноват.
Барсик замер, с высунутым языком наружу. В глубине глаз блеснуло что-то человеко-ненавистное. Даже знать не хочу что именно.
Повернулась в сторону более любознательного объекта. Потому что объект издал звук. Конкретный такой, приятный слуху звук – стон.
Я вздрогнула.
Он лежал на спине, рубашка расстегнута, темные волосы растрепаны. На белой майке – дорожка из розовых лап, будто мой питомец просто шел куда-то по своим кошачьим делам, а объект внезапно материализовался на пути. И, чтобы не тратить свое драгоценное время на обход, он тупо прошелся прямо по мужской груди. Довольно широкой мужской груди, надо сказать.
Я ткнула мужчину в плечо:
– Эй! Вы там живы?
Он открыл глаза. Темные, почти черные. Красивые. Совершенно неуместно красивые для человека, который только что валялся без сознания на полу моей кухни в клубничном варенье.
Мужчина сказал что-то и мне пришлось напрячь слух и переспросить раз пять, прежде, чем я поняла, что он говорил не по-русски, а по… по-турецки.
Спасибо Серкану Болату и еще парочке сериалов, просмотренных во время готовки, я узнала этот язык. Узнала – в смысле знаю, что это турецкий, а не то, чтобы я его знала.
Мужчина заговорил быстро, сбивчиво, показывая руками на плиту, на Барсика, на меня.
– Я не понимаю, – я схватилась за голову, когда в моем сознании, как в компьютере, возникла надпись «Ошибка!» с характерным звуком. – Что вообще произошло? Почему мы на полу?
Он снова заговорил по-турецки, потом переключился на ломаный английский:
– Кот… – он показал на Барсика, – …Плохой кот. Вы упали. Я поймал. Мы… бум.
Я затроила на пару секунд.
Ах да. Точно! Барсик свалился в кастрюлю с вареньем, я попыталась его поймать, постоялец из пятого номера вошел в самый неподходящий момент, мы столкнулись, поскользнулись на варенье и…
И вырубились.
Ну, блеск!
2
Пару часов назад
Варить клубничное варенье в три часа дня – не самая моя лучшая идея. Но я не могла остановиться.
Когда жизнь разваливается на части, хоть варенье получается идеальным. Густое, ароматное, с целыми ягодами – не то что моя жизнь, где все превратилось в бесформенную кашу.
Кастрюля булькала на плите. Я помешивала деревянной ложкой, наблюдая, как сироп тянется тонкой нитью. Еще пять минут – и можно разливать по банкам.
Барсик сидел на верхнем шкафу и следил за мной горящими глазами. Хвост подергивался. Уши прижались к голове.
– Это не тебе, – предупредила я, не оборачиваясь.
Барсик мяукнул в своем кошачьем протесте.
– И вообще, – я повернулась к нему, – я серьезно. Слезай оттуда. Немедленно.
Он прищурился. Собрался. Я знала этот взгляд – взгляд камикадзе перед последней атакой.
– Не смей!
Барсик прыгнул. Не вниз. На соседний шкаф. Я выдохнула с облегчением. Рано.
Его задние лапы соскользнули. Барсик взвыл, заскребся когтями по дверце шкафа, но удержаться не смог. Полетел вниз – прямо в кастрюлю с вареньем.
Время как будто замедлилось.
Я видела, как его пушистое тело врезается в красную массу. Как варенье взрывается фонтаном – вверх, в стороны, на меня. Горячие капли обожгли руки, лицо. Кастрюля опрокинулась, варенье полилось на плиту, на пол, повсюду.
Барсик грохнулся на пол вместе с кастрюлей – весь розовый, липкий, в ягодах. Его глаза горели праведным гневом. Он издал боевой клич и понесся по кухне, оставляя кровавые следы на шкафах, столе, холодильнике.
– Барсик, зараза! – Я бросилась за ним.
Он метнулся под стол. Я легла на пол, потянулась за ним. Барсик шипел, как змея. Клубничная змея.
