Жизнь-в-сновидении. Посвящение в мир магов

Все права зарезервированы, включая право на полное или частичное воспроизведение в какой бы то ни было форме.

Being-in-Dreaming

An Initiating into the Sorcerers’ World

© 1991 by Florinda Donner

Опубликовано с согласия HarperOne, подразделения Harper Collins Publishers, Inc.

© ООО Книжное издательство «София», 2024

От автора

Мой первый контакт с миром магов был, как мне тогда казалось, событием скорее случайным. В июле 1970 года я встретила в Северной Мексике группу людей, которые оказались строгими последователями магической традиции, возникшей еще во времена индейцев доколумбовой Мексики.

Эта встреча стала для меня воистину судьбоносной. Она ввела меня в совершенно иной мир, – мир, который существует одновременно с нашим. Взаимодействуя с этим миром, я провела двадцать лет своей жизни. В этой книге описано, как началось мое вовлечение в этот мир и как оно стимулировалось и направлялось магами, принявшими на себя ответственность за мое пребывание в нем.

Самой яркой фигурой среди них была женщина, которую звали Флоринда Матус. Она была моим учителем и советчиком. Она же оказалась человеком, который вручил мне дар любви и силы – свое имя, Флоринда.

Называть их магами – это не моя прихоть. «Brujo» или «bruja», что значит колдун или ведьма, – это испанские слова, которыми обозначаются мужчина или женщина, занимающиеся шаманской практикой. Я всегда возмущалась особым дополнительным оттенком этих слов. Но маги сами успокоили меня, раз и навсегда объяснив, что «магия» означает нечто совершенно абстрактное: способность, которую развили некоторые люди для расширения пределов обычного восприятия. В таком случае абстрактная характеристика магии автоматически исключает какие-либо позитивные или негативные оттенки названий, используемых для обозначения занимающихся практикой магии людей.

Расширение пределов обычного восприятия – это концепция, возникшая из веры магов в то, что наши возможности выбора в жизни ограничены вследствие того, что они определяются социальной средой. Маги уверены, что социум устанавливает для нас перечень возможностей выбора, а мы сами довершаем сделанное, – принимая только эти дозволенные варианты выбора, мы сами устанавливаем пределы нашим практически беспредельным возможностям.

К счастью, говорят они, это ограничение относится лишь к нашей социальной стороне и не касается другой, практически недоступной стороны, которая не находится в сфере обычного сознания. Потому главные усилия магов направлены на раскрытие этой стороны. Они осуществляют это посредством разрушения непрочного, но весьма устойчивого щита человеческих представлений о том, что собой представляют люди и чем они могут быть.

Маги считают, что в нашем мире обычных дел есть люди, которые в поисках других видов реальности проникают в неизвестное. Они утверждают, что идеальными последствиями таких проникновений должна стать способность приносить из такого поиска энергию, необходимую для превращения и для отделения себя от заранее определенной реальности. Но, к сожалению, – утверждают они, – такие попытки являются ментальными усилиями. Очень тяжело измениться только под влиянием новых мыслей или новых идей.

Одной из вещей, усвоенных мною в мире магов, было то, что, не уходя из мира и не причиняя самим себе боли в этом процессе, маги действительно решают изумительную задачу по разрушению соглашения, которым определяется реальность.

Глава 1

После посещения обряда крещения ребенка моих друзей в Ногалесе, штат Аризона, мне захотелось поехать в Мексику. Когда я покидала дом моей подруги, одна ее гостья, которую звали Делия Флорес, попросила меня довезти ее до Эрмосильо.

Это была смуглая, среднего роста и крепкого сложения женщина средних лет, величественно-крупная, с заплетенными в толстую косу прямыми черными волосами. Ее темные сверкающие глаза освещали умное, все еще слегка по-девичьи округлое лицо.

Уверенная в том, что она мексиканка, живущая в Аризоне, я спросила ее, не нужна ли ей туристская карточка для въезда в Мексику.

– Зачем мне туристская карточка для въезда в собственную страну? – резко ответила она, расширив глаза в преувеличенном удивлении.

– Судя по вашим манерам и акценту, я решила, что вы из Аризоны, – сказала я.

