- -
- 100%
- +
1
– Черт. Черт. Черт. Точный попадос! – Сдавленно орала я.
Это был не бордюр, не люк и не какая-то рандомная преграда. Я совершенно точно кого-то сбила.
Резкий, глухой удар, больше похожий на звук падения тяжелого мешка ни с чем не спутать.
Сердце, привыкшее к адреналину в операционной, дико и беспорядочно забилось в груди.
Все знания анатомии, всевозможные травмы пронеслись за доли секунды в мозгу, собрались в одну ужасающую картину.
А ведь я всего лишь потянулась к планшету на пассажирском сиденье, чтобы уточнить дату. Мгновение. Одно мгновение!
– Люся? Ты там в порядке? – доносилось из динамика.
Моя коллега и подруга Алина набрала, чтобы я подтвердила участие моего брата в медицинской конференции в Питере.
– Я я перезвоню
Палец нажал на кнопку отбоя. Голос коллеги оборвался на полуслове.
Внезапная тишина в салоне стала оглушительной.
От волнения дыхание перехватило. Руки, еще минуту назад уверенно лежавшие на руле, вспотели и задрожали.
На автомате поставила машину на аварийку, разблокировала двери. Ноги были ватными, когда я вышла.
На обочине, за полметра от моего бампера, сидела женщина. Лет пятидесяти пяти, в темном пальто, теперь испачканном в грязи.
Рядом валялась разорванная сетка с апельсинами, которые медленно катились по мокрому асфальту.
Она смотрела на меня. И в ее глазах не было шока или боли. Там клокотала ярость, чистая и беспощадная.
– Ты, что, слепая?!
Она еще не пыталась встать, но уже сжимала и разжимала кулаки, как будто собирала силы для атаки.
– Несешься как ненормальная! В телефон уткнулась! Глаза где?
Я сделала шаг вперед, профессиональная часть мозга уже анализировала: «Сознание ясное, дыхание не нарушено, открытых переломов не видно»
Но рациональная часть меня была тут же задавлена накатывающей паникой. Я. Сбила. Человека.
– Я вас засужу! – женщина не спеша вставала, опираясь на мой капот. Оглядела мою врачебную одежду, поверх которой была накинута куртка. А потом ее лицо исказила гримаса гнева и торжества. – Вы меня сбили! А еще клятву Гиппократа давали: «Не навреди!»! Стыдобище!
Она вытащила из кармана телефон и стала его настойчиво наводить на мою машину, на меня, дрожащими, но решительными руками.
– Все, девушка! Я вас по судам затаскаю! – выкрикивала она, приближаясь. От нее пахло мокрой шерстью и дешевым одеколоном. – До нитки обдеру! Вы думаете, я оставлю вот так? Врачи уже людей сбивают, ты погляди! Вы думаете, вы неприкасаемая?
– П-простите я – все, слова закончились. И где мое красноречие, с помощью которого я отчитываю подчиненных в моем отделении?
– Я свидетелей привлеку! – продолжала она, тыча пальцем в сторону собравшихся зевак. – Вам не отмазаться! Вызову ГАИ, скорую, пусть все проверят! Может, вы пьяная? Да? Пьяная врачиха за рулем.
Я, привыкшая командовать в операционной, принимать решения за секунды, стояла, беспомощно сжавшись, мелко дрожа от холода и всепоглощающего страха.
– Если вам нужен свидетель, то можете воспользоваться моими услугами, – прозвучал грубоватый, мужской голос, и толпа зевак расступилась, предъявляя его взору.
Я мгновенно узнала его лицо.
Было трудно не узнать, ведь в следующем году я лично собиралась голосовать за его кандидатуру.
Евгений Степанович Мельников – наш будущий мэр.
2
У меня руки дрожали так, что ключи выпали из пальцев на асфальт, звонко и нелепо.
А потерпевшая кричала, как потерпевшая. И была, между прочим, живее всех живых
Она орала про скорую и полицию, про убийство людей, хотя на ней не было даже царапины, только испачканное пальто.