– Иди сюда, демон!
Кот рванул в сторону, я попыталась схватить его за хвост – он вырвался, запрыгнул на подоконник. Я встала на четвереньки, попыталась подняться…
И тут на пороге появился ОН.
Я замерла.
В дверном проеме стоял высокий, широкоплечий красавчик, в джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами. Темные волосы, чуть смуглая кожа, скулы, по которым хочется провести пальцами. Губы… Господи, эти губы. Четко очерченные, чуть припухшие. Щетина – три дня, не больше. Руки – жилистые, с венами, пальцы длинные. Часы на запястье – дорогие, но не кричащие.
А глаза!
Темные, почти черные с поволокой. Смотрят прямо на меня – на меня, стоящую на четвереньках, всю в варенье, с растрепанными волосами и злую.
И не то, чтобы мое платье было приличным… Он увидел меня в очень невыгодном ракурсе. Или выгодном? Это еще как посмотреть.
Упс!
Он сказал что-то по-турецки. Голос низкий, бархатный. Я не поняла ни слова, но от звука его голоса что-то сжалось внизу живота.
Я попыталась встать. Платье прилипло к бедрам. Я дернула подол вниз, но только размазала варенье еще больше. Отлично! Просто замечательно!
– Добрый день, – выдавила я. – Я… это… извините за беспорядок.
Он моргнул. Не понял, конечно. Я показала на Барсика:
– Кот. Очень плохой кот, – сказала уже по-английски.
Кот в этот момент спрыгнул с подоконника на стол, внаглую. Он так никогда не делал, а тут при госте решил показаться себя так же не совсем с выгодной стороны.
Турок кивнул.
Он осмотрелся. Кухня выглядела как место массового убийства. Он достал из кармана ключ, показал цифру на брелоке:
– Комната… пять.
Новый постоялец. Как будто ему нужно было уточнять, откуда он и кто. Он единственный за долгое время гость в нашем несчастном отеле. Тот самый, что заселился вчера и заплатил за месяц вперед – наличными, огромной суммой. Единственные живые деньги, которые я видела за последние полгода.
И вот он стоит передо мной. А я… а я, блин, прекрасна!
Если бы земля могла поглотить меня, я бы сейчас молилась об этом.
Он показал на холодильник, потом изобразил руками, будто ест:
– Ice cream?
Мороженое. Он хочет мороженое.
– Да! – Я чуть не подпрыгнула от облегчения. – Конечно! Сейчас!
Я рванула к морозилке. Барсик метнулся мне под ноги. Я споткнулась, взмахнула руками – и с грацией картошки полетела по закону гравитации на пол.
Мужчина бросился вперед. Подхватил меня за талию. Я схватилась за его плечи.
Боже!
Он был твердым. Вот прям весь. Грудь под рубашкой – одни мышцы. Плечи – широкие, сильные. Руки на моей талии – горячие даже через ткань платья.
А как он вкусно пах! Что-то терпкое, древесное, с ноткой цитрусов. Ну, мужчина хоть куда! Я даже забыла, что падала.
Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я видела золотистые искорки в его темных глазах. Ресницы – длинные, густые. Родинка на скуле. Шрам над бровью – тонкий, едва заметный.
Его взгляд скользнул вниз – на мои губы.
У меня перехватило дыхание.
Вот бы он меня сейчас поцеловал!
Я хотела, чтобы он поцеловал меня.
Нет, я хотела большего. Я хотела, чтобы он прижал меня к холодильнику, задрал платье, скользнул рукой между бедер. Чтобы говорил что-то по-турецки прямо мне в ухо, пока его пальцы…
Стоп! Что за фантазии такие, а?
Я громко сглотнула. Смотрела на его губы и представляла, каковы они на вкус. Представляла, как он укусил бы мою нижнюю губу. Как его язык скользнул бы в мой рот – медленно, требовательно. Как его руки сжали бы мои бедра, приподняли, прижали к стене…
Да, ёшкин кот!