– Мои родители были индейцами из Оахаки, – объяснила она. – Но я – ладина.

– Что такое ладина?

– Ладинос – это хитрые индейцы, которые выросли в городе, – разъяснила она.

В ее голосе послышалось удивившее меня странное волнение, но она тут же добавила:

– Они приняли путь белого человека и настолько преуспели в этом, что теперь могут превратить свой путь во что угодно.

– Тут нечем гордиться, – сказала я осуждающе. – Несомненно, это не слишком лестно для вас, миссис Флорес.

Сокрушенное выражение на ее лице сменилось широкой улыбкой.

– Возможно, это правда, но это правда для настоящего индейца или настоящего белого, – сказала она нахально. – Сама я совершенно удовлетворена существующим положением вещей.

Она наклонилась ко мне и добавила:

– Зови меня Делия. Я чувствую, что мы с тобой станем друзьями.

Не зная, что сказать, я сосредоточилась на дороге. Мы ехали в молчании до пункта проверки. Пограничник попросил меня предъявить туристскую карточку, но ничего не сказал Делии. Казалось, он не замечает ее – они не обменялись ни единым словом, ни единым взглядом. Когда я попыталась обратиться к Делии, она повелительно остановила меня предупреждающим жестом руки, после чего пограничник вопросительно посмотрел на меня. Я ничего не сказала, и он пожал плечами и пропустил нас.

– Как получилось, что пограничник не потребовал твоих документов? – спросила я, когда мы отъехали от пограничного пункта.

– Он знает меня, – солгала она. Я поняла, что она лжет, и она разразилась бесстыдным хохотом. – Я думаю, что напугала его и он не отважился обратиться ко мне, – солгала она опять. И снова засмеялась.

Я решила сменить тему разговора, лишь бы только предотвратить нагромождение ее лжи. Я стала говорить о злободневных делах, связанных с текущими событиями, но большей частью мы ехали в молчании. Это было довольно комфортное и не очень натянутое молчание; оно походило на пустыню, окружающую нас, – такое же просторное, застывшее и странно успокаивающее.

– Где мне вас высадить? – спросила я, когда мы въехали в Эрмосильо.

– В деловом центре, – ответила она. – Я всегда останавливаюсь в одной и той же гостинице, когда приезжаю в этот город. Я хорошо знаю владельцев и уверена, что смогу договориться, чтобы ты поселилась в гостинице за ту же плату, что и я.

Я с благодарностью приняла ее предложение.

Гостиница была старой и запущенной. Окна комнаты, которую мне дали, выходили на пыльный внутренний дворик. Двуспальная кровать с пологом на четырех столбиках и массивный старомодный туалетный столик сокращали пространство комнаты до размеров, вызывающих мысли о клаустрофобии. В номере была маленькая ванная, но ночной горшок все-таки стоял под кроватью. Он составлял пару с фарфоровым прибором для умывания, установленным на туалетном столике.

Первая ночь была ужасной. Я спала урывками и в своих снах ощущала шорохи и тени, пересекающие стены. Призраки предметов и ужасных животных появлялись из-за мебели. Бледные и призрачные люди то и дело материализовывались из углов.

На следующий день я объехала город и его окрестности, а ночью, хотя и была утомлена, попыталась бодрствовать. Когда в конце концов мне удалось уснуть, я в ужасном кошмаре увидела темное амебообразное создание, крадущееся ко мне от изножья кровати. Радужные щупальца высовывались из его кавернозных пор. Когда существо наклонилось надо мной, я слышала, как оно тихо вздыхает, издавая короткие скрипящие звуки, которые превращались в хрипы.

Мои вопли заглушались его радужными нитями, затягивающимися вокруг моей шеи. Создание, как я откуда-то знала, было женщиной. Когда тварь навалилась на меня сверху и стала душить, все вокруг почернело.

Этот неопределимый во времени момент между сном и бодрствованием был в конце концов прерван настойчивым стуком в мою дверь и озабоченными голосами постояльцев гостиницы, раздававшимися из холла. Я включила свет и пробормотала через дверь какие-то извинения и объяснения.