В своей жизни я и мухи не обидела, старалась обходить даже голубей на тротуаре, а теперь – это. На глазах у всех. Средь бела дня.
А тут еще он появился. Из ниоткуда, будто материализовался из самой этой суеты. Мельников.
За ним двигались два амбала, крупные, и лица каменные, непроницаемые, не обезображенные даже проблеском интеллекта.
А он был другой. Высокий, в идеально сидящем темном костюме, который не кричал о богатстве, но говорил о власти. Волосы, коротко и четко стриженные, лицо с резкими, но красивыми линиями – жесткий подбородок, прямой нос.
Он был харизматичным, как магнит, который мгновенно перетягивал все внимание на себя. И страшным. Не внешне. А своей аурой. От его вида по спине пробежали мурашки.
Он не спеша подошел ко мне, игнорируя кричащую «пострадавшую». Его свита мягко, но неотвратимо оттеснила ее в сторону, как мешающий фон.
Мельников остановился совсем близко. Я чувствовала его дыхание – ровное, спокойное. Мне бы так. Потому что мое состояние было, мягко говоря, предистеричное.
– Регистратор есть? – спросил он. Голос был низким, глубоким. В нем не было ни вопроса, ни сочувствия – только требование факта.
Я молчала, пытаясь собрать слова. Мозг был пуст. Я чувствовала себя тупой, опустошенной этой паникой, абсолютно бесполезной. А под его взглядом – еще и голой.
Он смотрел так, будто видел не просто блондинку со слезами на глазах, а все мои слабости, все мелкие страхи, всю жизнь, которую я пыталась построить в одиночестве с котом в обнимку.
Этот взгляд снимал кожу, обнажал душу, и она, эта душа, была такой маленькой и жалкой перед его спокойной, неоспоримой силой.
– Н-нет, – выдохнула я, почти не узнавая свой собственный голос.
Он медленно, без одобрения или осуждения, кивнул. Затем повернулся к одному из своих людей, сказал что-то короткое, неразличимое в шуме.
Крики женщины вдруг стихли, ее почти физически увел один из амбалов, не грубо, но с такой убедительностью, что она просто замолчала.
Мельников снова посмотрел на меня. Мурашки стали еще сильнее, они бегали под кожей.
– Успокойтесь, – произнес он, и это звучало не как совет, а как приказ.
И самое странное – слезы действительно остановились. Не потому, что я успокоилась. А потому, что в его присутствии даже паника казалась неуместной.
Он отвернулся от меня, и его внимание перехватил молодой парень в жилетке с логотипом местного телеканала, с микрофоном в руке.
Они отошли на пару шагов в сторону. Парень что-то оживленно, с жестами объяснял, кивая в сторону той женщины и на большую профессиональную камеру на плече у его коллеги.
Мельников слушал, не двигаясь, его профиль был резок и непроницаем.
Потом он медленно повернул голову и зыркнул на мою «пострадавшую». Взгляд был не гневный, а какой-то укоризненно-презрительный. Так смотрят на наглую, но глупую собаку, которая облаяла не того человека. В этом одном взгляде было столько холодного понимания всей ее сути, что у меня екнуло внутри.
Когда он снова вернулся и обратился ко мне, его голос изменился. В нем появилась какая-то тяжелая, почти усталая снисходительность.
– Вам повезло, – сказал он четко, чтобы слышала не только я, но и ближайшие зеваки. – Я давал интервью. Весь момент попал в объектив. И оператор утверждает, что эта особа сама бросилась под ваши колеса. Целенаправленно.
Я судорожно глотнула воздух, не в силах вымолвить ни слова.
Мельников развернулся к женщине. Она уже не кричала, а смотрела на него с настороженной, животной злобой.
– Вас уже проверили мои люди, – голос его снова стал металлическим и ровным, без единого повышения тона. – Две уже заведенные схемы развода на «упала на переходе», одна – на парковке у супермаркета. Плюс административка за мелкое хулиганство. Думаете, в третий раз пронесет?
Она попятилась назад. Ее лицо из разгневанно-пострадавшего перекосилось в маску откровенной ненависти.