Я попыталась выпрямиться, создать хоть какую-то видимость приличия, отскочила от него, бормоча извинения, но поскользнулась на луже варенья. Браво мне!
Попыталась удержать равновесие. Шагнула назад. Замахала руками, что-то невнятно воскликнула и…
Мы рухнули вместе.
Впечатленная и заторможенная от красоты этой турецкой, неписанной, я видела все как будто в слоу мо: как его глаза расширяются, как его рука пытается ухватиться за край стола, но промахивается.
И как мы падаем – медленно, неотвратимо.
Бум.
Моя голова стукнулась о ножку стола. Были бы мозги – было бы сотрясение, как говорил папа.
Перед глазами вспыхнули искры.
Последнее, что я услышала – турецкое ругательство. Низкое, хриплое и чертовски сексуальное, что бы оно не значило!
А потом темнота.
И знаете, о чем я думала перед тем, как вырубиться?
Правильно! Как жаль, что он не успел меня поцеловать.
3
Турок сел, потер затылок и поморщился. На его рубашке – пятна варенья. На моем платье – тоже. Вообще повсюду варенье. Вся моя жизнь – одно сплошное варенье.
Алиса, моя старшая сестра, меня убьет.
Нет, серьезно. Убьет. Единственный постоялец за месяц, который заплатил вперед – живыми деньгами, не переводом, не обещаниями – и вот он лежит на полу нашей кухни.
Не дай бог, сотрясение мозга. Если он подаст в суд? Если напишет гневный отзыв в интернете? «Отель 'Аврора' – место, где вас прикончат котом и вареньем»?
Я попыталась встать, но тут же закружилась голова.
Турок протянул руку – помог подняться. А я, вместо того, чтобы встать по-человечески, уставилась на его руку на моей.
Вау, какие у него красивые пальцы!
Боже, о чем я думаю? Ну точно последняя извилина при падении выпрямилась.
Мужчина что-то сказал, показал на мой лоб. Я дотронулась – болит. Замечательно! Будет синяк!
Теперь я не только измазана в варенье и вся в кошачьих следах, но еще и шишкой на лбу. Ммм, красавица!
– Спасибо, – пробормотала я по-русски, потом переключилась на английский. – Я в порядке. Спасибо.
Он посмотрел на меня так, будто не поверил ни на секунду.
А я сделала вид, что очень занята осмотром и оценкой последствий котострофы.
Кухня выглядела как эпицентр ядерного взрыва. Нет, хуже. Как место, где прошла вечеринка демонов.
С плиты стекало клубничное варенье – густое, алое. Лужа растеклась по полу, добралась до холодильника. Но это было только начало.
Барсик. Этот пушистый террорист не просто упал в кастрюлю. Он искупался в варенье, а потом устроил марафон по всей кухне.
Розовые отпечатки лап – повсюду. На шкафах – аккуратные следы, будто кто-то рисовал граффити. На столе – целая дорожка, ведущая к хлебнице. Даже на потолке виднелись розовые брызги.
Мои любимые кружевные занавески, которые я стирала вручную, висели, вымазанные в брызгах варенья.
Я огляделась дальше, и отчаянно пискнула.
Вся партия мороженого, которую я собиралась продать завтра – тридцать порций, три вкуса, шесть часов работы – стояла на столе в контейнерах. Барсик прошелся по столу своими липкими лапами. Теперь каждый контейнер украшен розовыми следами.
Так, нужно сосредоточиться на главном – на уборке.
Отвернулась, начала собирать беспорядок из посуды и варенья. Руки дрожали.
А еще рядом наш постоялец сбивал с толку бестолковую. И не просто постоялец.
С этими скулами, гад. И губами. О, какие у него губы! И руками с венами…
Так, стоп!
Я встряхнулась. О чем я вообще думаю? Мне двадцать пять, я последний раз на свидании была… полгода назад, и то неудачно, потому что парень сказал, что я «целуюсь как робот».