Моя кожа все еще ощущала кошмар как липкий пот, и я пошла в ванную. Посмотрев в зеркало, я едва сдержала крик. Красные линии, пересекающие мое горло, и равномерно распределенные красные точки, сбегающие вниз по груди, выглядели как незаконченная татуировка. В безумном страхе я упаковала свои сумки. Было три часа ночи, когда я вышла в пустынный вестибюль, чтобы заплатить по счету.

– Куда это ты собралась в такое время? – спросила меня Делия Флорес, появляясь из двери позади конторки. – Я слышала о твоем кошмаре. Ты взбудоражила всю гостиницу.

Я так обрадовалась, увидев ее, что обняла ее и зарыдала.

– Ну, ну, не плачь, – бормотала она успокаивающе, поглаживая мои волосы. – Если хочешь, можешь спать в моей комнате. А я буду охранять тебя.

– Ничто в этом мире не заставит меня остаться в этой гостинице, – сказала я. – Я возвращаюсь в Лос-Анджелес сию же секунду.

– У тебя часто бывают кошмары? – спросила она небрежно, подводя меня к потрескавшейся старой кушетке в углу.

– Время от времени. Всю жизнь я страдаю от ночных кошмаров, – ответила я. – И в каком-то смысле даже привыкла к ним. Но в эту ночь все было не так. Это был самый реальный, самый жуткий кошмар, который мне пришлось пережить.

Она бросила на меня оценивающий долгий взгляд и затем сказала, лениво растягивая слова:

– Ты хотела бы избавиться от своих кошмаров? – Говоря это, она украдкой бросила взгляд через свое плечо в направлении двери, как если бы кто-то мог оттуда нас подслушивать. – Я знаю кое-кого, кто действительно может помочь тебе.

– Конечно, я бы не отказалась, – прошептала я, снимая шарфик с шеи, чтобы показать ей красные отметины. Я рассказала ей в деталях о своем кошмаре. – Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? – спросила я.

– Выглядит достаточно серьезно, – произнесла она, внимательно исследуя линии, проходящие поперек моей груди. – Тебе действительно не следует уезжать до тех пор, пока ты не встретишься с целительницей, о которой я говорила. Она живет где-то в ста милях к югу отсюда. Всего около двух часов езды.

Меня очень обрадовала возможность встретиться с целительницей. С самого рождения я пользовалась подобными услугами в Венесуэле. Как только я заболевала, мои родители вызывали врача, а сразу после его ухода наша домоправительница-венесуэлка укутывала меня и вела к целителю. Когда я стала старше и не хотела больше лечиться у знахаря – никто из моих друзей не делал этого, – она убеждала меня, что нет никакого вреда в том, что будешь защищена дважды. Привычка настолько крепко укоренилась во мне, что когда я переехала в Лос-Анджелес, то, заболевая, встречалась как с врачом, так и с целителем.

– Ты думаешь, она примет меня сегодня? – спросила я.

Увидев непонимание на ее лице, я напомнила, что уже воскресенье.

– Она примет тебя в любой день, – заверила меня Делия. – Почему бы тебе просто не подождать здесь, и мы сейчас же отправимся к ней. Мне хватит и минуты, чтобы собрать вещи.

– С какой стати ты сворачиваешь со своего пути, чтобы помочь мне? – спросила я, придя в замешательство от ее предложения. – Ведь я для тебя совершенно незнакомый человек.

– Совершенно верно! – воскликнула она, поднимаясь с кушетки. Она снисходительно взглянула на меня, как будто чувствовала возникшие у меня сомнения. – Что может быть лучше? – задала она риторический вопрос. – Помочь совершенно незнакомому человеку – это безрассудное действие или акт большого самообладания. Мой случай – последнее.

Не зная, что сказать, я не нашла ничего лучшего, как уставиться в ее глаза, которые, казалось, воспринимали мир с изумлением и любопытством. В ней было что-то странно успокаивающее. Дело было не только в том, что я доверяла ей, – мне казалось, что я знакома с ней всю жизнь. Я чувствовала существующую между нами связь и близость.

Она исчезла за дверью, чтобы взять свои вещи, а я связывала и закрепляла багаж в автомобиле. Мне не хотелось оказаться в затруднительном положении, проявив дерзость, что так много раз случалось прежде. Но какое-то необъяснимое любопытство удержало меня, несмотря на хорошо знакомое ноющее чувство тревоги.