– Это все сговор! — выкрикнула она, но уже без прежней уверенности. – Вы с мэрией заодно! Кровопийцы! Весь город в коррупции утонул, а вы тут людей сбиваете, а потом еще и обвиняете в мошенничестве! Совсем обнаглели!
Она сыпала проклятиями, переходя с Мельникова на городские власти, на полицию, на «эту страну», ее голос снова набирал громкость, визгливую и бессильную.
Мельников не перебивал. Он стоял, заложив руки в карманы брюк, и смотрел на нее с таким видом, будто изучал редкий, но неприятный экземпляр насекомого.
Его спокойствие было страшнее любой ответной ругани. Когда ее поток на мгновение иссяк, чтобы перевести дух, он произнес всего одну фразу, тихо, но так, что ее услышали все:
– Приедет наряд. Обсудите ваши требования с ними. И с судьей. Думаю, он оценит видео-материалы.
Один из его «амбалов», все это время стоявший как скала, достал телефон и отошел, набирая номер.
Женщина вдруг осеклась. Ее взгляд метнулся от Мельникова ко мне, к камере оператора, к сгрудившимся людям с телефонами.
В ее глазах мелькнул не страх даже, а расчетливый, мелкий ужас того, кто понимает, что спектакль провалился, а платить за него придется по-настоящему.
Она пробормотала еще что-то невнятное, уже не обзывательства, а оправдания, которые тонули в общем гуле. Потом резко дернулась, пытаясь проскользнуть между стоящими позади людьми.
Но было поздно. С другого конца улицы, разгоняя сиреной зевак, уже медленно подползала служебная машина ДПС. Все было кончено. Ее арест был тихим и быстрым, под бесстрастными взглядами Мельникова и его людей.
А он снова повернулся ко мне. Харизма его никуда не делась, но теперь в ней чувствовалась какая-то деловая завершенность.
– Думаю, вам придется дать показания. Это формальность, – сказал он. – И, на будущее: устанавливайте регистратор. Чтобы не сталкиваться с мусором.
Он кивнул в сторону уезжавшей машины.
– Сп-пасибо, – сипло ответила я, чувствуя как на меня наваливается чудовищная усталость.
Он спокойно ответил:
– Позже поблагодарите.
Его взгляд быстро скользнул по мне, словно только сейчас он заметил мой белый халат. Это, казалось, имело для него какое-то значение.
– Позже?
Он уже не ответил. Просто сделал легкий знак головой оператору, и тот снова поднял камеру.
Мельников поправил галстук, и его лицо снова стало тем самым – публичным, собранным, готовым продолжать интервью. Для него этот инцидент был уже закрыт.
Для меня же все только начиналось
3
Пятый этаж, отделение детской хирургии. Мое царство, мой второй дом. Если не сказать – первый.
– Людмила Дмитриевна, доброе утро! – Дежурный по отделению, Сидоров сразу же с порога налетел на меня с новостями. – Ночью поступили двое: девочка семи лет с острым аппендицитом и мальчик трех лет с паховой грыжей. Состояние обоих стабильное.
– Отлично. К обеду подготовьте для меня выписки. И проверьте, пожалуйста, наличие бланков МРТ-направлений в регистратуре, к полудню должна подойти партия.
А дальше обход. Ежедневный ритуал. Шла по палатам в окружении лечащих врачей – внимательных, чуть напряженных в моем присутствии. Первая заведующая отделения, которой нет еще и тридцати. И у некоторых мой возраст все еще вызывал недоверие. Но те, кто меня уже хорошо знают – те в курсе, на что я способна.
Сегодня среди коллег не было моего старшего, родного брата Леши. Он укатил в долгожданный отпуск со своей подружкой.
Мой брат – лучший врач в нашей больнице. Без предвзятостей, он действительно в этом хорош.
Сегодня его отсутствие ощущалось особенно остро. Хотелось поделиться тем, что случилось. Конечно, он наверняка будет недоволен тем, что я отвлекаюсь за рулем и не использую видеорегистратор... Но, несмотря на все его причитания, он – единственный, кто способен оказать мне искреннюю и стопроцентную поддержку.