Ха! Ну, какой я робот? Ни один бы робот такое не вывез: мой кот – террорист, мой отель разваливается, моя сестра меня ненавидит, а я фантазирую о постояльце, который даже по-русски не говорит.
Жалкая. Я просто жалкая.
Турок присел рядом, начал помогать убирать. Молча.
В один момент, наши пальцы едва не соприкоснулись – я отдернула руку, как от огня.
Он вопросительно посмотрел на меня.
– Все хорошо, – соврала я. – Просто… испугалась.
Он кивнул. Не понял, конечно, я ж опять по-русски ему талдычу. Но кивнул.
Барсик спрыгнул с холодильника, подошел к турку, потерся о его ногу.
Нормально, вообще? Предатель. Обычно Барсик шипит на чужих. А тут мурлычет, как будто нашел лучшего друга.
Турок погладил кота, сказал что-то по-турецки. Барсик закрыл глаза от удовольствия.
– Ты серьезно? – я уставилась на кота, потом на мужчину. – Он сначала чуть не убил нас обоих, а теперь ты его гладишь?
Турок улыбнулся.
Первый раз за весь этот кошмар. И улыбка у него была… Черт! Увлажняющая – еще мягко сказано. Что именно она делала влажным уточнять, я думаю, не надо?
О, Аделина, не смей смотреть на его губы! Не смей. Даже не…
Все, уже смотрю.
Я резко встала, швырнула салфетки перепачканные в варенье в мусорное ведро:
– Ладно, уборка тут до утра… – проворчала, оглядывая масштабы кОтОстрофы. И повернулась к нашему единственному гостю: – Вы же пришли сюда за мороженным? Ой, по-английски! Вам нужно мороженое, да?
Он кивнул.
Я открыла морозилку, достала контейнер с клубничным щербетом. Мои руки все еще дрожали. Я зачерпнула порцию, положила в креманку, протянула ему.
Он взял, попробовал. Закрыл глаза. Сказал что-то по-турецки – длинное, прочувствованное.
– Не понимаю, – напомнила я.
Он открыл глаза, показал на мороженое, потом на меня, потом приложил руку к сердцу.
Тут и слов не нужно: нравится.
Я улыбнулась – первый раз за день:
– Спасибо.
Он улыбнулся в ответ.
Мы стояли посреди разгромленной кухни, оба в варенье, оба с шишками на головах, и улыбались друг другу как идиоты.
Барсик мяукнул.
Турок указал на кота, а затем изобразил из пальцев над головой маленькие рожки. И помахал кулаком коту.
Я рассмеялась. Нервное, наверное.
Ну и абсурд! Вся ситуация. Весь день. Вся моя жизнь.
Он тоже рассмеялся.
И я подумала – нет, даже не подумала, а почувствовала, всем нутром – что с этим человеком что-то будет. Что-то важное. Что-то, что перевернет мою жизнь.
Ну и пусть переворачивает! Потому что от той жизни, которую я живу сейчас, в том виде, каком она есть, у меня начало знатно подгорать.
4
Я заперла дверь ванной и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто я бахнула энергетиков несколько банок. Хотя все, что я сделала – это упала на пол вместе с незнакомым мужчиной.
Ну, ладно. С очень красивым незнакомым мужчиной. Который сейчас сидит на моей кухне, ест мороженное. Один. С моим котом-террористом.
Я посмотрела на себя в зеркало и застонала. Волосы слиплись, на щеке – засохшее варенье, платье выглядит так, будто я участвовала в съемках фильма ужасов. На лбу наливается синяк.
Отлично. Просто замечательно.
Я стянула платье, швырнула его в корзину для белья. Включила душ. Горячая вода обожгла плечи – я застонала и закрыла глаза. И тут же увидела его.
Темные глаза, губы в сантиметре от моих, руки на моей талии, и его запах. Я провела рукой по животу. Ниже.
Стоп! Это что еще такое? Что я творю?