Я прождала около двадцати минут, как вдруг из двери за конторкой клерка вышла женщина, одетая в красный брючный костюм и туфли на платформе. Она задержалась под лампой. Обдуманным движением она откинула назад свою голову так, что локоны ее белокурых волос замерцали на свету.

– Ты не узнала меня, не так ли? – Она весело улыбнулась.

– Это на самом деле ты, Делия? – воскликнула я, уставившись на нее с раскрытым ртом.

– Ну а как ты думала?

Все еще посмеиваясь, она шагнула со мной на тротуар по направлению к моей машине, припаркованной перед гостиницей. Она швырнула свою корзину и вещевой мешок на заднее сиденье моего маленького автомобиля с откидным верхом, затем села рядом со мной и сказала:

– Целительница, к которой я тебя везу, говорит, что только очень молодой и очень старый человек могут позволить себе выглядеть вызывающе.

Прежде чем я успела напомнить ей, что к ней не относится ни то, ни другое, она призналась мне, что она значительно старше, чем кажется. Ее лицо сияло, когда она повернулась ко мне и воскликнула:

– Я напяливаю это обмундирование, потому что люблю поражать моих друзей!

Имела она в виду меня или целительницу, она не сказала. Конечно же, я была поражена. И это касалось не только ее нарядов, которые сильно отличались по стилю, – изменилась вся ее манера поведения. Не осталось и следа от надменной, настороженной женщины, которая приехала со мной из Ногалеса в Эрмосильо.

– Это будет самое очаровательное путешествие, – произнесла она, – особенно если мы откинем верх. – Ее голос звучал счастливо и мечтательно. – Я обожаю путешествовать ночью в машине с откинутым верхом.

Я охотно выполнила ее пожелание. Было почти четыре часа утра, когда мы оставили позади Эрмосильо. Испещренное звездами небо, неяркое и черное, казалось самым высоким из тех, что мне приходилось видеть. Я ехала быстро, хотя казалось, что мы вообще не движемся. В свете фар без конца появлялись и исчезали шишковидные силуэты кактусов и мескитовых деревьев. Казалось, что они все были одной формы, одного размера.

– Я упаковала с собой несколько сладких булочек и полный термос чампуррадо, – сказала Делия, доставая свою корзину с заднего сиденья. – Утро наступит до того, как мы доберемся до дома целительницы.

Она налила мне полчашки густого горячего шоколада, приготовленного с маисовой мукой, и накормила рулетом по-датски, давая мне кусочек за кусочком.

– Мы проезжаем через волшебную страну, – сказала она, прихлебывая восхитительный шоколад. – Волшебную страну, населенную людьми-воинами.

– Что это за люди-воины? – спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало снисходительно.

– Яки, народ Соноры, – сказала она и замолчала, как бы оценивая мою реакцию. – Я восхищаюсь индейцами яки, потому что они постоянно воевали, – продолжала она. – Сначала испанцы, а затем мексиканцы – не далее как в 1934 году – испытали храбрость, хитрость и безжалостность воинов яки.

– Я не в восторге от войны или от воинственных людей, – сказала я.

Затем, чтобы оправдать свой резкий тон, я объяснила, что происхожу из немецкой семьи, которая была разлучена войной.

– У тебя другой случай, – заключила она. – У тебя не было идеалов свободы.

– Минутку! – возразила я. – Именно потому, что я поддерживаю идеалы свободы, я нахожу, что война так отвратительна.

– Мы говорим о двух различных видах войны, – настаивала она.

– Война есть война, – заметила я.

– Ваш вид войны, – продолжала она, не обращая внимания на мое замечание, – ведется между двумя братьями, которые оба – правители, сражающиеся за власть. – Она наклонилась ко мне и настойчивым шепотом добавила: – Тот вид войны, о котором говорю я, ведется между рабами и хозяевами, которые думают, что люди – их собственность. Заметила разницу?

– Нет, – упрямо настаивала я и повторила, что война – это война, независимо от причин.