Закончив с обходом, решила ненадолго уединиться в своем кабинете.
Небольшая комната, заваленная бумагами, с компьютером, гигантским кактусом на подоконнике (подарок коллег) и старым, видавшим виды кожаным креслом. Только тут, в этом убежище, я смогла выдохнуть. Руки до сих пор слегка подрагивали.
Заварила чай, села в кресло, закрыла глаза и невольно вернулась на пару часов назад – искаженное злобой лицо женщины, бросившейся под колеса моей машины, ее обвинения и крики. Что я делала, если бы не мой сегодняшний спаситель?
А потом голос. Мужской, спокойный, уверенный: «Успокойтесь». Меня пробрало мурашками до самого нутра. Удивительно, как кто-то может обладать такой силой, что даже через воспоминания его голос действует.
Мысли, вроде бы, вертелись вокруг работы, планов, невыполненных поручений. Но краем сознания, упрямо и навязчиво, в них всплывал Мельников.
Его помощь с мошенницей была быстрой, решительной и странной.
А это его: «Потом поблагодарите». Что это значит – «потом»? И почему «потом»? Его помощь не была безвозмездной акцией?
А какой у него взгляд! Не благородная усталость, которую показывают в телерепортажах, а что-то другое. Взгляд мужской, тяжелый, пронизывающий, будто ощупывающий.
Из этих размышлений меня вырвал стук в дверь.
В кабинет зашел Арсений Решетников, наш хирург.
– Людмила Дмитриевна, по поводу Макарова. Я считаю, нужно перенести операцию на четверг. В среду у него запланирован последний курс антибиотиков, и я хочу увидеть окончательную реакцию.
Я взяла график, стараясь смотреть на бумагу, а не на него.
– Перенести на четверг значит сдвинуть весь день. У Петровой операция в тот день уже стоит. Она не может ждать, ее случай более острый.
– Петрову можно начать раньше. Если мы начнем в семь, а не в девять, как обычно, то к десяти освободим операционную. Макарова можно взять в одиннадцать. Я готов начать в семь.
Он готов начинать в семь. Всегда готов. Он никогда не говорит о переработках, просто делает.
Сердце сделало глупый, лишний удар. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он был сосредоточен на графике, на проблеме.
В его глазах не было того пронизывающего оценивания, как у Мельников. В нем была только профессиональная ясность и усталость.
– Хорошо, – сказала я, стараясь звучать отстраненно и официально. – Согласовано. Измените график, проинформируйте родителей Макарова и предупредите Петрову, что мы начинаем в семь. ее нужно подготовить к шести.
– Сделаю, – ответил он просто и вышел, оставив легкий запах антисептика и тихое, привычное опустошение, которое всегда приходило после его ухода.
Комната снова стала просто комнатой, а не пространством, где находился он. Я потянулась к чашке, отпила. Чай был уже холодным.
К вечеру ко мне заглянула Алина поболтать. Наш анестезиолог и по совместительству моя подруга. Я рассказала ей вкратце о том, что у меня произошло утром и получила уйму наставлений о том, как можно и нельзя ездить за рулем. Что я говорила о брате? Отзываю слова о нем, как о моем личном голосе разума и торжественно передаю это звание своей подруге.
Закончив с расспросами о Мельникове и мошеннице, Алина вспомнила зачем ко мне заглянула и перешла к сути.
– Чуть не забыла! Все, утвердили. Твоего братца, Кораблева, ждут на следующей неделе в Питере. Он уже вернется с отпуска к тому моменту?
Я глянула на календарь.
– По моим подсчетам – да. В среду.
В воздухе повисла пауза.
– А почему Решетников не хочет поехать?
Я махнула рукой, изображая равнодушие, надеясь, что жест получится небрежным, а не судорожным.
– Что-то про семейные обстоятельства сказал, – в голосе прозвучала горечь, которую я не смогла сдержать.
Алина прищурилась. Она знала как мне нравится наш красавец-хирург, и уже давно.
Он был уже несколько лет в состоянии «скоро разведемся» со своей женой. И все никак.