Но рука не слушалась. Я представила, как он зашел бы за мной в душ, прижал бы к мокрой плитке. Его руки скользили бы по моей коже – медленно, изучающе, раздвинули бы бедра. Он бы опустился на колени, положил мою ногу себе на плечо…
Я резко открыла глаза, перекрыла горячую воду, включила холодную.
Хватит! Это уже ни в какие ворота!
Я быстро вымылась, вышла из душа, вытерлась. Намазалась кремом – по привычке, хотя какая разница? Мне сейчас всю кухню выдраивать, на кой ляд мне кремами благоухать?
Но логика и здравый смысл вышли из чата.
Надела джинсы, футболку. Распустила волосы – мокрые пряди упали на плечи. Посмотрела на себя в зеркало. Без косметики, без укладки. Блин… Я обычная и скучная. Всегда ею была.
Нет, стоп. А если помадой накрасить губы?
Я выкопала из ящика старую помаду – бордовую, яркую. Накрасила губы. Вроде бы, лучше.
А потом поймала себя на мысли: а это не слишком меня выдает? Что я вроде как, ради него стараюсь…
Черт возьми, один мужик, а столько вопросов!
Решила, что он – турок, может не в курсе, может мы все, русские девушки, с помадой кухню выдраиваем. Менталитет, может, у нас такой. С прибабахом.
Я приоткрыла дверь на кухне – совсем чуть-чуть, на щелочку. Из кухни доносились звуки. Я заглянула, как преступница какая-то.
Селим сидел за столом. Барсик устроился у него на коленях – свернулся клубочком, мурлыкал. Предатель! Обычно Барсик избегает всех чужих, прижимается пузом к полу и ныкается под диван на полусогнутых. А тут, вы поглядите, ведет себя как котенок.
Селим гладил его одной рукой. Второй держал телефон, что-то читал на экране. Рубашка все еще расстегнута на две пуговицы – я видела ключицы, смуглую кожу, несколько темных волосков на груди.
Я сглотнула.
Он поднял голову, посмотрел в сторону холодильника. Профиль красивый: четкая линия челюсти, прямой нос, а губы… для поцелуев, не иначе!
Я представила, как подошла бы к нему сзади. Положила руки ему на плечи, наклонилась, коснулась губами его шеи. Он бы развернулся, притянул меня на колени, рядом с Барсиком. Его рука скользнула бы под мою футболку…
Барсик внезапно мяукнул. Сбил меня, бестолковую, с мысли.
Селим что-то сказал ему по-турецки – тихо, ласково. Голос мягкий, баюкающий.
У меня екнуло сердце.
Он встал, осторожно опустив Барсика на пол. Подошел к холодильнику, открыл. Достал контейнер с мороженым – тот самый, клубничный щербет, который я оставила на полке. Нашел ложку в сушилке. Зачерпнул прямо из контейнера.
Попробовал, закрыл глаза. Он выглядел… счастливым.
Что-то сжалось в груди. Купил меня с потрохами этим финальным выстрелом в голову. И в сердце. Голова уже давно не работает. (Помните же про сотрясение. Его ведь не случилось. Хе!)
Когда в последний раз кто-то ел мое мороженое с таким видом?
Селим открыл глаза, посмотрел на контейнер. Покачал головой, словно не веря. Зачерпнул еще.
Я улыбнулась.
А потом услышала звук входной двери.
Алиса пришла.
Черт!
Я отскочила от двери как ошпаренная. Алиса материализовалась на пороге и замерла, уставившись на Селима.
Он тоже замер – с ложкой в руке, с открытым контейнером мороженого. Варенье на полу уже подсохло, но следы кошачьих лап все еще украшали шкафы.
– Кто это? – Алиса повернулась ко мне.
– Постоялец, – выдавила я. – Из Турции. Пятый номер.
– А он почему на нашей кухне?
– Хотел мороженого.
– У нас кафе на первом этаже! Зачем ему лезть на нашу кухню?!
Селим положил ложку и контейнер и сказал что-то по-турецки.