– Я не могу согласиться с тобой, – сказала она, громко вздохнув и откинувшись назад на своем сиденье. – Возможно, причина наших философских разногласий в том, что мы вышли из различных социальных реальностей.

Удивленная выбранными ею словами, я автоматически сбросила скорость. Мне не хотелось показаться грубой, но слушать ее концептуальные академические разглагольствования было настолько нелепо и неожиданно, что я ничего не могла с собой поделать и расхохоталась.

Делия не обиделась. Она с улыбкой глядела на меня, оставаясь вполне довольной собой.

– Если ты хочешь понять то, о чем я говорю, тебе нужно изменить восприятие.

Она высказала это настолько серьезно и одновременно настолько доброжелательно, что я почувствовала себя пристыженной за свой смех.

– Ты можешь даже извиниться за то, что смеялась надо мной, – добавила она, словно прочитав мои мысли.

– Действительно, я хочу извиниться, Делия, – произнесла я, искренне осознав это. – Я ужасно сожалею о моей грубости. Я была так удивлена твоими формулировками, что просто не знала, как себя вести.

Я бросила на нее быстрый взгляд и добавила сокрушенно:

– Потому и рассмеялась.

– Я не имела в виду социальные оправдания твоего поведения, – сказала она, дернув от досады головой. – Я имела в виду оправдание из-за непонимания положения человека.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказала я с тревогой и почувствовала, как ее глаза сверлят меня насквозь.

– Как женщина, ты должна понимать это положение очень хорошо, – произнесла она. – Ты была рабыней всю свою жизнь.

– О чем ты говоришь, Делия? – спросила я в раздражении от ее дерзости, впрочем, сразу смягчилась, подумав, что бедная индианка, несомненно, имела невыносимого мужа-тирана. – Поверь мне, Делия, я совершенно свободна. Я делаю что хочу.

– Ты можешь делать, что тебе нравится, но ты все равно не свободна, – настаивала она. – Ты – женщина, а это автоматически означает, что ты во власти мужчины.

– Я не нахожусь ни в чьей власти, – воскликнула я.

То ли мое голословное утверждение, то ли тон моего восклицания, не знаю, вызвали у Делии взрыв грубого хохота. Она смеялась надо мной так же безжалостно, как до этого я над ней.

– Кажется, ты в восторге от своего реванша, – раздраженно заметила я. – Теперь твой черед смеяться, не так ли?

– Это совсем не одно и то же, – произнесла она, внезапно став серьезной. – Ты смеялась надо мной, ощущая свое превосходство. Раб, который говорит как господин, всегда восхищается господином в этот момент.

Я попыталась прервать ее и сказать, что у меня и в мыслях не было думать о ней как о рабыне, а о себе как о госпоже, но она проигнорировала мои попытки. Все так же серьезно она сказала, что причина ее смеха надо мной заключалась в том, что я заплатила женской природе своей глупостью и слепотой.

– Что с тобой, Делия? – спросила я в недоумении. – Ты умышленно меня оскорбляешь?

– Конечно, – с готовностью согласилась она и захихикала, оставаясь совершенно безразличной к нарастающему во мне раздражению. Она звучно шлепнула меня по колену. – А что касается моего поведения, – продолжала она, – то оно вызвано тем, что ты даже не отдаешь себе отчета в очевидном факте: раз ты женщина, значит, рабыня.

Собрав все терпение, на которое была способна, я сказала Делии, что она не права.

– В наши дни никто не является рабом.

– Женщины – рабыни, – настаивала Делия. – Мужчины порабощают женщин. Мужчины затемняют рассудок женщины. Их желание поставить на женщинах клеймо как на своей собственности затуманивает наш разум, – заявила она. – Этот туман висит на наших шеях, как ярмо.

Мой непонимающий взгляд вызвал у нее улыбку. Сложив на груди руки, она откинулась на сиденье.

– Секс затуманивает разум женщин, – добавила она мягко, но настойчиво. – Женщины так основательно заморочены, что даже не могут рассмотреть возможность того, что их низкий статус в жизни является прямым следствием сексуального воздействия на них.

– Это самое нелепое из того, что я когда-нибудь слышала, – произнесла я.