Его жена была потрясающей – умной, яркой. И я ни в коем случае не собиралась лезть и портить им жизнь.
Это была твердая, незыблемая позиция, мой личный этический кодекс.
Поэтому страдала молча, тихо и больно. Сердцу, как известно, не прикажешь. Оно жило по своим законам, глупым и упрямым.
Конец рабочего дня выдался тяжелым. Собралась, закрыла кабинет, нажала кнопку лифта, и когда двери разъехались, внутри уже стоял Решетников. Кивнул коротко, почти формально.
Это были самые долгие пять этажей в моей жизни!
Хотелось сказать что-то легкое, о работе, о погоде, но боялась, что голос дрогнет, выдаст все.
Лифт мягко остановился, и мы вышли в вестибюль основного входа почти синхронно.
Мы направились к выходу, и в этот момент у него в кармане зазвонил телефон. Он замедлил шаг, достал трубку, и я невольно увидела подсвеченный экран. Яркая, счастливая фотография – он, она на фоне гор.
Сердце резко, болезненно сжалось.
– Алло, заюш, – сказал он, и его голос, всегда такой сдержанный и профессиональный на работе, мгновенно наполнился теплой, домашней мягкостью, которую я слышала лишь краем уха раньше. – Да, уже выхожу. Купил, помню. Клубничный, твой любимый. Через двадцать минут буду.
Я ускорила шаг, стараясь не слышать продолжения, маскируя свой побег под естественную спешку.
Главное – дойти до машины. Сесть. И можно будет, наконец, выдохнуть, дать выход чувствам, которые нельзя было показывать миру.
Я почти подбежала к своей скромной иномарке, роясь в сумке в поисках ключей, и вдруг замерла.
Прямо рядом, в паре метров от моей машины, стоял длинный черный «Мерседес» представительского класса.
И, облокотившись на его крыло, со скрещенными на груди руками, стоял Мельников.
Он явно ждал меня.
Сердце, еще не оправившееся от предыдущего удара, совершило новый кульбит. И ухнуло куда-то в пятки
Черт, черт! Это точно попадос!
4
Мельников выглядел каким-то уставшим.
Не благородной усталостью делового человека, а скорее внутренней, накопленной.
Слегка ссутулился, в уголках глаз собрались тонкие, напряженные лучики морщин, а взгляд был расфокусирован, устремлен куда-то в асфальт у своих ног.
Казалось, он чем-то встревожен, озабочен.
Стоило мне приблизиться, он мгновенно это уловил. Голова резко поднялась, взгляд нашел меня, сфокусировался и прояснился.
Он оттолкнулся от крыла машины и пошел мне навстречу.
Походка у него была быстрая, уверенная, но неспешная. По пути его пальцы, будто на автомате, потянулись к узлу галстука, поправили его, вернули безупречную симметрию.
Он остановился передо мной на почтительной дистанции, и легкая, едва уловимая улыбка коснулась его губ. Не радостная, а скорее деловая, вежливая.
– Добрый вечер, Людмила Дмитриевна, – произнес он, и его голос прозвучал ровно, почти тепло.
Меня на секунду охватило странное ощущение. Утром, при нашей встрече, мы не представлялись.
Навел обо мне справки. Ну, конечно!
В этом не было ничего угрожающего – лишь холодная констатация его возможностей и его подхода.
– Евгений Степанович, – кивнула я в ответ, давая понять, что правила его игры мне ясны.
Он оценивающе, чуть прищурившись, посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на уважение.
Из «Мерседеса» вышел один из его амбалов.
Удивительно, где он брал их всех на одно лицо – этакий типаж: фигура шкафа, квадратная челюсть, короткая стрижка, взгляд, пустой и при этом невероятно сосредоточенный.
Он молча встал чуть поодаль, сложив руки перед собой, превратившись в часть пейзажа, в живой столб.
– Мне нужна ваша помощь, – сразу перешел к делу Мельников, без лишних сантиментов. – И боюсь, дело срочное. Проедем, пожалуйста, со мной?