– Он вообще по-русски говорит? – Алиса скрестила руки на груди.
– Нет.
– Отлично. Просто замечательно. – Она подошла ближе, оглядела кухню. – Что здесь вообще произошло? Тут как будто бомба взорвалась. И, походу, клубничная.
– Барсик свалился в варенье.
– Конечно. Кто бы сомневался. – Алиса посмотрела на Селима. Потом на меня. Прищурилась. – У тебя, что, губы накрашены?
Я покраснела:
– И что?
– Просто… ты в последний раз красила губы, когда пошла на свидание
– Может, я решила начать красится каждый день.
– Ага. Конечно. – Алиса снова посмотрела на Селима. Он стоял, прислонившись к холодильнику, и наблюдал за нами с легкой улыбкой. – Он симпатичный. Держу пари, ему нравятся накрашенные…
– Алиса…
– Очень симпатичный! Пусть будет на нашей кухне. Я не против, если он вломится даже в мою комнату…
– Боже, прекрати!
Селим поднял руки, будто желая сказать: "я не понимаю, что происходит, но, кажется, вы говорите обо мне". Алиса расхохоталась.
Я хотела провалиться сквозь землю.
Алиса подошла к Селиму, протянула руку:
– Я – Алиса.
Он пожал ее руку:
– Селим.
– Приятно познакомиться, Селим, – Алиса повернулась ко мне, перешла на русский: – О, боже, у меня непреодолимое желание посмотреть парочку турецких сериалов…
Я была чертовски рада, что наш гость не понимает ни слова. Испанский стыд за поведение русской сестры перед турком. Международный конфуз заказывали? Он подъехал.
– Надолго он у нас?
– На месяц.
Алиса присвистнула:
– Месяц? Серьезно?! Если он уже его оплатил, то он может есть на нашей кухне не только мороженое из контейнера!
– Да, заплатил вперед. И я не против, я еще никогда не видела, чтобы кто-то ел мое мороженное… вот так.
Сестра снова посмотрела на Селима. Оценивающе. Он выдержал взгляд, улыбнулся. Алиса хмыкнула:
– Ладно. Пусть ест мороженое где хочет. Лишь бы платил. Сейчас переоденусь, помогу убрать на кухне.
Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась:
– Аделина.
– Что?
– Помада тебе идет. Носи чаще.
И исчезла в коридоре.
Я осталась стоять посреди кухни. Красная как рак. Селим смотрел на меня, все еще улыбаясь.
Барсик сел на пол четком между нами и принялся вылизывать зад. Прекрасно, приятель, самое время!
– Твоя сестра? – Селим показал на дверь, потом на меня. – Вы похожи.
Я кивнула:
– Старшая. Она…
– Строгая?
– Да…
Он подошел ближе. Слишком близко. Я замерла. А он протянул руку, коснулся моего лба – легко, осторожно. Там, где наливался синяк.
– Больно? – спросил он.
– Нет, – соврала я.
Он не поверил. Наклонился, рассматривая синяк. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание.
Если бы я привстала на цыпочки… Всего пара сантиметров…
Селим отстранился. Улыбнулся. Сказал что-то по-турецки – тихо, почти нежно, а потом сказал:
– Прости, что так бесцеремонно ел твое мороженое. Вкусно. Запиши это на счет моего номера.
– Это… ничего…
Ничего, что? Ничего, что его ел или ничего не стоит? Или ничего не соображаю в его присутствии?
Селим еще раз улыбнулся и вышел из кухни.
Я осталась стоять, только взялась за край стола. Сердце колотилось. Тахикардия, не иначе. Ноги не держали.
Барсик посмотрел на меня и мяукнул. Осуждающе.
– Ой, заткнись, – сказала я ему. – Просто заткнись, Амур клубничный!
5
Алиса ворвалась в мою комнату без стука. Я лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась забыть, как Селим коснулся моего лба. Каким его пальцы были теплыми и как его дыхание обожгло кожу.