Затем довольно тяжеловесно, в пространной осуждающей речи я затронула социальные, экономические и политические причины низкого статуса женщины. Довольно долго я рассказывала об изменениях, которые произошли в последние десятилетия. О том, как женщины преуспели в своей борьбе против мужского господства. Раздраженная насмешливым выражением ее лица, я не смогла удержаться от замечания, что ее предубеждение, несомненно, проистекает из собственного опыта, из ее собственных перспектив на будущее.

Все тело Делии сотрясалось от едва сдерживаемого хохота. Сделав усилие, чтобы взять себя в руки, она сказала:

– Реально ничто не изменилось. Женщины остаются рабами. Рабыни, которые получили образование, заняты сейчас выяснением истоков направленного против женщин социального и политического насилия. Ни одна из рабынь, однако, не может сосредоточить внимание на корне своего рабства – половом акте, если только он не заключается в изнасиловании или не связан с другими формами физического насилия.

Слабая улыбка разомкнула ее губы, когда она сказала, что верующие мужчины, философы, а также мужчины от науки в течение веков утверждали и, конечно, продолжают утверждать, что мужчины и женщины должны следовать биологическому, Богом данному императиву, обязывающему их поступать в соответствии с их сексуальными репродуктивными возможностями.

– Мы были поставлены в условия, заставляющие верить, что секс – это хорошо для нас, – подчеркнула она. – Эта берущая начало от рождения вера делает нас неспособными правильно поставить вопрос.

– И что это за вопрос? – спросила я, с трудом сдерживая смех, вызванный ее нелепыми убеждениями.

Казалось, Делия меня не слышит. Она молчала так долго, что мне показалось, будто она задремала, так что я вздрогнула, когда она произнесла:

– Вопрос, который никто не отваживается задать: что делать нам, женщинам, чтобы занять соответствующее положение?

– В самом деле, Делия, – воскликнула я в притворном испуге.

– Затуманенность разума женщин настолько тотальна, что мы готовы касаться всех других вопросов нашего положения, за исключением того, который и является причиной, – заявила она.

– Но, Делия, мы не можем жить без секса, – засмеялась я. – Что случится с человеческим родом, еcли мы не…

Повелительным жестом руки она прервала и мой вопрос, и мой смех.

– В настоящее время женщины, подобные тебе, подражают мужчинам в своем рвении относительно равенства, – сказала она. – Женщины имитируют мужчин в такой доходящей до абсурда степени, что секс, которым они занимаются, не имеет никакого отношения к рождению человека. Они приравняли свободу к сексу, даже не рассматривая, что секс дает для их физического и эмоционального здоровья. Мы подверглись настолько основательному внушению, что твердо верим: секс является для нас благом.

Она подтолкнула меня локтем, а затем, пародируя декламацию, стала нараспев импровизировать:

– Секс – благо для вас. Он доставляет удовольствие. Он необходим. Он смягчает депрессии, репрессии и фрустрации. Он исцеляет головную боль, низкое и высокое кровяное давление. Он заставляет исчезнуть прыщи. Он вызывает рост вашей груди и бедер. Он регулирует менструальный цикл. Короче говоря, секс – это фантастика! Он полезен для женщин. Каждый подтвердит это. Каждый порекомендует.

Она остановилась на мгновение, а затем завершила с нарочитой актерской выразительностью:

– Каждый день сношаться – к врачам не обращаться[1].

Я нашла ее представление ужасно смешным, но потом внезапно отрезвела, когда вспомнила, что семья и друзья, включая нашего семейного врача, советовали то же самое, правда, не так грубо, – в качестве средства от всех подростковых хворей, которые у меня были. Врач утверждал, что, когда я выйду замуж, у меня будут регулярные менструальные циклы. Я наберу вес. Я буду лучше спать. Мой характер станет мягче.

– Я не вижу ничего плохого в желании секса и любви, – произнесла я, защищаясь. – Когда бы я ни занималась этим, мне всегда очень нравилось. И никто не затуманивал мой разум. Я свободна! Я выбираю, кого хочу и когда хочу.

В темных глазах Делии сверкали искры веселья.

– Выбор тобою партнера никоим образом не меняет того факта, что тебя трахали.