Я слегка опешила. Вот так просто? «Мне от вас кое-что надо, садись в машину, погнали»? Я вздернула брови, пытаясь сохранить на лице маску безразличия.
– Боюсь, мама с папой меня учили с детства не садиться в чужие машины, – сказала я.
Он не оценил мой юмор. Точнее, мою тревогу, завуалированную под шутку. В его серых глазах ничего не дрогнуло. Он лишь дал мне понять, что время на подобные словесные игры полностью истекло.
– Вы можете поехать на своей машине вслед за мной, – сразу же нашелся он, не дрогнув ни единым мускулом на лице.
Предложение звучало как уступка, как проявление уважения к моим условностям. Но это была иллюзия выбора.
То, как он это произнес – четко, не оставляя пространства для обсуждения, – говорило само за себя. Отказ просто не рассматривался.
И я отчего-то понимала, что отказывать ему действительно нельзя. Не из-за открытой угрозы, ее не было. А из-за того незримого давления обстоятельств, которое он олицетворял.
Я медленно кивнула.
– Хорошо, – сказала коротко. – Я последую за вами.
Мельников ответил кивком, сдержанным и деловым.
Он повернулся и жестом указал своему немому спутнику садиться в машину. Тот моментально ожил, бросился открывать заднюю дверцу для шефа.
Мельников скрылся в темном интерьере салона, даже не оглянувшись, чтобы удостовериться, что я согласилась. Он был уверен. Абсолютно.
Я пошла к своему скромному автомобилю.
Руки слегка дрожали, когда я вставляла ключ в замок зажигания. В зеркале заднего вида я видела, как черный мерседес плавно тронулся с места и, не включая поворотников, вырулил на проезжую часть. Он не прибавил скорость, явно давая мне время подъехать.
– Во что я, черт возьми, вляпалась? – прошептала я сама себе.
Заведя мотор, я глубоко вздохнула. В голове метались обрывочные мысли, но ни одна не складывалась в логичную картину.
Было только одно ясное ощущение ловушки, которая тихо и мягко захлопнулась.
Оставалось только следовать за темным силуэтом впереди, туда, куда он везет. На своей машине, но уже совсем не по своей воле.
Я пристроилась за ним, держа дистанцию.
Мерседес вел меня, покидая шумные проспекты и сворачивая в тихие, охраняемые кварталы.
Мы миновали кованые ворота с незаметным постом охраны и въехали на территорию, больше напоминающую парк.
В свете фонарей мелькали аккуратные газоны и контуры других особняков, утопающих в темноте.
Наконец, черный автомобиль плавно остановился у подъезда одного из таких домов – не вычурного дворца, но строгого, солидного здания из темного кирпича, с высокой остекленной дверью и минималистичными линиями архитектуры.
Я припарковалась рядом. Мельников уже вышел и, не дожидаясь меня, направился к входу.
Его амбал вышел из-за руля и занял позицию у машины, его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по мне.
Он, что, привез меня к себе домой?
Евгений Степанович обернулся на пороге, видя мою заминку.
– Прошу, – сказал он просто, открывая дверь.
Я шла, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. В голове пронеслись обрывки криминальных сводок и триллеров. Я – в частном владении могущественного и встревоженного человека, окруженная его людьми. Что он может замышлять?
Но холодная, логичная часть сознания тут же возразила: при таком количестве свидетелей, при том, что мой автомобиль стоит на его территории с записанными на камеру номерами, открытое насилие – абсурд.
Это был слабый луч здравого смысла, но я ухватилась за него.
Отказываться и бежать сейчас, когда мы дошли до этой точки, казалось еще более опасным и глупым. Страшно было капец, но я шла.
5
Внутри в доме пахло теплым запахом дорогой древесины. Интерьер был безупречно минималистичным: светлые стены, несколько картин в тонких рамах, дорогой, но не кричащий паркет. Ничего лишнего, но и ничего уютного.
Он жил здесь, но это как будто не было жильем в полном смысле – скорее, идеально обустроенным пространством для существования.
Мельников сбросил пальто на ближайший стул и двинулся по широкому коридору. Я последовала за ним, звук своих шагов по дереву слышала слишком громко.